Глава 54
В конце девятого года правления Нинъу, когда уже приближался Новый год, случилось новое горе — скончалась Вдовствующая императрица Се.
Ходили слухи, что после заточения в дворце Тайчэнь она заболела. Лекари сменяли друг друга у ее ложа, но спасти не смогли.
— ...Но я слышала, что Императрицу не болезнь сразила, — шептались служанки, — а уморили голодом! После казни рода Се она отказалась говорить с императором и объявила голодовку. А он заявил: "Если матушка избрала пост для очищения духа, надлежит уважать ее волю", — и велел подавать лишь глоток пищи в день...
— Кхм! — Чжан Юань прервал их, появившись во дворе. — Разве вы не видите эти красные фонари? Немедленно снимите!
Кончина Императрицы объявилась общенациональным трауром. Сто дней подряд простолюдинам предписывалось носить белые одежды, запрещались увеселения, свадьбы и праздники. Новый год отменялся.
После падения клана Се особняк Сюй опустел. Раньше толпы просителей осаждали ворота, а подарки не заканчивались. Теперь же передний двор был пустынен.
При дворе министра Сюй после разгрома партии Се стали избегать. Его учеников либо перевели в дальние земли, либо лишили должностей. Как рассказывал привратник, даже паланкин князя Жуя, который обычно проезжал мимо ворот особняка Сюй, вдруг изменил маршрут — предпочёл сделать крюк, лишь бы не заворачивать в переулок. Боялся, как бы кто не подумал, будто он наведывается к ним.
Видя, что ветер переменился, министр Сюй распорядился закрыть ворота для гостей. При дворе он стал молчаливым, сдержанным к речам, лишь исправно исполнял обязанности, ступая осторожно. Пару недель назад пришли чиновники опечатать несколько семейных лавок семьи Сюй — из-за этого между госпожой Цзян и хозяином дома вышла перепалка.
Господин указал на госпожу Цзян и прорычал:
— Хуаян! Да у тебя, видно, *сердце медведя и желчь барса! Ты хоть понимаешь, что за торговлю солью без разрешения нас всех могут казнить до последнего в роду?!
* «Сердце медведя и желчь барса» — калька с китайской идиомы 吃了熊心豹子胆 (досл. «съесть медвежье сердце и барсову желчь»), передающая бесстрашие/наглость.
Из комнаты донеслись всхлипывания госпожи Цзян:
— Разве я не знаю? Но вы, господин, в доме не бываете — вам неведомо, сколько серебра уходит в месяц на прокорм сотен ртов в усадьбе Сюй!
— Ты!.. — Господин взмахнул рукавом и тяжело вздохнул.
В конце концов дело как-то уладили, но все лавки пришлось закрыть. Теперь из имущества семьи Сюй остались лишь столичный ресторан и несколько загородных особняков.
После смерти госпожи Се бразды правления снова перешли к старшей ветви семьи. Госпожа Ю, происходившая из военного рода, была известна своей скупостью. Возглавив хозяйство, она тут же урезала расходы всех семейных ветвей, заявив:
— Хозяев в усадьбе — раз-два и обчёлся. К чему эта толпа прислуги? Чжан Юань, немедленно избавься от всей этой показухи!
В результате больше половины слуг продали или отпустили. Если раньше у каждого члена семьи было по десятку слуг, теперь осталось двое-трое.
У задних ворот усадьбы Бию рыдала, всхлипывая. Среди служанок, выставленных на продажу, оказалась и она. Хоть девушка была вспыльчивой, но добрая и простодушная, я всегда относился к ней как к младшей сестре. Однако теперь главной в доме была госпожа Ю — никто не смел перечить ей, и я не смог защитить Бию.
Запертый во внутреннем дворе, без ценных вещей, я отдалаэ ей лишь свои скромные сбережения. Бию испуганно замотала головой:
— Господин, я не могу принять...
— Возьми. Здесь немного, — сказал я. — Вернёшься на родину — выйди за хорошего человека. Пусть это будет твоим приданым.
Только тогда она взяла деньги, поклонилась и сделала два шага... но вдруг стремительно вернулась:
— Господин... можно я ещё раз расчешу вам волосы?
Я кивнул. Она достала из узелка деревянный гребень и, взяв мои волосы, прошептала:
— У нас на родине, когда расчёсывают волосы, говорят три благословения...
Провела гребнем в первый раз:
— «Первое — богатство и знатность».
Второй раз:
— «Второе — без болезней и бед».
В последний раз её голос дрогнул:
— «Третье — долгих лет жизни»...
Она упала на колени и ударила лбом о землю. Я поспешно поднял её. Бию сквозь слёзы прошептала:
— Я больше не смогу служить вам... Пожалуйста, берегите себя, господин.
Потом она уехала на телеге с другими слугами. Я смотрел на пустующий переулок и думала: возможно, так даже лучше. За пределами столицы — целый мир. Любая судьба лучше, чем гнить в этих стенах...
— Господин, — подошла Билуо, опустив глаза. — Я... никуда не уйду.
Я кивнул:
— Пойдём внутрь.
С того дня рядом со мной осталась лишь Билуо. Спокойная и сдержанная, она не могла заменить резвую Бию, и в покоях воцарилась тишина. Но она служила мне исправно. Да и теперь, когда прислуги в особняке почти не осталось, я — не изнеженная барышня — мог обходиться сам.
В конце месяца я перебрался в покои старшей ветви семьи.
Сюй Чанфэн, ставший главнокомандующим, теперь управлял не только Северной и Южной канцеляриями цзиньвэй, но и двенадцатью военными ведомствами столичного гарнизона. Последнее время он днями и ночами был в лагере — если Император решится на северный поход, Сюй Чанфэн непременно возглавит войска. Он полностью отгородился от дворцовых интриг, погрузившись в военные дела. За те десять дней, что я жил здесь, я ни разу не видел его возвращающимся домой.
Билуо вошла убрать поднос с почти нетронутым обедом:
— Еда оказалась невкусной?
Госпожа Ю, урезая расходы, сократила трапезы хозяев с четырёх блюд и супа до двух. Я покачал головой:
— Нет, просто нет аппетита.
В последнее время меня мучили ночные кошмары, а днём я ел мало. Билуо предложила:
— Может, позвать лекаря?
— Не надо беспокоить людей.
Я всегда был крепкого здоровья, потому не придал значения плохому аппетиту. Билуо не стала настаивать, собрала посуду и вышла.
Я вышел во двор. Джун-эр сейчас должна была заниматься учёбой, и я не хотел отвлекать её — а то, завидев меня, она опять начнёт дурачиться. Зима подходила к концу, приближалась весна, но усадьба по-прежнему казалась безжизненной и холодной, будто десять лет запустения прошли над ней.
Вдруг на аллее я услышал кошачье мяуканье. Оглядевшись, я поднял голову и увидел на дереве пушистого белого кота — того самого, которого держала Джун-эр.
— И-И, И-И, иди сюда, — позвала я, и кот, словно понимая, ответил мне: «Мяу!»
— Слезай же. Что, не можешь?
Не знаю, как он выбрался и забрался так высоко. Кот беспокойно топтался на ветке, явно не решаясь спуститься.
Оглядев пустынный двор, я оценил невысокое дерево.
— Подожди немного, — ласково сказал я, — я тебя достану.
Меня растили как обычного мальчика, и в детстве я лазил по деревьям повыше этого. Закатав рукава, я обхватил ствол и начала подниматься. И-И кружил на толстой ветке, и мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы добраться до него.
— Иди же сюда, — манила я его.
Кот нерешительно подполз, и я схватил его:
— Вот умница.
Прижав его одной рукой, я собрался спускаться, как вдруг пролетела птица. Кот испугался, дико зашипел, вырвался и царапнул меня. Я не удержал его, потерял равновесие и полетел вниз.
— А-а!.. — Я грохнулся на землю, боль пронзила тело. Кот, приземлившись, юркнул в кусты.
Я попытался перевернуться и встать, но сил не было. Я почувствовал резкую боль внизу живота, на лбу выступил холодный пот.
— Э-эй... кто-нибудь... — Я пополз на локтях, чувствуя, как между ног потекла тёплая жидкость. Дрожа, я опустил взгляд: на белых шёлковых штанах расплывалось алое пятно.