Глава 50
Тишина воцарилась между ними.
В этой тишине я почувствовал, как холод разливается от груди по всем конечностям. Прошло неизвестно сколько времени, когда слуга, увидев меня, почтительно окликнул:
— Молодой господин.
Я вздрогнул и нечаянно уронил чашу. Услышав звон, оба мужчины в беседке изменились в лице. По шагам я понял — Сюй Чанфэн выходит.
Лицо Сюй Чанфэна оставалось невозмутимым, в его глубоких глазах не дрогнуло ни единой волны. Лишь когда его рука сжала моё запястье, сила, с которой он сжимал, казалось, могла раздробить кости. Он произнёс всего одно слово:
— Подойди.
Не дав Сюй Яньцину выйти, он увёл меня. Всю дорогу я покорно следовал за ним, мир вокруг расплывался в тумане.
В комнате он отпустил мою руку, и я без сил опустился в кресло.
Сюй Чанфэн подошёл к столу. Даже без единого слова в его молчании читалось раздражение. Я просидел ещё несколько мгновений, прежде чем неуверенно подняться.
— Куда ты идёшь? — спросил он, не оборачиваясь.
— К Второму господину, — ответил я бесстрастно.
Раздался грохот — он смахнул всё со стола. Я уставился на этот беспорядок, мои глаза наполнились слезами, и я повернулся к двери, чтобы уйти, но Сюй Чанфэн быстро подошёл и резко развернул меня.
Мы стояли лицом к лицу.
В его тёмных глазах бушевала ярость.
— ...Ты посмеешь?
С детства я научился читать эмоции людей и покорно принимать удары судьбы — я знал, что послушание помогает избежать лишних страданий. Но сейчас в моей душе впервые поднялась горькая обида.
— Разве не этого вы хотели? — хрипло спросил я.
—...
Сюй Чанфэн молчал, лишь его пальцы всё сильнее сжимали мою руку. Я, задыхаясь, попыталась вырваться, но он резко притянул меня обратно и произнёс низким голосом:
— Ты волен идти куда угодно, но сейчас ты мой! Если осмелишься ступить в другой двор...!
Он грубо сжал моё лицо, и от боли я непроизвольно раскрыл рот — в тот же миг его губы жестоко захватили мои. С тех пор как я вошел в этот дом, он обращался со мной с отеческой нежностью, порою — с супружеской лаской, но никогда прежде не проявлял такой свирепости. В конце концов, он был воином до мозга костей — в его объятиях я не имел ни малейшего шанса вырваться. Лишь когда снаружи раздался тревожный зов:
— Старший господин, Старший господин... — его хватка ослабла.
Зов звучал всё настойчивее. Сюй Чанфэн резко оторвался от меня и рявкнул сквозь зубы:
— Пошёл вон!
Среди трёх молодых господ дома Сюй старший слыл самым мягким в обращении со слугами. Придворный тут же в ужасе подкосился и рухнул на колени, но всё же нашёл в себе силы вымолвить дрожащим голосом:
— Г-господин! Вас требует капитан Ван из патрульного отряда!
В глазах Чанфэна вспыхнул ледяной огонь. На его лбу проступили вены, грудь тяжело вздымалась. Лишь через несколько мгновений он разжал пальцы, впившиеся в меня. Я тут же оттолкнул его изо всех сил, сделал несколько шагов, отчаянно сдерживая подступающие слёзы.
Через некоторое время Сюй Чанфэн, казалось, успокоился.
— Жди меня. - сказал он.
После этого он ушёл и не вернулся до темноты.
Ночью я отослал служанку:
— Молодой господин, разве вы не подождёте Старшего господина?
Раньше, сколько бы ни длилась ночь, я всегда ждал его при свете свечи. Но, признаться, ожидание — тяжёлое испытание. До сих пор я не чувствовал усталости, однако сегодня мне вдруг захотелось просто побыть одному в тишине.
— Пусть молодой господин отдыхает, мы удаляемся. — Я лег на кровать, служанки задули свечи и вышли.
Лишь в третью стражу* я услышал звук шагов.
*третья стража - 23:00 - 01:00
— Старший господин, молодой господин уже спит.
Голос Сюй Чанфэна раздался из темноты:
— Он сегодня ел?
— Ел, но совсем немного. Последние дни у молодого господина совсем нет аппетита.
Вскоре он вошёл в спальню. Я притворился спящим, свернувшись калачиком. Он откинул одеяло, впустив струю холодного воздуха, но сразу же лёг рядом, снова укрыв меня.
Я лежал спиной к нему, делая вид, что сплю. Через некоторое время его руки обняли меня — моё тело напряглось и он сразу понял, что я бодрствую.
— Почему молчишь? — спросил он.
— А если спрошу, — прошептал я, — господин скажет Санси всю правду?
Сюй Чанфэн замолчал. И вдруг я понял — он, возможно, вовсе и не полностью мне доверяет. Или, вернее сказать, Сюй Чанфэн — такой человек, который никогда и никому не открывает сердце по-настоящему. Человек, прошедший путь от полного ничтожества до нынешнего положения, наверняка добивался всего шаг за шагом, с крайней осторожностью и расчётом. Добраться до самого его сердца — задача почти невозможная.
Я раньше думал, что у него ещё остались чувства к госпоже Ло. А теперь понимаю — пусть чувства и остались, но совсем не такие, какими я их себе представлял. Госпожа Ло предпочла уйти в монастырь, лишь бы развестись. Отчасти — ради дочери, но, скорее всего, и потому, что она слишком хорошо знала Сюй Чанфэна. Поняв его до конца, она решила, что лучше уже отпустить и оставить всё как есть — так будет спокойнее для обоих.
Сюй Чанфэн обнял меня сзади и тихо сказал:
— Быть с женой, которая почти годится тебе в дочери, и при этом… быть вынужденным делить её с другими мужчинами…
— Это чувство… — его дыхание обожгло шею. —ты не сможешь понять.
Он был прав — я действительно не мог понять.
К примеру, почему, когда «као» однажды связывается с мужчиной, он уже не может выбросить его из сердца. Даже если прежде они никогда не встречались, или даже если терпеть друг друга не могли, стоит лишь один раз отдаться — и назад дороги уже нет.
Сюй Чанфэн наклонился ко мне. Между нами, в конце концов, кроме этого, и не осталось лишних слов. В любом случае, этот брак изначально не был его желанием. Его помыслы с самого начала не касались любовных дел, но теперь вода уже пролита — что бы ни случилось, назад дороги нет ни для кого.
Утром он уже ушёл. Всё выглядело как обычно, но я знал — что-то изменилось.
Я умылся, а потом развернул свиток с сутрами и дописал оставшееся. После этого госпожа Цзян прислала слугу с сообщением, что у Сюй Цихао прошлой ночью снова поднялась температура, и теперь он капризничает, зовёт меня, чтобы я его успокоил. Я велел приготовить суп, перед выходом оставил весточку слугам из Главного двора и направился в Третий двор, чтобы навестить его.
Как раз когда я проходил мимо сада, кто-то вдруг схватил меня за руку и резко потянул в сторону. Слуга испугался, но, узнав, кто это, тут же замолчал. Сюй Яньцин сделал им знак, и они отступили в сторону.
— Цзиньтин… — позвал он меня. Вид у Сюй Яньцина был нерешительный, словно он долго мучился, прежде чем решился заговорить.
Я медленно вытащил руку из его хватки и опустил взгляд:
— У Второго господина есть ко мне дело?
Он замер, сжал кулаки и сказал:
— Я же знал, ты точно злишься на меня.
Я лишь покачал головой:
— Вы думаете лишнее, я не сержусь. — И собрался уходить, но Сюй Яньцин в панике схватил меня за руку, голос его стал резче:
— Если не злишься, то почему ведёшь себя так, будто злишься?!
Я остановился и оглянулся на него.
— Ты... — Сюй Яньцин, словно больше не мог сдерживаться, выпалил: — Вот теперь ты сам всё увидел — понял, что он за человек, этот Сюй Чанфэн! Как бы ты ни старался, ему до тебя нет дела. Он никогда не будет по-настоящему держать тебя в сердце. В конце концов, он всего лишь обычный человек. Между вами с ним никогда не будет того, что есть между мной и тобой...
Я вдруг перебил его:
— Второй господин, вы правы. Старший господин — обычный человек, и потому не сможет искренне относиться ко мне. — Я поднял глаза и посмотрел на него. — Но если бы я тоже был обычным человеком, разве вы бы тогда стали держать меня в сердце?
Сюй Яньцин остолбенел от моих слов, и какое-то время не мог найти, что ответить.
У меня болезненно сжалось сердце, но рот, казалось, сам продолжал говорить:
— Вы ещё помните, как сами говорили, что я — «као», купленный семьёй Сюй? Что бы вы ни говорили, и для вас, и для двух господ — я всегда оставался просто ценным предметом. Я родом из бедной и презренной семьи, с самого детства меня никто не уважал. Что бы вы ни говорили — я никогда не обижался по-настоящему, потому что куда более унизительные вещи мне говорили в лицо ещё с тех пор, как я был ребёнком.
— Ты же знаешь, всё это было пустой болтовней! — в отчаянии воскликнул Сюй Яньцин, хватая меня за руку.
— А какая разница? — спросил я. — Разве вы сами не понимаете лучше меня, что... в ваших словах всегда была хоть капля правды?
Но дальнейшие объяснения не имели смысла.
В доме Сюй все всё понимали прекрасно, и я тоже отдавал себе отчёт о своём положении. Я ни на кого не держал зла — этот путь я выбрал сам, сам решил выжить, а значит, не имел права жаловаться на будущие невзгоды. Ведь если бы я не вышел замуж в семью Сюй, меня бы просто продали в другой знатный дом.
Сюй Яньцин с покрасневшими глазами смотрел на меня.
— Всё равно, что бы я ни делал, в твоих глазах это будет выглядеть злым умыслом. Мои добрые поступки для тебя — ничто, а все плохие ты запоминаешь до мельчайших деталей. Ладно! Хорошо! Думай, как знаешь! — В гневе он взмахнул рукавом и стремительно удалился.
Я направился в покои Третьего господина, где Сюй Цихао уже сидел, опершись на подушки.
— Санси, — я сел рядом и взял его руку. За последнее время он сильно исхудал, но цвет лица оставался неплохим. Он, казалось, обрадовался мне, но, приглядевшись, спросил:
— Ты... плакал?
— Нет, — я мягко улыбнулся ему. — Я велел приготовить бульон. Выпей, пока горячий.
Болезнь Сюй Цихао то отступала, то возвращалась — сколько бы сутр я ни переписывал для него, ничего не помогало.
В седьмом месяце девятого года правления Нинъу стояла небывалая за пять лет жара. Именно в этот день во дворце произошло важное событие: было пересмотрено дело о смерти Императрицы Чэнь, вдовствующая Императрица Се оказалась под домашним арестом во дворце Тайчэнь, а императорская наложница Се была казнена по приказу императора на месте.