2.
Я стояла у панорамного окна своего пентхауса и смотрела, как внизу, за толстым слоем тонированного стекла, пульсирует Лас-Вегас. Это не было красиво в том смысле, в каком красивы горы или океан. Это было другое — механическая, алчная красота. Высотки «Стрипа» отбрасывали на низкие облака грязновато-золотистое зарево, а неоновые трубки казино «Беладжио» и «Палаццо» горели так ярко, что, казалось, сам воздух пропитан электричеством и запахом разогретого асфальта. Где-то там, внизу, в лабиринте улиц, пьяные туристы спускали последние отпускные, проститутки в обтягивающих платьях цвета фуксии высматривали толстосумов, а таксисты везли очередного дурака, уверенного, что именно сегодня он сорвет джекпот, которого не существует в природе.
Этот город был моим. Не на бумаге, конечно, и не по законам штата Невада. Он был моим в том единственном смысле, который здесь вообще имел значение: по праву силы и по праву выжившего. Кэролайн Делакруз. Вдова. Та самая «Черная Вдова», о которой шепчутся за покерными столами высоких ставок и в прокуренных подсобках стрип-клубов.
Я сделала глоток виски, и на мгновение прикрыла глаза. Пять лет. Целая вечность. Иногда я сама забывала, что когда-то была другой. Что когда-то мои руки не были унизаны кольцами с бриллиантами, а дрожали от страха, сжимая липкий от крови осколок бутылки из-под дешёвого бурбона.
В ту ночь, когда не стало Альфонсо, я едва не захлебнулась в собственной панике. Он лежал на полу гостиной, раскинув руки, и его остекленевшие глаза смотрели в потолок с каким-то тупым удивлением, словно он даже после смерти не мог поверить, что это сделала я — та самая Кэролайн, которую он привык бить по лицу за недоваренный стейк или за то, что она «не так посмотрела» на его дружка. Я простояла над ним, наверное, минуту, просто глядя на тёмную лужу, которая медленно, но верно подбиралась к ножке дорогого кожаного дивана. Потом меня начало трясти. Мелкой, противной дрожью, от которой зуб на зуб не попадал. Я понимала одно: если я сейчас ничего не придумаю, через пару часов сюда заявится кто-нибудь из его шестёрок, и тогда мне конец. Меня не просто убьют — меня разберут на куски и скормят собакам в пустыне.
Я заставила себя отвернуться от трупа и обшарить карманы его пиджака. Ключи от машины, пачка наличных, золотая зажигалка. Телефона не было. Я оглядела комнату — он лежал на журнальном столике, чёрный, массивный, с треснувшим экраном. Альфонсо вечно швырял его в стену, когда проигрывал на скачках. Схватив телефон, я разблокировала его трясущимися пальцами и пролистала список контактов. Франко, Луис, Марко — все эти имена были мне знакомы, все они были такими же отморозками, как и мой муж. Звонить кому-то из них означало подписать себе приговор. А потом я наткнулась на короткое, рубленое имя — «Рейес». Без фамилии, без уточнений. Просто Рейес.
Я вспомнила его. Он пару раз приезжал к Альфонсо домой, и эти визиты разительно отличались от обычных пьяных посиделок с дружками мужа. Рейес не пил дешёвое пиво из банки, он приносил с собой бутылку дорогого виски и пил его медленно, маленькими глотками, из стакана, который сам же и ополаскивал перед тем, как налить. Он не орал, не размахивал руками, не хвастался бабами. Он просто сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и слушал, что ему говорит Альфонсо, изредка кивая или вставляя короткие фразы. Один раз, когда муж вышел в туалет, Рейес посмотрел на меня — я как раз принесла им лёд, — и его взгляд задержался на синяке, который расплывался у меня на скуле. Он ничего не сказал, просто чуть прищурился, а потом отвёл глаза и продолжил крутить в пальцах стакан. Я тогда подумала: «Он знает. И ему плевать». Но теперь, стоя над трупом, я почему-то была уверена, что звонить надо именно ему.
Я нажала вызов. Гудок. Второй. Третий. А потом низкий, с хрипотцой голос, в котором не было ни капли удивления от ночного звонка:
— Слушаю.
Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.
— Мистер Рейес, это Кэролайн Делакруз. У меня... у меня проблема.
Тишина. Я слышала, как он дышит — ровно, размеренно, словно звонили ему не в два часа ночи, а в обеденный перерыв.
— Какая именно проблема? — спросил он, и я уловила в его голосе тень интереса.
Я перевела взгляд на тело Альфонсо, на его неестественно вывернутую руку, на застывшую лужу крови, которая уже начала темнеть по краям, и выдохнула в трубку:
— Мой муж. Он... больше не проблема.
В трубке повисла пауза. Я уже решила, что связь оборвалась или он просто бросил трубку, но потом услышала тихий, короткий смешок. Он прозвучал не зло, не издевательски — скорее, оценивающе. Как будто он только что увидел нечто неожиданное и это ему понравилось.
— Альфонсо мёртв? — уточнил он деловым тоном, каким обычно спрашивают о доставке товара. — Ты уверена?
— Да, — ответила я, и голос мой почти не дрожал. — Я уверена. Я сама его убила.
— Интересно. Чем?
— Осколком бутылки.
Он снова хмыкнул, на этот раз чуть громче.
— Грубо, но эффективно. Адрес знаю, жди. Никому больше не звони. Ничего не трогай. Сядь и не шевелись.
Он отключился, не прощаясь. Я опустила телефон и опустилась в кресло, стоявшее в углу комнаты, подальше от трупа. Сидела и смотрела на Альфонсо, пытаясь понять, что я чувствую. Страх? Да, он был, липкий и холодный, где-то в районе солнечного сплетения. Но под ним пульсировало что-то ещё — что-то похожее на облегчение. Он больше никогда не ударит меня. Никогда не схватит за волосы и не протащит по коридору. Никогда не заставит улыбаться его друзьям, пока они лапают меня под столом.
Через двадцать пять минут в дверь позвонили — негромко, один раз. Я открыла. На пороге стоял Рейес. На нём был дорогой чёрный костюм-тройка, безупречно отглаженная рубашка и галстук, завязанный идеальным виндзорским узлом, словно он не из постели поднялся, а с деловой встречи. За его спиной маячили двое мужчин — крупные, молчаливые, с пустыми глазами. Рейес шагнул внутрь, не спрашивая разрешения, и первым делом посмотрел на меня. Не на труп, не на кровь — на меня. Его взгляд прошёлся по моему лицу, задержался на свежей ссадине на скуле, на распухшей губе, на синяках, которые проглядывали из-под воротника блузки. Он ничего не сказал — просто слегка качнул головой, и в этом движении мне почудилось что-то вроде: «Ну и дурак же был твой муж».
— Показывай, — коротко бросил он.
Я провела его в гостиную. Рейес подошёл к телу, наклонился, внимательно осмотрел рану на шее, потом перевёл взгляд на осколок бутылки, который так и валялся на полу. Он не брезговал, не морщился — смотрел как хирург на операционный стол. Потом выпрямился и обернулся к своим людям, которые замерли у входа.
— В пакет. Ковёр тоже заберём, он испорчен. Полы отмыть так, чтобы даже ультрафиолетом ничего не нашли. Время — сорок минут.
Люди молча кивнули и принялись за работу — быстро, слаженно, без единого лишнего движения. Было видно, что они делали это не в первый раз. Рейес тем временем подошёл к бару, который стоял в углу гостиной, взял бутылку виски — ту самую, которую Альфонсо не успел допить, — и налил себе на два пальца. Сделал глоток, поморщился.
— Дрянь, — прокомментировал он и повернулся ко мне. — Садись.
Я села на край дивана, обхватив себя руками. Он остался стоять, глядя на меня сверху вниз, и в этом не было угрозы — скорее, какое-то холодное, профессиональное любопытство.
— Ты понимаешь, что сейчас произошло? — спросил он, слегка наклонив голову.
— Я убила его, — ответила я тихо.
— Это я уже понял. Я спрашиваю о другом. Ты понимаешь, что ты только что пересекла черту, за которой нет пути назад? Что теперь ты либо станешь кем-то, либо через неделю окажешься там же, где окажется твой муж?
Я подняла на него глаза. В его лице не было ни жалости, ни сочувствия — только трезвый, холодный расчёт. Но именно это меня сейчас и успокаивало. Мне не нужна была жалость. Жалость я получала от Альфонсо каждый раз, когда он бил меня, а потом дарил дешёвое кольцо и говорил: «Прости, детка, я вспылил». Мне нужен был кто-то, кто скажет, что делать дальше.
— Я не хочу умирать, — сказала я.
Рейес усмехнулся — уголок его губ едва заметно дёрнулся вверх, — и присел в кресло напротив меня, поставив стакан на подлокотник.
— Уже лучше. Тогда слушай внимательно, Кэролайн, потому что второго шанса у тебя не будет. Я помогу тебе убрать это, — он кивнул в сторону комнаты, где его люди уже заворачивали тело в плотный чёрный полиэтилен, — но у всего есть цена. Ты заплатишь мне не деньгами. Деньги у меня есть. Ты заплатишь мне долей в бизнесе Альфонсо, которым ты будешь управлять.
Я нахмурилась.
— Я? Я ничего не знаю о его бизнесе.
— Узнаешь, — отрезал он, и в его голосе прозвучала такая уверенность, словно он уже всё решил за нас обоих. — Ты умная. Я видел тебя пару раз у него дома — ты не такая дура, какой хочешь казаться. Ты выжила с этим ублюдком пять лет. Это уже о чём-то говорит.
Я смотрела на него, пытаясь понять, что им движет. Рейес был загадкой. Внешне он походил на успешного адвоката или банкира с Уолл-стрит — породистое лицо, дорогие часы, идеальная осанка. Но глаза выдавали его с головой. У него были глаза человека, который видел смерть так часто, что она перестала вызывать у него хоть какие-то эмоции. Глаза хищника, который никогда не нападает первым, но всегда готов к броску.
— Почему вы мне помогаете? — спросила я прямо.
Он допил виски, поставил пустой стакан на журнальный столик и поднялся.
— Потому что Альфонсо был идиотом, который не ценил то, что имел. А я не люблю, когда ресурсы пропадают зря. Ты — ресурс, Кэролайн. И если ты не сломаешься в ближайшие полгода, из тебя может выйти толк. А теперь вставай. Поедешь со мной. Здесь тебе оставаться нельзя.
Я встала. Ноги всё ещё дрожали, но внутри что-то перевернулось. Я впервые за долгие годы почувствовала, что меня не просто терпят, не просто используют как вещь, а видят во мне что-то, чего я сама в себе ещё не разглядела.
Рейес подошёл к двери, но на пороге обернулся и бросил на меня ещё один взгляд — долгий, оценивающий.
— И ещё, Кэролайн. Когда мы выйдем отсюда, ты больше никогда не будешь бояться. Страх — это роскошь, которую ты больше не можешь себе позволить. Запомни это.
Я кивнула и шагнула за ним в ночь, оставляя позади дом, в котором провела пять лет ада, и человека, который превратил мою жизнь в этот ад. Через час от Альфонсо Делакруза не осталось ни следа — ни запаха, ни пятна, ни единой улики. Его машину позже найдут брошенной на окраине города, а самого его объявят пропавшим без вести. Но это будет потом. А в ту ночь я сидела на пассажирском сиденье чёрного внедорожника Рейеса, смотрела на проносящиеся мимо огни Лас-Вегаса и впервые за долгое время дышала полной грудью.
Через два дня Рейес приехал снова. Он появился без предупреждения — просто вошёл в мою временную квартиру, которую сам же для меня снял на другом конце города, и положил на стол передо мной толстую папку с документами.
— Это контракты Альфонсо, — сказал он, усаживаясь напротив. — Наркотики, два подпольных казино, бордель на окраине и небольшой автопарк, который использовали для перевозок. Читай. Вникай. Вопросы задавай по мере поступления.
Я открыла папку и уставилась в цифры, которые ничего мне не говорили. Рейес заметил моё замешательство, вздохнул и подвинул свой стул ближе.
— Смотри, — он ткнул пальцем в строчку. — Вот это — доход с борделя. Почему он такой низкий? Потому что Альфонсо ставил управляющим своего дружка-идиота, который воровал половину выручки и думал, что никто не заметит. Ты уберёшь его и поставишь нормального человека. Вот здесь, — он перевернул страницу, — расходы на перевозку товара. Они завышены вдвое, потому что водители брали левые заказы и катались за счёт Альфонсо. Это тоже прекратится.
Он говорил спокойно, размеренно, объясняя вещи, которые казались мне китайской грамотой, простыми и понятными словами. Я слушала, впитывала, запоминала каждую деталь. Через час у меня уже голова шла кругом, но Рейес не собирался останавливаться.
— Устала? — спросил он, заметив, как я потёрла виски.
— Немного, — призналась я.
— Привыкай, — отрезал он. — Уставать будешь каждый день. Спать — по четыре часа. Есть — на ходу. Думать — круглые сутки. Это не игра, Кэролайн. Это война. И либо ты победишь, либо тебя сожрут.
Он встал, поправил пиджак и направился к выходу, но у двери снова остановился.
— Завтра поедем смотреть твои активы. Будь готова к восьми утра. И надень что-нибудь... не такое. Ты теперь не домохозяйка, ты владелица бизнеса. Внешность имеет значение.
Дверь за ним закрылась, а я осталась сидеть над папкой, чувствуя, как внутри закипает странная смесь из страха, азарта и злости. Злости на Альфонсо за все годы унижений. Злости на саму себя за то, что так долго терпела. И злости на весь этот город, который смотрел на меня как на пустое место.
На следующий день Рейес заехал за мной ровно в восемь. Он был одет в светлый льняной костюм, что было редкостью — обычно он предпочитал тёмные тона, — и держал в руке стаканчик с кофе, который молча протянул мне, когда я села в машину.
— Пей, — бросил он. — День будет длинным.
Мы объехали все точки, которые числились в папке. Сначала подпольное казино в подвале старого торгового центра. Рейес вошёл туда первым, и я заметила, как напряглись охранники при его появлении. Он не сказал ни слова — просто отошёл в сторону, пропуская меня вперёд, и кивнул в сторону управляющего, плюгавого мужичонку с бегающими глазами.
— Вот, — сказал Рейес громко, так, чтобы слышали все присутствующие. — Знакомьтесь. Кэролайн Делакруз. С сегодняшнего дня она ваш босс. Все вопросы — к ней. Меня здесь больше нет.
В зале повисла тишина. Кто-то из дилеров за покерным столом даже замер с картами в руке, уставившись на меня. Я чувствовала, как горят щёки, но заставила себя выпрямить спину и обвести взглядом помещение.
— Работаем в обычном режиме, — произнесла я ровно. — Все, кто хочет обсудить свои условия, подойдут ко мне после закрытия. По одному.
Рейес едва заметно кивнул, и мы вышли на улицу.
— Неплохо для первого раза, — сказал он, когда мы сели в машину. — Но во второй раз ты должна смотреть им в глаза дольше. Пока ты отводишь взгляд первой — они чувствуют твою неуверенность.
— Я запомню.
— Я знаю.
Следующие несколько месяцев превратились в бесконечную череду уроков. Рейес учил меня всему, что знал сам, а знал он, судя по всему, очень многое. Мы встречались почти каждый день — иногда в его офисе, иногда в моей квартире, иногда в машине, когда ехали по очередным делам. Он никогда не повышал голос, никогда не позволял себе ничего лишнего, но при этом умудрялся быть жёстче любого надзирателя.
Однажды вечером, когда мы сидели в его кабинете, разбирая схему поставок, я наконец задала вопрос, который вертелся у меня на языке уже несколько недель.
— Рейес, кто вы такой на самом деле? Я знаю, что вы работали с Альфонсо, но вы не похожи на его обычных партнёров. Вы не бандит. И не бизнесмен в чистом виде. Кто вы?
Он отложил ручку, откинулся в кресле и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В комнате горела только настольная лампа, и свет падал на его лицо так, что тени залегли под скулами, делая его похожим на хищную птицу.
— Я тот, кто решает проблемы, Кэролайн, — сказал он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Любые проблемы. Для любых людей. Случилось так, что в какой-то момент я понял простую вещь: в этом городе закон — это просто слова на бумаге, а реальная власть принадлежит тем, кто умеет договариваться или устранять тех, с кем договориться не получается. Я выбрал второй вариант, потому что он надёжнее. Я не бандит, ты права. Я скорее... независимый подрядчик. Ко мне приходят, когда больше не к кому идти. Я решаю вопрос и исчезаю. Альфонсо был одним из моих клиентов. Не самым умным, но платил исправно.
Он замолчал, взял со стола стакан с водой и сделал глоток.
— А потом появилась ты, — продолжил он, и в его голосе проскользнула нотка, которой я раньше не слышала — что-то похожее на уважение. — Ты позвонила мне в два часа ночи и сказала, что убила мужа осколком бутылки, и при этом твой голос почти не дрожал. Знаешь, сколько людей на твоём месте просто сидели бы и рыдали над трупом, пока за ними не приехали копы или дружки покойника? Девяносто девять из ста. А ты действовала. Это редкость, Кэролайн. Такое не купишь и не воспитаешь. Это либо есть, либо нет. И я решил, что будет интересно посмотреть, что из тебя получится, если дать тебе инструменты.
Он снова взял ручку и подвинул ко мне лист бумаги.
— Поэтому хватит вопросов. Давай дальше. Вот этот маршрут — он проходит через территорию Чена. Чен — это триада, он контролирует Чайна-таун и доки. Ты должна понимать, что он будет давить на тебя при первой возможности. Как будешь действовать?
Я взяла ручку и посмотрела на схему.
— Я не пойду через его территорию. Я найду другой путь, даже если он будет длиннее и дороже. А когда он поймёт, что я обхожу его стороной, он сам придёт ко мне договариваться, потому что потеряет потенциальную прибыль.
Рейес усмехнулся — на этот раз почти тепло.
— Растёшь, — сказал он. — Хорошо. Теперь дальше...
Так прошёл год. Я училась, ошибалась, исправляла ошибки, снова училась. Рейес был рядом не всегда — он часто исчезал на несколько дней или даже недель, решая чьи-то проблемы в других городах или странах. Но когда он возвращался, он всегда находил время для очередного урока. Постепенно я перестала быть его проектом и стала чем-то вроде партнёра. Он начал советоваться со мной по некоторым вопросам, прислушиваться к моему мнению. А однажды, когда я успешно разрешила конфликт с поставщиками, просто пожал мне руку и сказал: «Теперь ты готова. Дальше сама» и исчез навсегда.
Сейчас, стоя у окна своего пентхауса и глядя на огни Вегаса, я вспоминала его слова. «Дальше сама». И я справилась. За четыре года я превратила осколки империи Альфонсо в нечто гораздо более мощное и опасное. Я выстроила систему, в которой каждый винтик крутился так, как нужно мне. Я знала, кто и сколько ворует, кто спит с женой конкурента, кто задолжал и кому. Информация была моим главным оружием, и я владела ею в совершенстве.
За моей спиной бесшумно, как большой и сытый кот, открылась тяжелая дубовая дверь кабинета. Я знала, что это Рикардо, мой начальник службы безопасности. Он один из немногих, кому позволено входить в мои личные апартаменты без стука, но я все равно не могла отказать себе в удовольствии напомнить ему о субординации.
— Я же говорила, Рикардо, что надо стучать, — произнесла я, не оборачиваясь и продолжая гипнотизировать взглядом огни города. Голос прозвучал ровно, в нем не было ни злости, ни раздражения, просто констатация факта. Я действительно перестала вздрагивать от неожиданных появлений года два назад. Когда ты каждую неделю принимаешь решения, от которых зависит, будут ли завтра кормить два десятка семей твоих сотрудников или их найдут в багажниках машин на свалке, внезапный шум за спиной перестает пугать. Это просто становится частью рабочего шума.
— Прошу прощения, миссис Делакруз, — Рикардо замер у края длинного стола для совещаний, поправляя запонку с выгравированным на ней крошечным гербом нашего негласного синдиката. Он был одет в безупречный темно-серый костюм, который сидел на его широких плечах как влитой, но в выражении его лица, обычно непроницаемом, сегодня сквозила какая-то с трудом скрываемая тревога. — Но ситуация требует вашего внимания. Чен, Валентино и Моретти прислали своих людей. Они требуют встречи. Все трое, одновременно. Сегодня ночью.
Слово «требуют» резануло слух, как ножом по стеклу. Я наконец развернулась. Свет от уличных фонарей падал мне на лицо, и я видела, как Рикардо слегка напряг шею. Он всегда напрягался, когда я смотрела на него прямо и долго — он говорил, что в такие моменты у меня взгляд, как у змеи перед броском. Может, так оно и было. Я медленно подошла к столу, поставила стакан с виски на полированную столешницу из черного оникса и, опершись о край кончиками пальцев, уточнила:
— Требуют? Или просят аудиенции? Почувствуй разницу, Рикардо. Язык — это первое, что выдает твой страх перед противником.
Он выдержал мой взгляд, что делало ему честь, и поправился:
— Они настаивают на немедленной встрече в нейтральном месте. Но нейтральным местом они готовы считать главный зал вашего казино «Дельфиниум». Там сейчас людно, шоу в самом разгаре. Моретти передал через своего мальчика, что хочет «поговорить о будущем нашего общего дела, пока кто-нибудь не наломал дров».
Я усмехнулась, и усмешка эта вышла сухой. Энцо Моретти, старый итальянский мафиозо, любил эти дурацкие пафосные фразочки про дрова и общие дела, хотя сам всю жизнь только и делал, что подкладывал эти дрова в костер под чужой задницей. А Винсент Чен с его триадой, прибравший к рукам весь Чайна-таун и портовые склады, и Джонни Валентино, державший подпольные бои и большую часть профсоюзов таксистов... Три кита, на которых раньше держался этот город, пока Альфонсо был жив. Они терпели меня последние пять лет. Терпели скрепя зубы, потому что бизнес, выстроенный мной и Рейесом, приносил прибыль, а стабильность в Лас-Вегасе ценится выше амбиций. Но что-то случилось. Что-то заставило их объединиться и прийти не по одному, засвидетельствовать почтение, а всем скопом, словно стая гиен, окруживших раненого льва.
— Они сказали, что хотят обсудить, цитирую, «новую расстановку сил», — добавил Рикардо, скрестив руки за спиной. — По данным моих ребят, за последние два дня у всех троих были закрытые переговоры на вилле Моретти. Без водителей, без охраны. Только они и бутылка граппы. Вряд ли они там в карты резались.
В кабинете повисла та особенная тишина, которая бывает только в дорогих звукоизолированных помещениях. Слышно было только, как где-то внизу, на двадцать этажей ниже, гудит уличное движение, да тихонько гудит встроенный в стену холодильник с напитками. Я отошла от стола и снова вернулась к окну, но теперь я уже не любовалась пейзажем. Я думала. Энцо, Джонни и Винсент. Трое стариков, для которых я всегда оставалась «девчонкой Делакруза», выскочкой, которая удачно спрятала труп и вовремя подсуетилась. Им не нравилось, что я переманила часть их перевозчиков. Им не нравилось, что мои девочки из элитного эскорта выглядят дороже, чем их уличные шлюхи. И уж точно им не нравилось, что я дышу им в спину на торгах по недвижимости, покупая здания под казино через подставные фонды. Они хотели показать, что их трое, а я одна. Классический прием запугивания. Прийти в мой собственный дом — в казино «Дельфиниум» — и поставить мне ультиматум прямо во время вечернего представления, чтобы все видели: хозяйка здесь больше не я, а совет старейшин.
— Рикардо, — сказала я, и голос мой прозвучал спокойно, даже слишком спокойно для того градуса напряжения, что висел в воздухе. — Они не собираются приходить с миром, и ты это знаешь не хуже меня. Если бы они хотели мира, они бы прислали мне конверт с деньгами и предложением о слиянии, а не звали бы меня на ковер втроем. Скажи мне, что по периметру?
— В главном зале сейчас около двухсот гостей, — отчеканил он, словно рапортовал генералу. — Шоу фокусников, полная посадка. Мои люди рассредоточены по точкам. Но если они захотят устроить спектакль с пальбой, нам придется туго. Это не склад в пустыне, это центр города. Копы будут здесь через три минуты после первого выстрела.
Я кивнула. Именно на это они и рассчитывали. На мою осторожность. На то, что я побоюсь устраивать разборки в людном месте, испортить репутацию заведения, привлечь федералов. Они думают, что за пять лет я стала слишком мягкой, слишком сытой, слишком «респектабельной». Думают, что я забыла, с чего начинала. Я повернулась к Рикардо и, глядя ему прямо в глаза, произнесла то, чего он, видимо, ждал с самого начала разговора:
— Пусть приходят.
— Миссис Делакруз, я бы рекомендовал усилить вашу личную охрану и...
— Пусть приходят, Рикардо. Я сама с ними поговорю.
Он замер на полуслове, оценивая серьезность моего намерения. Он знал, что спорить бесполезно, когда я говорю таким тоном. Этот тон я выработала не сразу. Раньше мой голос срывался на визг, когда Альфонсо поднимал на меня руку. Теперь он звучал, как спусковой крючок, поставленный на предохранитель. Я не собиралась отдавать им то, что построила. Я не собиралась снова становиться испуганной девчонкой, забившейся в угол с осколком в руке. Этот город был моим адом, пока я не сделала его своей империей. И если этим троим надоело жить под боком у женщины, которая умнее их, я готова была провести эту ночь именно так, как они того заслуживали.
Я взяла со стола бокал с виски, сделала большой глоток, чувствуя, как приятное тепло растекается в груди, и направилась к двери в гардеробную. Мне нужно было подобрать правильное платье для этой встречи. Не для переговоров — для спектакля. А в спектаклях, как известно, важно, чтобы костюм сидел идеально, а на губах играла легкая, ничего не обещающая улыбка. В конце концов, в «Дельфиниуме» сегодня вечернее шоу, и я не собираюсь разочаровывать публику.