1.
Пять лет назад.
Я никогда не хотела выходить за него. Никогда. Но у меня не было выбора.
Меня зовут Кэролайн. Когда-то давно у меня была другая фамилия, но сейчас я уже не уверена, что та фамилия вообще была настоящей. Родителей я не помню. Совсем. Ни лиц, ни голосов, ни тёплых рук, которые держат тебя за руку на ночь. Люди, которые брали меня под опеку, говорили, что мать умерла, когда я была совсем маленькой, а отец — и вовсе исчез ещё до моего рождения. Может, это была правда. А может, они просто придумали историю, чтобы я не задавала лишних вопросов. Я быстро научилась не задавать вопросов. В доме, где тебя кормят за то, что ты молчишь и не мешаешь, вопросы — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить.
Те люди больше напоминали надсмотрщиков, чем семью. Женщина, которую я называла тётей Мартой, на самом деле была просто очередной опекуншей из программы, которая получала деньги за то, что у меня есть кровать и тарелка супа раз в день. Она не била меня, но и не обнимала. Она говорила: «Ты должна быть благодарна». Я молчала. «Ты должна понимать, что жизнь — это сделки». Я кивала. Мне было пятнадцать, и я уже поняла, что её слова — не наставления, а приказы. Когда мне исполнилось восемнадцать, она привела в дом мужчину. Альфонсо. Он сидел на кухне, пил кофе из моей любимой кружки и разглядывал меня так, будто я была ковром, который он собирался постелить у себя в спальне. Тётя Марта сказала: «Ты должна выйти за него». Я не спросила «почему». Я спросила: «Когда?»
Так я стала миссис Делакруз.
В первую брачную ночь он вошёл в спальню, не снимая пиджака. Даже не поздоровался. Подошёл, взял меня за подбородок, сжал так сильно, что у меня хрустнула челюсть, и сказал: «Теперь ты моя». Не «мы теперь муж и жена». Не «я буду заботиться о тебе». Просто «ты моя». Как будто он только что поставил печать на документе о праве собственности. И, наверное, так оно и было. Я заплатила за крышу над головой и еду своим телом и своей свободой. Альфонсо Делакруз был человеком, с которым не спорят. Я узнала это быстро. Соседи говорили шёпотом, когда он проходил мимо. Продавщица в лавке на углу начинала дрожать, стоило ему войти. Его боялись. И я тоже.
Первые дни я старалась быть хорошей женой. Я правда старалась. Я училась готовить — хотя никогда не умела. Стирала его рубашки, гладила брюки, убирала в доме. И молчала. В этом доме молчание было выше любых слов. Я быстро поняла: нельзя смотреть ему в глаза, когда он пьян. Нельзя спрашивать, где он был. Нельзя просить денег на продукты, если он не в духе. Нельзя вообще ничего, что могло бы его разозлить. Но его ярость всегда находила повод. Всегда. Каждый раз, когда он возвращался домой пьяным — а возвращался он пьяным почти каждый вечер, — я невольно замирала. Я надеялась, что в этот раз он просто упадёт на диван и уснёт. Но никогда так не было.
Я не знала, откуда у него столько ярости. Может, алкоголь. Может, наркотики — я знала, что он ими торгует, весь наш район был пропитан этим запахом, кислым и сладким одновременно, от которого кружилась голова и тошнило. Может, сама жизнь сделала его таким — злым, грубым, жестоким. Но в ту ночь он был особенно пьян и особенно зол.
Он влетел в дом, хлопнув дверью так, что со стены упала картина. Я сидела на кухне, пила чай, пытаясь не думать о том, что будет дальше. Он появился в дверях, пошатываясь, с красными глазами и сжатыми кулаками.
— Слушай меня, — он схватил меня за подбородок, рывком поднял со стула. Пальцы вдавились в щёки, и я почувствовала, как ноготь царапает кожу. — Ты пойдёшь и заберёшь товар. Всё ясно?
Я молчала. Я знала, что лучше молчать.
— Скажи что-нибудь, чёрт тебя побери! — он тряхнул меня за лицо, и у меня клацнули зубы.
— Да, Альфонсо, — выдавила я. Голос прозвучал чужой, хриплый. Но я знала: сопротивление бессмысленно. Я уже пробовала спорить однажды, месяц назад. Тогда он сломал мне два ребра, и я две недели не могла глубоко вздохнуть. С тех пор я не спорю.
Он объяснил, куда идти и что взять. Сумка с товаром должна была лежать за мусорными баками у старого склада на Тринадцатой улице, сразу за железнодорожными путями. «Серая сумка, с жёлтой лямкой. Не перепутай, там товара на пять штук. Просрёшь — убью». Он сказал это так спокойно, будто предупредил, что на ужин будет тушёная картошка. И я знала, что он не шутит.
Я надела старую куртку, ту, что была мне велика, и вышла в ночь.
Запахло дымом и сыростью. Осень в этом районе всегда пахнет сыростью — промозглой, липкой, которая пробирается под одежду и остаётся там до утра. Я пошла по Мейн-стрит в сторону пустыря, держась ближе к стенам домов, чтобы меня не было видно из окон. Улица была пустая, только вдалеке кто-то кричал — пьяный или бездомный, не разобрать. Я свернула налево, в переулок между зданием старой пекарни и гаражом, который никто не открывал уже лет пять. Здесь пахло кошачьей мочой и прелыми листьями. Под ногами хрустело битое стекло — я старалась ступать осторожно, но в темноте всё равно наступала на осколки.
Я вышла к железнодорожным путям. Шпалы были скользкими от недавнего дождя. Я перешагивала через рельсы, считая про себя, чтобы отвлечься от страха. Пять. Шесть. Семь. Дальше начиналась Тринадцатая улица — самая грязная улица в этом районе. Дома здесь стояли заброшенные, с выбитыми окнами и облупившейся краской на стенах. Горел только один фонарь в самом начале, дальше была только тьма и редкие огни из окон тех, кто ещё не съехал или не умер.
Я шла медленно, стараясь не шуметь. Ветер дул в лицо, холодный, резкий, и я чувствовала, как начинают неметь щёки и кончик носа. Я обхватила себя руками, кутая куртку плотнее, но холод пробирался внутрь, смешиваясь со страхом, который сидел у меня в груди, как комок льда. Я не хотела идти туда. Я не хотела брать эту сумку. Но мысль о том, что меня ждёт дома, если я вернусь с пустыми руками, была страшнее любой тёмной улицы.
Склад был в конце улицы, за поворотом. Большое серое здание с ржавой крышей и заколоченными окнами. Мусорные баки стояли с правой стороны, у стены, рядом с покосившимся забором. Три бака — два зелёных и один синий, все с облезшей краской, окружённые кучами мешков, из которых вываливалось что-то жидкое и вонючее. Запах ударил в нос за несколько шагов — гнилые овощи, тухлое мясо, моча и ещё что-то сладкое, приторное, от чего сразу засосало под ложечкой.
Я наклонилась, чтобы заглянуть между баками. Сумка была там. Серая, с жёлтой лямкой, как и сказал Альфонсо. Я протянула руку, чтобы взять её, и вдруг почувствовала, как кто-то хватает меня за плечо. Пальцы впились так сильно, что я вскрикнула от неожиданности и боли. Меня развернули, и я увидела их.
Их было двое. Оба в грязных куртках, оба с одинаковыми ухмылками на лицах. Тот, что держал меня за плечо, был высокий, худой, с длинными сальными волосами и редкой щетиной на щеках. Второй — ниже, коренастый, с толстыми губами и мелкими, заплывшими жиром глазами. От них пахло перегаром, потом и чем-то кислым — может, той же дрянью, которую я пришла забирать.
— Ну и ну, — протянул высокий, оглядывая меня с ног до головы. — И что же такая хорошенькая девочка делает в таком плохом месте?
Я попыталась вырваться, но он сжал плечо сильнее. Я почувствовала, как его ногти впиваются в кожу даже через куртку.
— Отпустите, — сказала я. Голос дрожал, и я ненавидела себя за эту дрожь.
— Отпустите? — переспросил коренастый, наклоняясь ближе. Его дыхание ударило мне в лицо — перегар, дешёвый табак, что-то гнилое. — А ты ласковая попроси.
— Пожалуйста, — выдавила я, хотя каждое слово давалось с трудом. — Отпустите меня.
— Слышал, Билли? — высокий усмехнулся, поворачиваясь к напарнику. — Она говорит «пожалуйста». Воспитанная девочка.
Коренастый — Билли — засмеялся. Смех был низкий, горловой, как у животного. Он шагнул ближе и провёл рукой по моим волосам. Пальцы были липкими и холодными, и меня едва не вырвало от этого прикосновения. Я дёрнула головой, пытаясь убраться от его руки, но он схватил меня за волосы на затылке и потянул назад. Голова запрокинулась, шея вытянулась, и я увидела только чёрное небо над собой и чьи-то грязные пальцы у моего горла.
— Не дёргайся, — сказал Билли. Спокойно, почти ласково. — Всё равно не поможет.
Он толкнул меня. Я упала на колени, в грязь и битое стекло. Острая боль пронзила левую ногу — что-то впилось в кожу, я почувствовала, как по щиколотке потекла тёплая кровь. Я попыталась встать, но высокий — его, кажется, звали не Билли, я уже путалась — навалился на меня сверху, придавив к земле. Он был лёгким, но сильным, и я не могла пошевелиться. Его колено вдавилось мне в поясницу, и я закричала от боли.
— Рот закрой, — сказал он и зажал мне рот ладонью. Ладонь пахла табаком и потом, и чем-то кислым, как прокисшее молоко. Я не могла дышать. Я пыталась вдохнуть носом, но воздух был забит этой вонью, и меня начало тошнить.
Билли опустился рядом на корточки. Он расстегнул мою куртку — я слышала, как скрипят зубы молнии. Потом схватил край моей футболки и рванул вверх. Ткань треснула, и холодный воздух коснулся живота, груди. Я задёргалась, забилась под высоким, пытаясь сбросить его, но он только сильнее прижал меня коленом. Я почувствовала, как что-то хрустнуло в спине — рёбра или позвонки, я не знала. Боль была острой, как нож, и я завыла в его ладонь.
— Тише, — прошептал Билли, наклоняясь к моему лицу. Я видела его глаза — маленькие, заплывшие жиром, с красными прожилками. В них не было ничего человеческого. Ни жалости, ни злобы, ни страсти. Только пустота. Только желание сделать больно, потому что они могли. — Тише, девочка. Будет больно только сначала.
Он расстегнул свои штаны. Я услышала звук ремня, потом шуршание ткани, и меня захлестнула такая волна ужаса, какой я не чувствовала никогда в жизни. Даже когда Альфонсо бил меня, даже когда он ломал мне рёбра — это было не так. Потому что там я знала, что он остановится. А здесь — здесь они не остановятся. Они будут делать это до тех пор, пока им не надоест. А потом, наверное, убьют. Или не убьют, и тогда я должна буду жить с этим.
Я снова закричала в ладонь высокого. Я кричала так громко, как могла, но он только сильнее прижал руку, и звук утонул в его пальцах. Я чувствовала, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с соплями и слюной. Я не могла дышать. Я не могла думать. Я слышала только своё сердце, которое колотилось где-то в горле, и их дыхание — тяжелое, частое, как у собак перед тем, как вцепиться зубами.
Билли раздвинул мои ноги коленом. Я попыталась сжать их, но высокий надавил на спину, и я обмякла от боли. Билли вошёл в меня резко, сухо, без всякой подготовки, и я заорала. Это была не просто боль — это было ощущение, что меня разрывают изнутри. Что-то острое, горячее, чужое врывалось в моё тело, и я не могла это остановить. Я дёргалась, извивалась, пыталась отползти, но высокий держал меня за руки, прижимая их к земле над головой. Я чувствовала, как мелкие камешки впиваются в ладони, как пальцы немеют от холода и напряжения.
Билли двигался внутри меня. Ритмично, тяжело, как поршень. Я слышала его дыхание — хриплое, прерывистое — и чувствовала его запах. Пот. Перегар. Что-то кислое, гнилое, что поднималось из его рта и оседало на моей коже. Я закрыла глаза. Я не хотела видеть. Я не хотела знать, где я и что со мной происходит. Я провалилась куда-то внутрь себя, в тёмную, тёплую дыру, где не было боли, не было запахов, не было их рук и их дыхания. Я слышала свой голос, но будто со стороны — какой-то скулёж, тонкий, жалобный, как у раненого зверька.
— Глянь, — сказал высокий, — она плачет. Тебе нравится, когда девочки плачут, Билли?
Билли не ответил. Он только тяжело дышал и двигался быстрее. Его рука легла мне на горло, сжала. Я не могла дышать. Я открыла рот, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. В глазах потемнело, и где-то на границе сознания я подумала — хорошо, пусть задушит. Пусть всё закончится. Потому что то, что происходит сейчас, было хуже смерти.
Но он не задушил. Он убрал руку, и воздух хлынул в лёгкие вместе с кашлем и рвотными позывами. Меня вырвало прямо на землю, рядом с моим лицом. Тёплая жижа смешалась с грязью, и запах ударил в нос, такой сильный, что меня вырвало снова. Я слышала, как они смеются.
— Ну и сучка, — сказал высокий. — Даже блевать умеет.
Билли кончил. Я почувствовала это по тому, как он замер, выгнулся, выдохнул — громко, с хрипом, как будто его ударили под дых. Потом он отстранился. Я почувствовала, как что-то тёклое выливается из меня на землю, на грязные джинсы, на лохмотья футболки.
— Теперь ты, — сказал Билли высокому. — Я устал.
Они поменялись местами. Высокий встал на колени между моих ног, и я увидела его лицо сверху — длинное, бледное, с редкой щетиной и тонкими губами. Он улыбался. Он улыбался, и от этой улыбки меня замутило снова.
— Только потише, — сказал он. — Она уже почти сломалась.
Он вошёл в меня легче, чем Билли. Медленнее. Но это было даже хуже. Потому что я чувствовала каждое его движение, каждое прикосновение, каждое дыхание на своей шее. Я чувствовала, как его язык касается моего уха, и это было мерзко — невыносимо мерзко, так, что хотелось отодрать собственную кожу, чтобы избавиться от этого ощущения. Он шептал что-то — грязные, пошлые слова, которые я не хотела слышать, но они вползали в уши, как черви, и оставались там, в голове, навсегда.
— Хорошая девочка, — шептал он. — Такая хорошая. Такая тёплая. Ты ведь хочешь этого, да? Хочешь. Все хотите. Просто стесняетесь.
Я не хотела. Я не хотела этого. Я хотела умереть. Я хотела, чтобы они уже убили меня, потому что это было легче, чем чувствовать, как он двигается внутри меня, как его пальцы сжимают мои бёдра, как его дыхание обжигает шею. Я смотрела в небо — чёрное, пустое, без единой звезды — и молилась. Не знаю кому. Может, никому. Я просто просила, чтобы это закончилось. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.
Это продолжалось вечность. Мне казалось, что прошли часы, хотя, наверное, это были минуты. Я перестала чувствовать время. Я перестала чувствовать своё тело. Я была только болью и ужасом, и запахом их пота и своей рвоты, и звуками — их тяжелое дыхание, их смех, хлюпанье грязи под их коленями.
Потом высокий тоже кончил. Он откинулся назад, тяжело дыша, и я услышала, как он застёгивает штаны.
— Ладно, — сказал он. — Пошли. Здесь нечего больше делать.
Билли наклонился ко мне, посмотрел в лицо. Я не могла смотреть на него — я закрыла глаза, отвернулась, вжалась лицом в холодную грязь.
— Счастливо оставаться, принцесса, — сказал он и плюнул мне в волосы.
Я слышала, как их шаги удаляются. Сначала громкие, потом тише, потом совсем стихли. Где-то лаяла собака. Где-то гудела машина. А я лежала в грязи, с разорванной футболкой, с болью между ног, с кровью на ноге и слюной на подбородке, и не могла пошевелиться.
Я не знаю, сколько я так пролежала. Может, пять минут. Может, час. Я слышала, как ветер шуршит мусором, как где-то кричит пьяный, как хлопает дверь машины. Я смотрела на серую сумку с жёлтой лямкой, которая лежала в двух шагах от меня, и не могла поднять руку, чтобы взять её.
Потом я встала. Не помню как. Меня тошнило, голова кружилась, нога болела так, что я не могла на неё наступить. Я подняла сумку — она была тяжёлой, около двух килограмм, наверное — и пошла обратно. Я не помню дороги. Я просто шла, спотыкаясь, цепляясь за стены, перешагивая через рельсы, не чувствуя ни холода, ни боли, ни страха. Только пустоту. Огромную, холодную пустоту внутри, куда провалилось всё, что было мной раньше.
Когда я добралась до дома, моё тело трясло. Не от холода — от всего сразу. Я не чувствовала ног. Руки были ледяными и липкими от крови и грязи. В груди всё сжалось, и каждый вдох давался с трудом — не потому, что болело, а потому, что я не хотела дышать. Я не хотела ничего.
Альфонсо ждал меня в гостиной. Он стоял у окна, с бутылкой виски в руке, и смотрел на дверь. Увидев меня — грязную, дрожащую, с разорванной одеждой и спутанными волосами, — он не спросил, что случилось. Он спросил:
— Где товар?
Я подняла серую сумку. Она была в моей руке. Я протянула её ему, но он даже не взглянул.
— Я спросил, где товар, — повторил он, и в голосе появилось что-то опасное. — Ты принесла его или нет?
— Принесла, — сказала я. Голос был чужой, хриплый, будто я не разговаривала годами.
Он подошёл ближе. Я видела, как его глаза скользят по моему лицу, по разорванной футболке, по грязи на джинсах. Он не спросил, что случилось. Он не спросил, почему я выгляжу так, будто меня вытащили из канавы. Он спросил:
— Ты просрала мой товар, тварь?
— Нет, — сказала я. — Он здесь. Я принесла.
— Тогда почему ты так долго?
Я открыла рот, чтобы ответить. Чтобы сказать, что на меня напали, что они меня изнасиловали, что я еле ушла, что я не виновата, что, пожалуйста, не бей меня сегодня, потому что я больше не выдержу. Но он не дал мне сказать.
Он ударил меня.
Его кулак врезался в скулу, и я отлетела к стене. Сумка выпала из рук, ударилась о пол, и из неё высыпались пакетики с чем-то белым. Я ударилась затылком о штукатурку и сползла на пол. Кровь потекла по губе — солёная, тёплая, смешиваясь со слюной и слезами, которые я даже не заметила.
— Ты просрала мой товар, — повторил Альфонсо, наступая на меня. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала?
— Я не... — начала я.
Он ударил снова. На этот раз в живот. Я согнулась пополам, выплёвывая воздух, которого и так не хватало. Меня вырвало в третий раз за эту ночь — прямо на пол, на его ботинки, на рассыпанные пакетики.
Альфонсо посмотрел на свою обувь, потом на меня. Его лицо исказилось от отвращения и злобы.
— Грязная тварь, — сказал он и пнул меня ногой в бедро.
Я упала на бок, свернулась калачиком, закрывая голову руками. Я не просила пощады. Я знала, что это бесполезно. Я просто ждала, когда он устанет.
Он не уставал долго. Он бил меня ногами, бил кулаками, бил чем-то тяжёлым, что попалось под руку — кажется, пепельницей. Я перестала считать удары после третьего или четвёртого. Мир вокруг расплывался, краснел на глазах, и я уже не понимала, где нахожусь и который час. Я слышала только глухие звуки ударов, своё хриплое дыхание и его ругань. А потом всё стихло.
Я не знаю, потеряла ли я сознание или просто провалилась в какое-то другое состояние, где не было ни боли, ни страха. Но когда я очнулась, в доме было тихо.
Совсем тихо.
Я лежала на холодном полу лицом вниз. Губа распухла и не слушалась, левый глаз почти не открывался, из носа что-то текло — кровь или слизь, я не могла разобрать. Каждое движение отзывалось болью, которая разливалась по всему телу, от макушки до кончиков пальцев. Я с трудом приподнялась на руках, села. Голова закружилась, и меня едва не вырвало снова, но в желудке уже ничего не было.
Альфонсо сидел в кресле напротив. Он спал — пьяный, обессиленный после вспышки ярости. Его голова была запрокинута назад, рот приоткрыт, и он громко, тяжело дышал. Прямо как животное. Как пьяное, грязное животное, которое только что выместило на мне всю свою злобу и теперь довольно дрыхнет в своём кресле, даже не удосужившись вытереть мою кровь с костяшек.
Я смотрела на него и вдруг поняла одну простую вещь.
Я больше так не могу.
Не могу просыпаться каждый день с мыслью о том, что сегодня он может меня убить. Не могу замирать, когда слышу его шаги. Не могу молиться о том, чтобы он просто уснул, а не бил. Не могу быть его вещью. Не могу жить с запахом тех двоих на своей коже, с их голосами в голове, с их прикосновениями, которые я чувствую до сих пор. Не могу.
Я обвела взглядом комнату. На полу, в луже света от тусклой лампы, что-то блестело. Осколок бутылки. Он разбил её час назад, когда только начал злиться. Осколок был длинным, с острым, как лезвие, краем. Я протянула руку. Пальцы дрожали, но я взяла его. Стекло было холодным и скользким от моей же крови, но я сжала его так сильно, что порезала ладонь. Боль отрезвила меня.
Я медленно поднялась на ноги. Перед глазами всё плыло, но я держалась за стену, шаг за шагом приближаясь к креслу. Альфонсо не просыпался. Он дышал всё так же тяжело и ровно, не чувствуя опасности.
Я опустилась на корточки рядом с ним. Смотрела на его лицо — расслабленное, беззащитное. Если бы я не знала, кто он, я бы, наверное, подумала, что это просто уставший мужчина, которому нужна помощь. Но я знала. Я знала каждую царапину на его руках, каждый синяк на своём теле, который он оставил.
— Альфонсо, — прошептала я. Он не пошевелился. — Сегодня твоя участь завершается.
Я не знаю, зачем я это сказала. Может, чтобы придать себе смелости. Может, чтобы он хоть во сне услышал, что его час пробил.
Я поднесла осколок к его шее. Острый край коснулся кожи, и я увидела, как на месте прикосновения выступила тонкая алая полоска. Моя рука не дрожала. Удивительно, но в тот момент я была абсолютно спокойна. Холодна. Сосредоточена.
— Тебе не уйти от своей кары, — сказала я и вонзила осколок.
Мир вокруг замер. Я видела, как кровь хлынула из его шеи — сначала медленно, тонкой струйкой, потом сильнее, заливая воротник рубашки, стекая на подлокотник кресла, капая на пол. Альфонсо открыл глаза. В них было удивление. Только удивление — ни боли, ни страха, ни мольбы о пощаде. Он не успел испугаться. Он попытался поднять руку, чтобы зажать рану, но я придавила осколок сильнее, и его рука безвольно упала.
Я смотрела, как жизнь уходит из него. Как его глаза становятся пустыми, как дыхание прерывается, как тело обмякает в кресле. И в этот момент я почувствовала не ужас. Не раскаяние. Я почувствовала лёгкость. Такую лёгкость, какой не чувствовала никогда в жизни. Тяжесть, которая давила на мои плечи пять лет, исчезла. И вместе с ней исчез и запах тех двоих. И их голоса. И их прикосновения. Или нет? Я не была уверена. Но в тот момент мне казалось, что с каждым ударом его сердца, которое замедлялось, замедлялось, замедлялось, из меня вытекало что-то чёрное, что сидело во мне всю ночь.
Я сидела на полу рядом с его креслом, вся в крови — его и своей — и смотрела на его тело. Оно больше не было страшным. Оно было просто мясом. Пустым, холодным, ненужным.
Я больше не была его женой. Я больше не была его вещью. Я была свободна. Пусть окровавлена, пусть избита, пусть изнасилована, пусть напугана до глубины души тем, что только что сделала. Но свободна.
Я медленно поднялась. Ноги дрожали, но я стояла. Я посмотрела на свои руки — красные, липкие, с порезами от стекла. И я поняла, что это начало. Не конец, а самое начало. Мне предстояло понять, что делать дальше. Как избавиться от тела. Как взять в руки то, что он оставил после себя. Как стать той, кого никто больше никогда не посмеет ударить.
Но всё это потом. Сейчас — только тишина, только холодный пол и тепло свежей крови на моей коже.
Это был мой первый шаг. Самый трудный. И я его сделала.