3.
Казино «Дельфиниум» стояло на своём месте, как стоит уже двенадцать лет — с тех самых пор, как Альфонсо выкупил этот участок земли у обанкротившегося застройщика и вложил в строительство почти всё, что у него было. Здание вышло тяжёлым, массивным, с фасадом из тёмного мрамора, который днём выглядел почти мрачно, но с наступлением темноты преображался. Неоновые буквы названия загорались холодным синим светом, и этот свет ложился на мокрый после недавнего дождя асфальт, на капоты припаркованных у входа машин, на лица людей, которые бесконечным потоком втекали через высокие стеклянные двери. Я смотрела на это здание из окна своего внедорожника, пока Рикардо парковался у служебного входа с обратной стороны, и чувствовала, как внутри медленно, словно сжатая пружина, нарастает то самое чувство, которое я научилась распознавать ещё в первые годы после смерти Альфонсо. Не страх. Страх я отучила себя испытывать. Это было что-то другое — холодная, почти осязаемая собранность, когда каждая мышца в теле приходит в готовность, а мысли становятся ясными и чёткими, как стёкла в моём пентхаусе.
Рикардо заглушил двигатель и повернулся ко мне. В полумраке салона его лицо казалось высеченным из тёмного камня — острые скулы, плотно сжатые губы, глаза, в которых читалась тревога, но он держал её под контролем, как и всё в своей жизни. Я знала, что он не любит такие встречи. Он вообще не любил, когда я оставалась с кем-то один на один без прикрытия, и каждый раз перед подобными разговорами у него на скуле начинал дёргаться мускул — единственный признак того, что внутри него происходит борьба между долгом телохранителя и пониманием того, что я сама давно не нуждаюсь в защите.
— Они уже внутри, — сказал он негромко, глядя не на меня, а куда-то вперёд, на тёмную стену парковки. — Приехали двадцать минут назад. Все трое, с минимальной охраной. Мои люди рассредоточены по залу, но в конференц-зале камер нет, вы это знаете. Я бы хотел, чтобы вы позволили мне подняться с вами.
Я поправила рукав чёрного платья, которое выбрала специально для этого вечера — строгое, закрытое, без единого намёка на кокетство или желание нравиться, но сшитое у лучшего портного города так, что каждое движение подчёркивало фигуру и напоминало всем, кто на меня смотрит, что перед ними не просто женщина, а хозяйка половины подпольного бизнеса Лас-Вегаса. Одежда в моём мире всегда была таким же оружием, как пистолет или нож, и я давно научилась пользоваться ею без промаха. Люди читают по внешности гораздо больше, чем им кажется, и я давала им прочесть ровно то, что хотела.
— Нет, Рикардо, — ответила я, открывая дверцу машины и чувствуя, как прохладный ночной воздух касается лица. — Если я приду туда с охраной, они воспримут это как слабость. Они должны видеть, что я не боюсь остаться с ними один на один. Если через сорок минут я не выйду и не дам знать, что всё в порядке, поднимайся. Но только в самом крайнем случае. Ты меня понял?
Он сжал челюсти, но кивнул. Я вышла из машины и направилась к служебному входу, чувствуя спиной его взгляд. Рикардо был хорошим человеком и отличным начальником охраны, но иногда он забывал, что я уже давно не та напуганная женщина, которую он впервые увидел пять лет назад. Я прошла через кухню, где повара в белых колпаках даже не подняли головы при моём появлении — они давно привыкли, что хозяйка ходит там, где ей вздумается, и не задают лишних вопросов, потому что лишние вопросы в «Дельфиниуме» могли стоить работы, а иногда и чего похуже. Затем короткий коридор, лестница, застеленная бордовым ковром с золотым тиснением, и вот я уже в главном зале казино.
Шум здесь был осязаемым, почти физическим. Он не просто звучал — он давил на барабанные перепонки, проникал под кожу, смешивался с запахом дорогого женского парфюма, едкого сигарного дыма и того особенного, почти неуловимого аромата отчаяния, который всегда витает в местах, где люди расстаются с деньгами, которых у них нет. Звон монет, высыпающихся из автоматов, приглушённые голоса крупье, объявляющих ставки за покерными столами, женский смех — слишком громкий и слишком неестественный, чтобы быть искренним, — и грубая ругань тех, кому сегодня не повезло. Всё это сливалось в единый гул, напоминающий работу огромного механизма, в котором человеческие амбиции, страхи и надежды были всего лишь топливом, сгорающим без остатка. Я шла через зал, и толпа расступалась передо мной, даже не осознавая этого — просто на каком-то животном уровне люди чувствовали, что мне нужно уступить дорогу. Охранники у стен провожали меня взглядами, но не двигались с места. Они знали свои инструкции: если я иду — не мешать, если я зову — быть рядом через три секунды, не позже.
У лестницы, ведущей на второй этаж, я на мгновение остановилась и бросила взгляд в большое зеркало в позолоченной раме, которое висело здесь с первого дня работы казино. Из отражения на меня смотрела женщина, которую я сама не всегда узнавала. Жёсткая линия рта, острый подбородок, глаза, в которых больше не было ни страха, ни надежды на чудо — только холодный расчёт и усталое понимание того, как устроен этот мир. Я поправила волосы, убранные в низкий пучок, и начала подниматься по лестнице.
С каждым шагом шум казино становился всё тише, словно его отрезало невидимой звуконепроницаемой стеной. На втором этаже царила совсем другая атмосфера — здесь не было криков, не было звона монет и смеха, только мягкий свет настенных бра, отражающийся в тёмном дереве стенных панелей, и тишина, которая давила на плечи сильнее любого шума. Ковёр под ногами был таким густым, что шаги тонули в нём полностью, и я двигалась бесшумно. Конференц-зал «Дельфиниума» использовался редко — только для встреч, которые не должны были оставить после себя никаких следов. Никаких камер, никаких микрофонов, никаких случайных свидетелей. Здесь решались вопросы, которые не терпели огласки, и сегодняшний вечер явно был из их числа.
Дверь в конференц-зал была массивной, обитой тёмной кожей с медными заклёпками, которые потускнели от времени. Я не стала стучать. Это был мой казино, мой зал, моя территория, и я не собиралась спрашивать разрешения войти туда, где каждая вещь принадлежала мне. Я просто нажала на ручку, распахнула дверь и шагнула внутрь.
Они сидели за длинным овальным столом из красного дерева, и каждый выбрал себе место так, как я и предполагала, пока поднималась по лестнице. Энцо Моретти расположился прямо напротив входа, спиной к окну, за которым переливались огни ночного Стрипа. Ему было шестьдесят с лишним, но выглядел он моложе — подтянутый, с седыми висками, которые он зачёсывал назад, и лицом, на котором время оставило глубокие складки у рта, но не тронуло глаз. Глаза у Моретти были молодые, цепкие, внимательные — глаза человека, который привык замечать каждую деталь и использовать её против собеседника. Он был одет в тёмно-синий костюм, который сидел на нём так, как сидит одежда только на тех, кто может позволить себе индивидуальный пошив, и на пальце его правой руки поблёскивал массивный перстень с рубином — фамильная вещь, которую он никогда не снимал. Его пальцы лежали на подлокотниках кресла, и я заметила, как они слегка постукивают по дереву — единственный признак того, что внутри он не так спокоен, как хочет казаться.
Слева от него, вполоборота ко мне, развалился в кресле Джонни Валентино. В отличие от Моретти, который излучал холодную, расчётливую угрозу, Валентино всегда играл роль обаятельного мерзавца. Широкоплечий, с грубоватыми чертами лица, которые он компенсировал дорогой одеждой и ослепительной улыбкой, он был из тех, кто сначала предлагает выпить, а потом всаживает нож в спину и искренне удивляется, почему ты на него в обиде. Он лениво крутил в руке бокал с коньяком, который, судя по цвету жидкости, взял из моего же бара в углу зала, и на его губах играла та самая улыбка, которая так бесила меня все эти годы. Улыбка человека, который считает, что он уже выиграл, хотя игра ещё даже не началась.
И наконец, справа, почти сливаясь с тенью в углу комнаты, сидел Винсент Чен. Он был самым старшим из троих — ему перевалило за семьдесят, — и самым опасным, хотя на первый взгляд казался наименее угрожающим. Невысокий, сухощавый, с лицом, которое ничего не выражало, он сидел неподвижно, положив руки на колени, и смотрел не на меня, а куда-то в пространство перед собой. Чен контролировал Чайна-таун и портовые склады уже три десятка лет, и за это время он пережил четверых мэров, двух начальников полиции и бессчётное количество конкурентов, которые имели неосторожность его недооценить. Он редко говорил на таких встречах, предпочитая слушать и наблюдать, но когда он всё же открывал рот, каждое его слово стоило дороже, чем часовая тирада Моретти или шутки Валентино.
Я прошла к столу, не ускоряя и не замедляя шаг, и села напротив Моретти. Кресло было точно таким же, как у них — высокое, с кожаной обивкой и широкими подлокотниками, — но когда я опустилась в него, оно словно стало троном. Я откинулась на спинку, закинула ногу на ногу и обвела всех троих взглядом, в котором не было ни страха, ни вызова — только холодное, вежливое ожидание.
— Господа, — произнесла я, и голос мой прозвучал ровно, почти лениво, словно мы собрались здесь обсудить не передел власти в городе, а меню для благотворительного ужина. — Какая неожиданная честь видеть вас всех троих одновременно. Обычно вы предпочитаете встречаться со мной поодиночке. Что-то случилось?
Моретти подался вперёд, и его пальцы перестали стучать по подлокотнику. Он сцепил руки в замок перед собой и посмотрел на меня в упор. В его взгляде не было ненависти — скорее, раздражение человека, который вынужден тратить время на то, что считает ниже своего достоинства.
— Не будем играть в любезности, Делакруз, — сказал он, и его голос прозвучал сухо, как шорох песка. — Ты знаешь, почему мы здесь. Ты изменила расстановку сил в городе, и нам нужно это обсудить.
Я чуть приподняла бровь, продолжая сохранять на лице выражение вежливого интереса.
— Разве мы не этим сейчас и занимаемся? — спросила я. — Обсуждаем. Вы начали. Я слушаю.
Валентино хмыкнул и сделал глоток коньяка. Он поставил бокал на стол с лёгким стуком и наконец повернулся ко мне лицом.
— Ты умная женщина, Кэролайн, — сказал он, растягивая слова, как будто смаковал их. — Ты построила неплохую империю за эти пять лет, никто не спорит. Но ты слишком быстро растёшь. Забираешь то, что раньше принадлежало другим. Переманиваешь людей. Покупаешь недвижимость через подставные фонды так, что мы узнаём об этом, только когда сделка уже закрыта. Это... нервирует.
Я медленно провела пальцем по краю бокала с виски, который стоял передо мной — Рикардо позаботился, чтобы напиток был подан заранее, зная, что я не люблю пить из общего бара на таких встречах. Виски был хороший, односолодовый, двенадцатилетней выдержки, и я сделала маленький глоток, прежде чем ответить.
— Я взяла то, что было свободно, — сказала я, глядя на Валентино. — Я не отнимала у вас ничего, что принадлежало вам по праву. Если вы не смогли удержать своих людей, это ваша проблема, а не моя. Я не несу ответственности за чужие ошибки.
Моретти снова подался вперёд, и на этот раз в его голосе зазвучали металлические нотки.
— Ты уничтожила всех, кто был слабее, — отчеканил он. — Ты взяла под контроль казино, наркотики, подпольные бои. Ты даже купила людей в полиции. И всё это в одиночку, без оглядки на тех, кто работал в этом городе задолго до того, как ты научилась держать в руках что-то тяжелее бокала с шампанским.
Я поставила бокал на стол и посмотрела на Моретти так, что он на мгновение осёкся. У меня был особый взгляд для таких моментов — я тренировала его годами перед зеркалом, пока он не стал получаться сам собой. Взгляд, в котором не было ни гнева, ни угрозы, но который говорил яснее любых слов: «Ты перешёл черту, и сейчас ты об этом пожалеешь».
— И что же вы предлагаете? — спросила я тихо.
В разговор вступил Чен. Он не пошевелился, не изменил позы, просто открыл рот и произнёс несколько слов своим тихим, почти шёпотным голосом, который, тем не менее, был слышен в каждом углу комнаты.
— Союз, — сказал он. — Ты сохраняешь «Дельфиниум» и часть игорного бизнеса. Но подпольные бои и наркотики переходят под наше управление. Мы работаем вместе. Делим территорию. Никакой войны.
Я перевела взгляд с Чена на Моретти, потом на Валентино. Они смотрели на меня в ожидании, и в этом ожидании я прочитала всё, что мне нужно было знать. Они не собирались договариваться. Они собирались ставить ультиматум, просто облекли его в вежливую форму. Союз. Смешно. Если бы они хотели союза, они бы предложили мне долю в своих делах, а не требовали отдать мои. Это была не сделка. Это было ограбление, просто с хорошими манерами.
— И за что мне такой щедрый подарок? — спросила я, и в моём голосе прорезалась лёгкая насмешка. — С какой стати я должна отдавать вам то, что построила своими руками?
Валентино перестал улыбаться. Он откинулся в кресле и посмотрел на меня уже без прежнего наигранного дружелюбия. Его лицо стало жёстким, а голос — тихим и опасным.
— Потому что в одиночку ты долго не продержишься, Вдова. Ты же умная женщина, ты должна это понимать. Город не резиновый. Всем нужно место под солнцем. Ты заняла слишком много места, и если ты не подвинешься добровольно, тебя подвинут.
В комнате повисла тишина. Я слышала, как где-то внизу, в главном зале, звенит монетами игровой автомат и кричит женщина, сорвавшая выигрыш. Здесь, наверху, эти звуки казались доносящимися из другого мира. Я сидела и смотрела на Валентино, чувствуя, как внутри медленно поднимается волна холодной, почти ледяной ярости. Но я не позволила ей вырваться наружу. Я давно научилась использовать гнев как топливо, а не как взрывчатку.
— В одиночку? — переспросила я, и мой голос прозвучал почти ласково. — Вы, трое взрослых мужчин, объединились против одной женщины и называете это союзом?
— Мы не против тебя, — снова повторил Чен, но на этот раз в его голосе мне почудилась едва заметная нотка неуверенности. — Мы предлагаем работать вместе.
— А если я откажусь? — спросила я, глядя прямо на него.
Чен не ответил. Вместо него заговорил Моретти, и его голос прозвучал как приговор.
— Тогда стол перевернётся, Делакруз. И ты останешься под ним.
Я улыбнулась. Это была не та улыбка, которой улыбаются на светских раутах или при встрече с деловыми партнёрами. Это была улыбка человека, который знает что-то, чего не знают остальные, и это знание доставляет ему мрачное удовольствие.
— Вы все ошибаетесь в одном, — сказала я, медленно обводя взглядом каждого из них. — Я не та, кому предъявляют ультиматумы. Я та, кто их предъявляет. И вы, видимо, забыли, с кем имеете дело.
Я замолчала и потянулась к столу. На нём, рядом с бокалом, лежал обычный столовый нож с простой деревянной ручкой — кто-то из персонала оставил его здесь после того, как сервировали закуски для предыдущей встречи. Нож был ничем не примечательным, такие используют в ресторанах по всему миру, но когда мои пальцы сомкнулись на рукоятке, я почувствовала, как по телу проходит знакомый разряд. Холодная сталь, тяжесть в руке, ощущение полного контроля — это возвращало меня в ту самую ночь пять лет назад, когда я впервые взяла в руки оружие, чтобы защитить свою жизнь.
Я подняла нож и повертела его в пальцах, позволяя лезвию блеснуть в тусклом свете настенных бра. Валентино, который до этого сидел расслабленно, чуть подобрался. Его рука, лежавшая на столе рядом с бокалом, напряглась. Моретти перестал стучать пальцами и замер, глядя на нож с плохо скрываемой настороженностью. Даже Чен, казалось, слегка изменил позу — едва заметно, но я уловила это движение боковым зрением.
Я не торопилась. Я позволила тишине разрастись и заполнить комнату, как вода заполняет сосуд. А потом одним резким, точным движением я вонзила нож в столешницу.
Звук вышел глухой, тяжёлый — такой, какой бывает, когда лезвие входит в плотное дерево. Нож замер, дрожа от силы удара, и эта дрожь передалась столу, а от него — подлокотникам кресел, на которых сидели мои гости. Валентино вздрогнул. Не сильно, не театрально — просто его плечи дёрнулись, а пальцы, лежавшие на столе, рефлекторно отодвинулись от ножа на пару дюймов. Он тут же взял себя в руки, заставил себя расслабиться, но было поздно. Я видела. Я запомнила. И что важнее — он знал, что я видела.
Моретти побледнел. Его лицо, обычно имевшее оливковый оттенок, стало сероватым, а желваки на скулах заходили ходуном. Он смотрел на нож, потом на меня, и в его глазах читалась смесь ярости и чего-то ещё — чего-то, что он тщательно пытался скрыть. Страха. Не того животного страха, который заставляет людей бежать, а холодного, расчётливого страха перед человеком, который способен на всё.
Чен остался неподвижен. Он даже не посмотрел на нож — его взгляд был прикован к моему лицу, и в этом взгляде я прочитала нечто похожее на уважение. Или на переоценку. Как будто он только сейчас в полной мере осознал, с кем имеет дело.
Я подалась вперёд, опираясь локтями на стол, и приблизила своё лицо к Валентино. Он не отодвинулся — ему не позволяла гордость, — но я видела, как напряглись мышцы его шеи и как он сглотнул, прежде чем встретиться со мной взглядом.
— Ты думаешь, что можешь меня напугать? — спросила я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово впечатывалось в его сознание, как клеймо. — Ты думаешь, что пришёл сюда с двумя своими друзьями, сел в моём кресле, выпил моего коньяка и можешь диктовать мне условия?
Он молчал. Его улыбка исчезла полностью, и теперь на его лице было написано только напряжение — глубокое, как затянутая пружина, готовое либо лопнуть, либо разжаться в любой момент.
— Я скажу тебе, что будет дальше, — продолжила я, не отводя взгляда. — Вы сейчас встанете и выйдете из этого зала. Вы вернётесь к своим людям и скажете им, что Чёрная Вдова не принимает условий. Она их ставит. И если кто-то из вас ещё раз попробует говорить со мной в таком тоне или явится ко мне с ультиматумом вместо делового предложения, я лично прослежу за тем, чтобы этот кто-то пожалел о том дне, когда родился на свет. Вам ясно?
Я замолчала, давая тишине сделать свою работу. Она была густой, вязкой, почти осязаемой — такая тишина, в которой слышно, как бьётся собственное сердце и как скрипит кожаная обивка кресел под напряжёнными телами. Валентино смотрел на меня, и в его глазах происходила борьба. Часть него хотела ответить, огрызнуться, показать, что он не боится. Но другая часть — более умная, более опытная — понимала, что сейчас не время для бравады.
Он медленно кивнул. Один раз. Скупо. Но этого было достаточно.
Я перевела взгляд на Моретти. Тот сидел, вцепившись пальцами в подлокотники, и его лицо было маской едва сдерживаемой ярости, но он тоже ничего не сказал. Просто смотрел на меня, и в этом взгляде была ненависть пополам с вынужденным признанием того, что этот раунд он проиграл.
Чен поднялся первым. Он сделал это медленно, без резких движений, как человек, который привык экономить энергию и не тратить её на пустые жесты. Он поправил пиджак, одёрнул манжеты и наконец посмотрел на меня в упор. Его глаза были тёмными и непроницаемыми, как вода в глубоком колодце, но где-то там, на самом дне, мне почудился проблеск чего-то похожего на интерес. Или на предупреждение.
— Ты сильная женщина, миссис Делакруз, — сказал он своим тихим голосом, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Сильные женщины в этом городе либо живут очень долго, либо умирают очень быстро. Посмотрим, к какой категории отнесёшься ты.
Он развернулся и направился к двери, не дожидаясь ответа. Моретти поднялся следом, бросив на меня последний взгляд, полный обещания будущих проблем, и вышел. Валентино задержался на мгновение дольше остальных. Он встал, поправил пиджак, взял со стола свой бокал, допил остатки коньяка и поставил его обратно с нарочитой аккуратностью, словно давая мне понять, что он не торопится, что он уходит на своих условиях, а не на моих. Но когда он проходил мимо меня к двери, я заметила, что его шаг был чуть более быстрым, чем обычно.
Дверь за ними закрылась с глухим, тяжёлым стуком, который эхом прокатился по пустому коридору и затих где-то в глубине здания. Я осталась сидеть за столом, глядя на нож, который всё ещё торчал из столешницы, и чувствуя, как медленно отпускает напряжение, сжимавшее мышцы последние полчаса. Я сделала глубокий вдох, потом выдох, позволяя воздуху наполнить лёгкие и выйти обратно, унося с собой часть той холодной ярости, которую я так тщательно контролировала во время разговора.
В коридоре послышались шаги, и через несколько секунд в дверном проёме появился Рикардо. Он остановился на пороге, быстро оглядел комнату, оценивая обстановку, и его взгляд задержался на ноже, торчащем из стола. Он ничего не сказал, просто перевёл взгляд на меня и слегка приподнял бровь — единственный признак того, что он заметил что-то необычное.
— Всё в порядке, — сказала я, не дожидаясь вопроса. — Они ушли. Но это ещё не конец.
Рикардо вошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Он подошёл к столу, остановился рядом со мной и посмотрел на нож, потом на меня.
— Они давали шанс, — произнёс он негромко, и в его голосе не было осуждения, только констатация факта. — Шанс на то, чтобы разойтись миром и сохранить хотя бы часть.
Я взяла бокал с виски, сделала глоток и посмотрела на Рикардо. Он стоял, скрестив руки на груди, и ждал моего ответа с тем терпением, которое вырабатывается только за годы службы рядом с человеком, чьи решения не всегда понятны, но всегда окончательны.
— Шанс на что, Рикардо? — спросила я, ставя бокал обратно. — На выживание? На то, чтобы остаться в живых и потерять всё, что я строила эти пять лет? Это не шанс. Это капитуляция. А я не сдаюсь.
Он кивнул, принимая мой ответ, но в его глазах я видела тревогу, которую он не пытался скрыть. Рикардо был реалистом. Он понимал, что сегодняшняя встреча не решила проблему, а только отложила её. Чен, Моретти и Валентино не успокоятся. Они вернутся — возможно, не завтра и не через неделю, но они вернутся, и тогда разговор будет совсем другим.
Я поднялась из-за стола, взялась за рукоятку ножа и одним движением выдернула его из столешницы. На полированном дереве осталась глубокая царапина — уродливый шрам, который будет напоминать мне об этом вечере каждый раз, когда я буду заходить в конференц-зал. Я повертела нож в руке, чувствуя его тяжесть, и положила его обратно на стол.
— Игра началась, Рикардо, — сказала я, глядя не на него, а на дверь, за которой только что скрылись трое мужчин, решивших, что они могут отнять у меня мой город. — И я не собираюсь проигрывать.
Я развернулась и вышла из конференц-зала. В коридоре было тихо и пусто, только где-то внизу, в главном зале «Дельфиниума», продолжала крутиться рулетка, звенели монеты и люди делали ставки, не подозревая, что где-то над их головами только что была сделана ставка гораздо более крупная. Ставка, от которой зависело не просто чьё-то состояние, а чья-то жизнь. И я не собиралась позволить, чтобы этой жизнью стала моя.