Глава№34:Пьяница и Снежная королева.
Ночь под Неаполем была странно тёплой, как для июня. Воздух — густой, пахнущий жасмином и солью. Циккады пели так громко, что казалось, они хотят заглушить мои мысли. Старый дом, в котором мы теперь жили после пожара, словно затаил дыхание вместе со мной — каждая трещина в стене, каждая тень в углу дышала прошлым.
Я сидела на краю кровати, босыми ступнями упираясь в прохладный мрамор пола. Простыня медленно сползала с моего бедра, и я даже не пыталась поправить её. Лео спал. Нет — не спал. Лежал с закрытыми глазами, тихий, как шторм перед тем, как начнётся буря. Его голое плечо — перевязанное, с выступившей по бинту свежей кровью — подрагивало от боли. Он терпел. Как всегда.
— Ты опять не выпил, — произнесла я, не оборачиваясь.
Он не открыл глаз.
— Это просто таблетка. Не панацея. — Голос у него был хриплым. — Мне не нужны обезболивающие.
— Лео, — я повернулась, — ты не бессмертный.
Он посмотрел на меня с той усмешкой, которая всегда доводила меня до бешенства — и до желания. Глубокий, надменный взгляд, будто он знает что-то, чего не знаю даже я.
— А зачем мне лекарства, когда у меня есть ты? — сказал он спокойно. — Ты — моё лекарство.
Я усмехнулась сквозь тревогу.
— Банально.
— Но правда.
Я забралась обратно под простыню, прижалась к нему. Его кожа была горячей, как и всё в нём — огонь, спрятанный под костюмом из сдержанности. Он всегда говорил: «Чувства — это слабость». А потом смотрел на меня так, будто чувствовал каждым нервом.
Я положила ухо ему на грудь, слышала, как ровно бьётся его сердце. Но мне было не спокойно. И не потому, что он снова упирался. А потому, что что-то, что-то, висело в воздухе.
— Знаешь, у меня сегодня всё время дрожали пальцы, — прошептала я.
— Замёрзла?
— Нет. Это не холод. Я даже не знаю,что. Лео не отходи от меня.
Он отодвинулся, посмотрел в глаза, серьёзно, почти внимательно. Не испуганно — просто изучающе.
— Это последствия стресса.
Я помолчала, потом шепнула:
— Нет, Лео. Это не нервы. Это как будто... предчувствие. Что-то готовится. Что-то... надвигается.
Он не ответил. Только взял мою ладонь и прижал к своим губам.
— Тогда оставайся ближе ко мне. — Он поцеловал запястье. — Пусть попробуют.
Я смотрела на него — раненого, упрямого, гордого. Моего.
Мы говорили долго. Смеялись, перебрасывались фразами, вспоминали. Я призналась, что в первый раз влюбилась в него, когда он пришёл в тот ресторан в Милане, в идеально сидящем пиджаке, и назвал меня "девочкой с глазами из стали".
— Я был пьян, — усмехнулся он.
— Нет. Ты был страшен. И я всё равно захотела, чтобы ты был моим.
Он помолчал, затем наклонился и прошептал:
— А я захотел, чтобы ты меня разрушила.
Я знала, это не просто слова. Потому что я разрушила. И всё равно он был рядом. И я — рядом.
Но тревога не уходила. Она села во мне, как игла в вену.
И пока он засыпал, а я лежала, уставившись в потолок, где от ветра чуть подрагивали шторы, я чувствовала только одно.
Скоро что-то случится.
Я не могла уснуть.
Лео спал рядом, и это была единственная причина, по которой я лежала в постели, не подняв тревогу. Он был моим штормом, моим гневом, моим огнём. А сейчас — просто человеком, у которого болело плечо и который держал мою руку, даже во сне.
Но внутри меня с каждой минутой нарастало странное... напряжение.
Словно невидимая струна тянулась где-то за горизонтом. Я ощущала: кто-то рядом. Кто-то смотрит. Кто-то ждёт, когда я моргну.
Я медленно встала. Накинула рубашку Лео, босиком прошла к балкону. Морская ночь была тёплой, липкой, пахла солью и чем-то едва уловимо сладким — запах жасмина, что вился по перилам.
Я сделала шаг вперёд.
И в следующую секунду — услышала шорох.
Чужой. Внутри. Не в саду. В комнате.
Я резко обернулась.
И он прыгнул.
Высокий, в чёрном, в маске. Всё было мгновенно: его рывок — на меня, его рука — к моему горлу. Но я не была безоружной. Никогда не была.
Теперь я лечу спиной в стену.
От удара перехватывает дыхание, перед глазами мелькают тени. Маска. Мужчина. Его запах — кожаная куртка, табак, чужое тело, близкое слишком быстро.
Я отталкиваю его. Кричу.
— ЛЕО! ЛЕО!!!
Никакой реакции. Тишина. Спальня неподвижна, как гроб. Он не слышит. Он не может слышать.
Я одна.
Мои кулаки летят в лицо нападавшему. Он матерится, но не отступает. Второй уже где-то сзади — чувствую движение. Я разворачиваюсь, делаю подсечку — один из них падает, но второй перехватывает меня, зажимает сзади. Воздух исчезает. Я снова кричу, дерусь, дышу, как будто это последняя ночь моей жизни.
И в этот момент — нож.
Он входит в меня с неожиданной мягкостью.
Я не сразу понимаю. Всё как будто замедляется. Лезвие — тёплое. Сталь — тупая. Живот — как будто разрывают изнутри.
Потом — боль.
Тупая. Обжигающая. Всё тело сжимается, горит. Подкашиваются ноги. Но я не падаю — я не дам им этого.
Я хватаю первого за шею, царапаю лицо, второй размахивается — ещё один удар. Ниже, под рёбра. Острая вспышка. Я сдавленно хриплю, вырываюсь — кровь теплая, липкая, течёт по бедру.
Кричу в последний раз. Не своим голосом:
— ЛЕООООО!!!
Он не слышит.
Я чувствую, как теряю силы. Кончики пальцев становятся холодными. Зрение плавает. Земля под ногами дрожит. Плечи болят, живот будто пульсирует, как раскалённое сердце. Каждый вдох отзывается волной боли по телу.
Они поднимают меня. У меня нет больше сил сопротивляться. Только стон. Только слёзы, которые не выходят наружу — застревают в горле.
Я успеваю в последний раз бросить взгляд через плечо.
Лео.
Он спит. Лицо спокойное, расслабленное. Такой он бывает только со мной. Он никогда не простит себе, что не проснулся.
Но он не виноват.
Я хочу крикнуть: "Прости".
Я хочу сказать: "Я боролась".
Я хочу ещё раз коснуться его руки.
Но меня уже тащат по лестнице. Шаги тяжёлые. Дверь — щёлк. Свежий воздух — как пощёчина.
А потом всё — провал.
***
Запах.
Первое, что возвращается ко мне сквозь бездну небытия — это он. Запах чего-то железного, прелого, как старая кровь, впитавшаяся в бетонные стены. Затем — холод. Он проникает в кожу, в кости, в самую сердцевину. Я дрожу, но не могу сдвинуться.
Я не одна. Где-то рядом звучит глухое капанье воды — ритмичное, как тиканье часов. Сначала я думаю, что это сон. Я просто сплю. Сейчас Лео разбудит меня, обнимет, поцелует в макушку и прошепчет что-то колючее, как обычно, а потом заставит выпить дурацкое снотворное.
Но нет. Я не могу пошевелиться.
Попытка вдохнуть глубже заканчивается хрипом — воздух режет горло, как битое стекло.
О Господи...
Живот. Он горит. Каждое дыхание отзывается в ране жгучей болью. Я чувствую, как что-то тёплое стекает по боку. Слишком много крови. Слишком. Мутит. Веки тяжелые, будто налитые свинцом, но я заставляю себя их приподнять.
Тьма.
Где мои глаза? Почему ничего не видно?
И только потом я понимаю: на мне повязка. Плотная, влажная от слез и пота. Я привязана к чему-то — скорее всего, к стулу. Очень крепко. Запястья ноют. Руки затекли. В голове гул, в ушах шум, как будто я под водой.
Сколько прошло времени?
Час? День? Несколько?
Я вспоминаю... Лео. Кровать. Его плечо под моей щекой. Его голос. Его пальцы, играющие с моими волосами. Его "Ты моё лекарство".
И потом — вспышка.
Дверь. Мужчина в чёрном. Борьба. Крик. Страх. Боль.
И всё. Пустота.
Я пытаюсь вспомнить, как звать меня. Вивиана. Да. Я Вивиана. Я умею драться. Я не сдаюсь. Но что делать сейчас?
«Ты всего лишь игрушка», — будто шепчет кто-то рядом. Но, может, это в моей голове.
Я в западне.
Дверь открылась.
Тихо, с контролем. Не как у палача — как у человека, который привык, чтобы его ждали.
Я не подняла головы, но всё услышала. Тяжёлые ботинки. Один шаг — с хрустом. Хромота. Второй — сдавленный. И голос.
Тот самый, от которого по позвоночнику полз холод.
— Ну здравствуй, Росси.
Я закрыла глаза. Но не от страха. От... осознания.
— Гамбини, — выдохнула. — Зря ты пришёл. Тебе не понравится, что я скажу.
Он рассмеялся. Глухо, будто застряло что-то в горле.
Шёл ближе. Я почувствовала запах его табака, старого пиджака, и дешёвого лосьона, которым он всегда мазал руки. Один раз — на Совете, я стояла рядом. Тогда я ещё была дочкой Пьетро, не главой. Тогда я — ещё улыбалась.
— Сказал бы мне кто раньше, что ты вырастешь в такую... штучку, я бы, может, сам попросил тебя к нам.
— А теперь пришлось украсть? Вся суть Гамбини в этом?
— Суть Гамбини — в силе. В выживании. А твой отец...
Он не договорил. Я подняла голову.
В глазах мутно, но я видела его лицо.
— Что с моим отцом? — спросила тихо. Холодно. Без просьбы.
Он усмехнулся. Лицо дернулось.
— Он был умён. Но слишком долго давил. Когда перекрыл нам каналы, когда посмел выставить нас никем — кто-то должен был ответить. Мы не убили его. Но...
— Но ты знаешь, кто, — закончила я за него. — Ты был рядом. Твой приказ или твоё молчание стало его смертным приговором.
Он молчал. Это было признание.
Гнев рванул из груди — чистый, трезвый. Не дикий — расчётливый.
Я знала теперь. И уже этого было достаточно.
— Но сейчас ты не для себя меня взял. Не для мести. У тебя не хватило бы фантазии. Кто заказчик?
Он напрягся.
— Это не твоё дело.
— Я всё равно узнаю.
— Не думаю. Он — не из тех, кого ты знаешь. Он называет себя «Бриллиант». Или... «Бриллиант Семьи».
Мы не знаем, кто он. Нам передали через третьи руки.
— Значит, ты стал собакой, которая лает, не зная чьей команды?
— Осторожней, девочка.
Я усмехнулась. Сухо, едко. Даже сквозь кровь на губах.
— Убьёшь — нарушишь приказ. Оставишь жить — проиграешь. Добро пожаловать в реальный мир, Гамбини. Ты проиграл ещё до того, как связал мне руки.
Он молча вышел, хлопнув дверью.
Я осталась одна. Но впервые — не в отчаянии.
А в ярости.
Я знала теперь.
Гамбини — просто передатчик.
А за кулисами стоял тот, кто знал, кто я. Кто знал, чего стою. И кто зачем-то хотел меня живой.
Я не слышала шагов.
Я почувствовала запах.
Не пыли, не гари, не крови — а лаванды, высохшей, выветрившейся, будто её принесли с кладбища прошлого.
Щёлкнул засов.
Дверь открылась.
В проёме стояла она.
Лидия Ди Лоренцо.
Бабушка моего мужа. Женщина, которая смотрела на меня в последние месяцы так, как будто я — угроза, и спасение одновременно.
Она не торопилась.
Вошла, как призрак.
Глаза были ясные, почти юные — но в них не было тепла. Лишь бездонная память.
— Ты даже не смотришь на меня, — голос Лидии был таким... спокойным. Даже добрым. Как у учительницы, что пришла похоронить тебя похвалой.
— У меня шея затекла, — фыркнула я. — Не обижайся.
Она прошла внутрь. Тихо. Противно тихо, как кошка. Я подняла глаза. Лидия. Вся в чёрном, будто траур никогда не снимался.
Смотрела на меня с каким-то странным... уважением? Сочувствием? Презрением?
— Ты не похожа на остальных, Вивиана.
— Серьёзно? У тебя всех жён в подвале по списку?
Она усмехнулась.
— Остальные бы уже молили о пощаде. Или пытались договориться. А ты молчишь. Думаешь. Это... восхищает.
Я посмотрела ей в глаза. Холод. Сталь. Ненависть, замаскированная под интерес.
— Чего ты хочешь? — спросила я. — Очередную исповедь? Или спектакль?
— Я хочу, чтобы ты поняла, кто ты.
И кто я.
— Я знаю, кто ты. Старая ведьма, которая решила поиграть в бога.
Она чуть склонила голову. Ни капли злости. Только тонкая улыбка.
— Я вижу в тебе... себя.
Ту, которой пришлось пережить ад, чтобы стать чудовищем.
И я даю тебе выбор.
— Убить Лео? — выплюнула я, словно яд.
— Нет. Стать собой.
Бросить любовь. Слабость. Иллюзии.
И выбрать свободу.
Я засмеялась. Громко. С надрывом.
— Ты называешь это свободой? Подвалы, ремни, шёпот в темноте? Ты же сдохнешь в одиночестве, Лидия. И тебе даже некого будет винить.
Она подошла вплотную. Наклонилась. Я почувствовала запах её духов — терпкий, мерзкий, как траурный венок.
— Я умру, может быть. Но ты — можешь выжить.
Если согласишься.
Если скажешь, что готова быть на моей стороне — я сниму с тебя цепи.
Ты будешь ходить. Дышать.
Жить.
Мои пальцы дрожали. От бессилия. От усталости. И — от страха.
Но я заставила себя выпрямить плечи насколько могла.
— Хорошо, — сказала я. — Только... отпусти меня.
Я сделаю это.
Я убью его.
Она замерла.
Молча. Смотрела в глаза. Словно просвечивала насквозь.
— Ты лжёшь.
— Я просто устала, — прошептала я. — Я не чувствую ног. Я хочу домой. Просто... отпусти. Дай мне сделать это по-своему. Не как твоя марионетка.
Она остановилась в шаге от меня, присела на табурет, положила руки на колени и посмотрела мне прямо в лицо.
— Ты ведь хочешь знать, почему я не отвернулась от тебя. Почему не убила тебя, как другие уже, наверно, приговорили?
Я молчала.
Пыльный воздух подвала стал вдруг глуже. Тяжелее.
Она заговорила.
— Мне было семнадцать лет. Я мечтала быть балериной. Знаешь, в те времена мы мечтали не о славе, не о деньгах — мы мечтали быть свободными. Хоть где-то. Хоть на сцене.
Она улыбнулась. Горько.
— Мой отец был уважаемым человеком. У него было пятеро дочерей, я — младшая. Он торговал оружием, занимался политикой, делал вид, что святой. Но дома... дома он был Богом. А мы — его подданные. Твари без права на голос.
Лидия провела рукой по подолу платья, будто стирала с него старую кровь.
— Когда семье Ди Лоренцо понадобилась "невестка", отец даже не спросил моего имени. Просто пришёл вечером и сказал: "Ты больше не живёшь здесь. Ты теперь — их". И всё. Никакого прощания. Никакой матери. Я даже не собрала вещи. Я ушла в том платье, в котором мыла пол.
Пауза.Мне хотелось спросить,почему вы говорить это мне? Но,я упорно молчала,ожидая кульминации.
— Мой муж был на двадцать два года старше. Я никогда не забуду его руки. Толстые, волосатые. Когда он впервые дотронулся до меня — я кричала. Срывала голос, царапалась, рвала одежду. Я умоляла...
её голос сорвался, но она продолжила, глядя мне в глаза:
— ...а он засмеялся. Сказал, что крики возбуждают.
Я тогда умерла. Внутри.
Слеза медленно скатилась по щеке. Не из глаз — из сердца.
— Я сказала об этом братьям. Они приехали. Я бросилась им в объятия, думала, что всё — я спасена... А они назвали меня грязной шлюхой, сказали, что я опозорила их кровь. Один ударил меня по лицу. Второй — по животу. А третий... сказал, что если я не замолчу, меня утопят в колодце.
Она сжала руки.
— Через три дня меня "вернули" обратно. С презрением. Как выброшенное мясо. Отец взял за меня сорок серебряных лир.
Это была цена. За мою плоть. За мою боль.
— Я пыталась умереть. Шесть раз. Но каждый раз он находил меня. Вылечивал. Говорил: "Ты умрёшь, только когда я разрешу".
И я поняла, что если смерть мне не дана, я превращу себя в оружие.
Она посмотрела на меня — и в этот миг она не была старухой. Она была молнией. Сталью.
— У меня было четырнадцать выкидышей. Четырнадцать. Он бил меня по животу, если я "шла не так". Он закрывал меня в кладовой, если "не улыбалась достаточно мягко". Я слышала, как он спит с другими женщинами в моей постели. Как смеётся над моими слезами.
И я молчала. Потому что меня уже не было.
Я не дышала. Я не могла. В подвале было слишком тесно для таких слов.
Лидия замолкает на секунду, и тишина становится почти невыносимой. Я с трудом дышу. Раны пульсируют, верёвки впиваются в кожу, но я будто онемела — ни боль, ни страх сейчас не сравнятся с той тяжестью, что висит в воздухе между нами.
— Когда родился Дарио, — говорит Лидия неожиданно мягко, почти шёпотом. — Я думала, что он спасёт меня. Я так хотела верить, что он будет другим.
Я всматриваюсь в её лицо, и впервые вижу там не злобу — а что-то материнское, почти нежное. Как будто на мгновение она вернулась в прошлое, туда, где ещё не было крови, предательства, одиночества.
— Он был таким красивым младенцем... черноволосый, с глазами как у меня. Я гладила его крошечные ладони и шептала, что он никогда не будет таким, как его отец. Что он будет добрым. Что он будет мужчиной, за которого мне не будет стыдно.
Её голос дрожит. Я чувствую, как в груди что-то обрывается — она не просто говорит, она проживает это снова.
— Я пела ему колыбельные. Рассказывала сказки. Вставала по ночам, даже когда была в синяках и с трещинами на рёбрах. — Её глаза на секунду затуманиваются, но слёз по-прежнему нет. Она будто высохла от горя. — Я мечтала, что мы сбежим. Что когда он вырастет, он увезёт меня из этого ада.
Лидия сжимает губы. Я вижу, как в её глазах то самое тепло сменяется стальной болью.
— Но он вырос. И стал точно таким же. Как его отец. Нет... хуже. Хитрее. Жестче. Он учился у него — и превзошёл. Дарио научился смотреть на людей, как на мясо. Даже на меня. Даже на родную мать.
Она отворачивается, будто стыдится собственных слов.
— Я слышала, как он говорил о своих людях, о женщинах... Как будто они просто пешки. Я видела, как он впервые поднял руку на жену. А потом — как заказал убийство друга, просто потому что тот перешёл ему дорогу. И в тот день, — её голос ломается, — я поняла, что моего сына больше нет. Осталась только тень.
Лидия поднимает глаза и смотрит прямо в меня. Эти глаза больше не дрожат — в них теперь только сталь.
— Я родила монстра, Вивиана. И я позволила ему вырасти. Потому что молчала. Потому что боялась. Потому что любила. Но любовь не оправдывает ад, в котором мы жили. Я убила его. И, знаешь, это был не гнев. Это было... освобождение.
Я не могу ответить. В горле — ком. Мне хочется закричать, но нет сил. Я не знаю, кого мне больше жаль — Лидию, её мёртвого сына или себя.
Потому что вдруг становится страшно — а что, если всё повторится?
Лидия замолчала, и я подумала, что на этом всё. Что её исповедь закончилась.
Но нет.
Её губы вновь дрогнули, и голос стал таким тихим, что мне пришлось задержать дыхание, чтобы уловить каждое слово.
— А потом... — она медленно моргнула, — через несколько лет я снова забеременела.
В её голосе вдруг зазвучала нежность. Такая, что у меня по спине побежали мурашки. Я уже знала, что за ней придёт что-то страшное.
— Это была девочка. Я назвала её Севиль. У неё были зелёные глаза... такие глубокие, как весеннее озеро. Длинные ресницы, словно кисточки ангела. И такая улыбка... она могла остановить время, Вивиана. Я держала её на руках — и забывала, где я. Забывала, кто рядом со мной. Севиль была моим якорем. Моим светом. Моим всем.
Я чувствую, как в груди будто что-то сжимается. Внутри меня поднимается какая-то тревожная тяжесть — я уже знаю, куда ведёт её история. Но не готова.
— Я любила её больше жизни, — шепчет Лидия, и на этот раз её голос дрожит. — Только ради неё я не бросилась в воду. Только ради неё я терпела. Прятала синяки, лгала, улыбалась. Ради этой маленькой девочки.
Она делает паузу, такая длинная, что мне становится тяжело дышать. И в этой паузе, в этой тишине — я чувствую её горе ещё сильнее, чем в словах.
— Её убил он.
Эти три слова врезаются в мой разум как нож. Я смотрю на Лидию, и в её глазах — бездна.
— Её отец, — продолжает она, и голос становится почти нечеловечески спокойным. — Ему не нравилось, что я слишком много времени проводила с ней. Что я забыла, как быть покорной женой. Что я снова надеялась. Он сначала избил её. Трёхлетнего ребёнка, Вивиана. Моё солнце. А потом... — она глотает сухо, резко, как будто слова отравлены, — потом он дал ей что-то в молоке. Я не успела. Я... не успела.
Я ощущаю, как внутри меня всё переворачивается. Слезы выступают на глазах сами по себе. Я не могу их сдержать. Я — заложница, связанная, униженная, раненная. Но сейчас я — просто женщина, которая смотрит в глаза другой женщине, чью душу сожгли дотла.
— Я держала её мёртвое тело на руках, — шепчет Лидия, и слёзы впервые текут по её щекам. — Она была такая холодная. Такая тихая. Я молила Бога забрать меня. Но он оставил меня жить. Чтобы я помнила.
Тишина становится настолько плотной, что кажется — рушатся стены.
— Я похоронила её в саду. Под оливковым деревом. Единственным, что не засохло в том проклятом доме.
Я опускаю взгляд. Сердце стучит слишком громко, а мысли разрываются между жалостью и ужасом. Она — не просто злодей. Она — сломанная мать. Искалеченная судьбой. И я больше не знаю, что чувствовать.
Пока я думаю, Лидия поднимается и подходит ближе. Я не отрываю от неё взгляда.
Но внутри я клялась, что убью их всех. Одного за другим.
— Сначала я отравила своего мужа. Медленно. Чтобы страдал. Чтобы просил пощады. Я кормила его ядом два года.
— Потом — сына. Я знала, что он никогда не станет лучше. Он избивал свою жену. Он называл Лео "неудачником" за спиной. Я смотрела, как его тело стынет — и молчала.
— А потом... остался Лео. Мой внук.
Я молчала.
— В нём была надежда. Он не был монстром. Но он был Де Лоренцо. Кровь тех, кто убил меня... по-прежнему жила в нём.
И вдруг она посмотрела на меня — с таким светом, с таким огнём, что я испугалась.
— А потом пришла ты.
Ты. С глазами бури. С голосом огня.
Ты швырнула их фамилию в пепел, ты не боялась. Даже когда тебя хотели стереть — ты выжила.
Она подошла ближе. Встала прямо передо мной.
— Я хотела, чтобы ты убила его.
Не ради мести. Не ради меня. А ради себя.
Чтобы ты больше никогда не боялась никого, кто носит это имя.
Чтобы ты стала последним бриллиантом, который не сломать.
Тишина.
Она нагнулась и прошептала:
— Ты — моя последняя драгоценность, девочка.
И если ты решишь спасти его — ты сломаешь мою цепь.
Но если решишь дожечь всё до тла...
— Ты станешь свободной.
И ушла.
Лео
Прошло четыре дня.
Тишина в доме душила крепче, чем удавка. Каждый шаг отдавался гулким эхом по мраморному полу, и даже тиканье старинных часов в зале резало слух, как пульс в висках.
Четыре дня.
Сто часов.
Шесть тысяч минут.
И всё это время я не знал, где она.
Мои пальцы дрожали, когда я в сотый раз листал отчёты, в которых не было ровным счётом ничего. Каждую ночь я сидел перед экраном, окружённый охранниками, кодами, списками, записями с камер, списками гостей, расписанием поставок. Всё — бесполезно. Кто-то знал, как пройти мимо всего.
Я женился на женщине, которая могла бы уничтожить весь Эмират. И теперь эта женщина исчезла, а я чувствую себя беспомощным мальчишкой, который не смог её защитить.
Я слышу голос в голове: "Ты дал ей свою фамилию, ты пообещал, что будешь рядом, и где ты был, когда она исчезла, Лео?"
Уже третий день в моём доме нет Доны Элизы.Моя мать забрала Арно и Аделин и уехала. Просто так. Без предупреждения.
— Я устала. Я хочу забрать своих детей и уехать.
Это всё, что она сказала.
Но если ты так устала, почему ты не забрала и Лидию?
Почему ты уехала, оставив в доме женщину, которая всегда знала больше, чем говорила?
Я сжал зубы. Руки сами по себе сжались в кулаки. Ложь пахнет по-особенному. И эта вонь вьётся в коридорах с самого исчезновения Вивианы.
Лука швырнул на стол планшет.
— Мы нашли одного.
— Одного кого? — я поднял взгляд.
— Охранник с севера. Новый. Его перевели месяц назад.
— Он прошёл проверку.
— Он прошёл фальшивую проверку, — вмешалась Киара. — Он не из нас.
Я смотрел на неё. Не ту девчонку, с которой когда-то смеялся в детстве, не подругу Вивианы — а женщину, стоящую с гневом в глазах и холодом в голосе.
— Я его допрошу, — сказал Марко. Он сказал это тихо. Но в его голосе — сталь.
Марко был тем, кто держал себя. Всегда. Он не позволял себе вспышек, паники, бессмысленной злости. Но в его глазах сейчас была боль. Он никогда не называл Виану сестрой. Но она была ей. Она стала частью нас.
— Это он? — спросил я.
— Нет, — тихо сказал Лука. — Он всего лишь передал сообщение. Он даже не знал, кого похищают. Ему дали пакет с веществом и велели подсыпать в вино. Он не знал имени.
Я вспомнил, как Вивиана той ночью не выпила. Как жаловалась на тревогу.
Как мне тогда казалось, что всё будет хорошо.
И я снова не услышал.
К вечеру дом был пуст.
Никто не разговаривал. Только шёпотом.
Я поднялся в комнату. В нашу.
Открытая косметичка на туалетном столике.
Тонкая цепочка на подушке.
Платье, в которое она собиралась переодеться после ужина — всё ещё висит на спинке кресла.
И в этой комнате до сих пор пахнет ею.
Я присел. Провёл ладонью по ткани.
"Я тебя найду, слышишь? Что бы это ни стоило. Если ты мертва — я сожгу этот город. Если ты жива — я вырву тебя из рук смерти."
На следующее утро Киара подошла ко мне на балконе.
— Она жива. Я чувствую.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я бы умерла, если бы она умерла.
Я посмотрел на неё. Она была хрупкой. Но сила — была в её сердце.
— Мы найдём её, Ки.
— А ты справишься?
— А у меня есть выбор?
Она кивнула.
— Ты потеряешь всё, если не спасёшь её. И ты это знаешь.
Я знал.
***
Мы нашли координаты.
Я смотрел на экран, не моргая, — и чувствовал, как всё внутри меня проваливается в пустоту.
Микроавтобус — старый, угнанный три дня назад. Грузовая платформа. Дешёвый серый винил на окнах. Камеры в пригороде засекли его только один раз, мельком. Потом — полное исчезновение.
Но даже это одного кадра оказалось достаточно: на пассажирском сидении — женская нога, босая.
Я вцепился в стол. Ногти врезались в дерево.
— Ты уверен? — выдохнул я.
— Да, — голос Луки был хриплым. Он сам не верил в то, что говорит. — Похоже на неё.
— Чёрт... — я откинулся в кресле, ладонями закрывая лицо.
Мир за последние дни стал узким, как горлышко бутылки. В нём не осталось воздуха. Не осталось выбора.
Если она там... если она всё ещё жива, и дышит...
...а я здесь, на безопасной вилле, пью чёртов кофе и дышу целыми лёгкими — тогда я ничтожество.
Я встал.
— Готовьте команду. Мы выезжаем. Через час.
— Погоди, — вмешался Марко. — Это может быть ловушка.
— Тогда мы взорвём её к чёртовой матери.
Когда я вышел в коридор, чтобы подготовиться, услышал голос.
— Лука, пожалуйста...
Это была Киара.
Она стояла в углу зала, облокотившись на колонну. На ней был серый свитер, слишком большой для её хрупкого тела, и волосы растрепались — небрежно, но красиво. На лице — упрямство, в голосе — боль.
Лука стоял перед ней, чуть склонив голову, будто пытаясь уговорить хрупкого зверька не бежать навстречу волкам.
— Нет, Ки. — Его голос был низким, сдержанным, но в нём была дрожь. — Ты не едешь. Даже не обсуждается.
— Она моя подруга, — прошептала Киара. — Ты думаешь, мне просто сидеть и ждать, зная, что её там... возможно, ломают? Я не смогу...
— И ты думаешь, я смогу, если с тобой что-то случится?! — сорвался он. — Ты хоть раз подумала, что будет со мной, если ты... если тебя убьют?
Киара замерла.
— Я тебя туда не отпущу, — сказал он тише. — Ни на шаг. Ни на миллиметр.
Я остался в тени, не вмешиваясь. Это не был мой момент. Это был их.
— Я не какая-то кукла, Лука. Я умею держать оружие. Я стреляю лучше многих из ваших бойцов, между прочим.
Он усмехнулся. Безрадостно.
— Это не про оружие. Не про сражения. Не про равенство.
Он подошёл ближе, почти касаясь её лба.
— Это про то, что ты единственная, кого я когда-либо хотел. Не на ночь. Не на «поиграться». А по-настоящему.
Киара сглотнула. Она не привыкла видеть его таким. Сдержанным, открытым, обнажённым.
— Я... я просто боюсь за неё, — прошептала она. — Я никогда не думала, что буду кого-то так любить, как люблю ее. Она — моя сестра. И если с ней что-то случится, а я просто... просто просиживала на диване, я себе этого не прощу.
Лука медленно опустился на колено перед ней.
Да. Перед всеми.
Ему было плевать, кто видит.
Он взял её ладонь, прижал к своей груди.
— Слышишь? — прошептал он. — Это ты. Это всё ты.
— Лука...
— Ты — это то, что делает меня человеком. До тебя я был... просто телом. Просто пустым, циничным ублюдком, который даже не знал, как звучит «я скучал». Ты выдернула меня из всего этого... и теперь я не могу представить, что тебя рядом не будет.
Он резко поднялся и обнял её.
— Я верну её, — прошептал он ей на ухо. — Обещаю. Только поверь мне. Позволь мне хотя бы один раз быть твоим героем.
Киара прижалась к нему крепче. И не сказала ни слова. Потому что всё уже было сказано.
Когда Лука поднял на меня глаза, он был другим. Не мальчиком, который шутит о сексе. Не бабником.
Он был воином. Мужчиной. Тем, кто любит. И чья любовь страшна — потому что ради неё он готов на всё.
Я кивнул.
— Мы уезжаем через пятнадцать минут.
Он кивнул в ответ. Потом поцеловал Киару в висок, тихо — с такой нежностью, что мне стало тяжело дышать.
И отошёл.
А Киара осталась стоять на том же месте. Но теперь — с закрытыми глазами и руками, сложенными на груди. Будто молилась.
Слишком тихо.
Тишина — худший из звуков, потому что в ней всегда что-то затаилось. Что-то ждёт. Что-то вонзается под кожу.
Я сижу, как и предыдущие четыре дня, на этом ублюдочном деревянном стуле, к которому меня приковали ремнями. Вены под тугими полосками пульсируют. Руки — онемели. Ноги — больше не мои. Но спина по-прежнему ровная. Подбородок высоко. Я — Росси. А это значит, что я не склоню голову. Ни перед болью, ни перед смертью, ни перед животными, которые называют себя мужчинами.
Я помню, кто я.
Я не какая-то забытая вдова. Я — их кошмар. Я — Дона. Единственная женщина, ради которой лучшие мужчины этой страны без колебаний положат жизни.
И Лео...
Лео.
Он придёт. Я это знаю. Он может быть сволочью, вспыльчивым, упрямым, но он — мой. И я его. И я знаю, что он рвёт этот чёртов мир, сжигает каждый угол в поисках меня. Может, даже сходит с ума. Может, ненавидит себя за то, что не проснулся вовремя. Но он идёт. Я это чувствую в каждой клетке тела, несмотря на то, как оно болит.
Шорох.
Замок.
Щелчок.
Я поднимаю взгляд — ровно, спокойно. Как будто это не я прикована к стулу, как будто это я здесь хозяйка.
В дверях появляется один из их охранников. Он высокий, крепкий, лицо спрятано под капюшоном. Но он пришёл не просто проверить. Это чувствуется по движениям. Он не торопится. Дышит как-то иначе. Руки — в карманах. Одной он явно держит что-то. Может, нож. Может, хуже. Он пришёл не поговорить.
И не стоит наивно надеяться, что это человек с совестью.
— Ты принес мне кофе? — спокойно спрашиваю. — Или хочешь сломать себе жизнь прямо здесь, в углу?
Он не отвечает. Просто закрывает дверь за собой. Медленно. Будто боится, что кто-то услышит. Я чувствую, как с каждой секундой он приближается, как сканирует моё тело взглядом. Я вижу это. Я всегда вижу.
Мерзкий ублюдок. Он думает, что я сломалась. Что я слабая. Что меня можно трогать.
Сначала — будто капля.
Тихий звук. Где-то за стеной.
Потом еще один. Резкий.
Гулкий.
Выстрел.
Я застыла.
Это был выстрел. Не один. Сразу несколько.
Их нельзя спутать. Металл, срывающий плоть. Крики. Команды.
Он пришёл.
Лео здесь.
У меня перехватило дыхание, хотя грудь уже давно отказывалась двигаться свободно. Что-то дернулось внутри, как будто кости сами узнали — он рядом. Мой муж. Мой ад. Моя война.
Охранник передо мной дернулся. Его лицо исказилось. Он резко достал нож — и в мгновение, прежде чем я успела моргнуть, холодное лезвие коснулось моей шеи.
Чуть ближе — и всё. Один взмах — и я стану тенью.
— Не двигайся, — выдохнул он. — Я сказал, не шевелись, сучка!
Я не шелохнулась. Ни мускула. Но взгляд...
Мой взгляд пылал.
Если бы я могла — убила бы его глазами.
Но я чувствовала — охрана отступает. Звуки перестали быть хаотичными. Кто-то командует. Чётко. Уверенно.
Лео.
Этой его тон. Его резкость. Его ледяное спокойствие. Это он.
Дверь внезапно дёрнулась.
Щелчок.
И снова. Рывок.
Закрыто. Изнутри. Охранник успел. Я услышала, как с той стороны что-то срывают, кто-то бьёт по дереву. Звон стали. Паника.
Крик.
— Открой! Чёрт бы тебя взял, открой дверь! — голос. Знакомый, но дрожащий. — ОТКРОЙ!
Это была Лидия.
Бабушка Лео. Хрупкая женщина, которая вдруг показала такую ярость, что, казалось, сама дверь отступит от её крика.
Она билась об неё с такой силой, будто сама была взрывом. Я не успела удивиться. Всё происходило слишком быстро.
Нож на моей коже.
Кровь, что едва капнула от микрореза.
Я видела, как дрожит его рука. Он не был готов умереть. Он просто хотел затащить меня с собой.
— Ты пойдёшь со мной в ад, — прошептал он, срываясь на слюну.
— Я его уже видела, — сказала я холодно. — И, поверь, ты там никто.
Дверь влетает.
Такой силы я не ожидала даже от Лидии.
Она была в бешенстве. Белое лицо, дрожащие пальцы, безумные глаза. Она кинулась в комнату, за ней охранники. Один вскинул пистолет — слишком поздно. Я почувствовала, как нож уходит от моей шеи, слышу глухой удар. Тело охранника валится на пол.
Лидия подошла ко мне.
Она смотрела не на мои руки. Не на следы крови.
Она смотрела мне в глаза.
— Мы уходим. — тихо.
— Он здесь, да? — я спросила, хотя уже знала.
Она не ответила. Только смотрела.
Но я почувствовала... Улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Почти бессознательно.
— Лео... — прошептала я. — Это Лео... Он пришёл.
И тогда Лидия, всё ещё дыша тяжело, приблизилась. Склоняется ко мне и прошипела сквозь зубы, будто я ей враг:
— Я убью его. Сама лично.
— Что?.. — я выдохнула.
— Ты этого не понимаешь. Но он — последний. Последний из тех, кто должен сгореть. Он — Ди Лоренцо. А их — не должно быть.
Она встала.
— Убей меня, если хочешь, Вивиана. Но его — я уничтожу.
Я смотрела ей вслед, а сердце билось как бешеное. Я не понимала, как остановить её.
Но знала точно — я не позволю ей тронуть его. Даже если он ошибался, даже если он был слаб. Это мой мужчина. Мой. И я сожгу всё на этом чёртовом свете, если кто-то посмеет снова посягнуть на него.
Тяжёлый грохот. Стук. Топот.
Мир качнулся. Здание содрогнулось.
И вдруг...
Взрыв.
Дверь подвала слетает с петель. Пыль в воздухе. Звон гильз. Крик.
Я ничего не вижу сквозь дым, но я чувствую.
Выстрелы гремели один за другим, как раскаты грома, но я уже ничего не слышала. Один за другим падали тела, а я видела лишь его силуэт — пробивающийся сквозь дым и смерть
. Остальное больше не существовало.
Мой муж.Лео
Весь в крови. Пыль на плечах. Бровь рассечена. Рубашка разорвана. Под глазом — синяк. Но даже в этом хаосе он выглядел как воплощённая власть. Как буря в человеке.
Но смотрел он только на меня.
Его взгляд остановился — и замер.
Мир исчез. Он не видел охраны. Не видел крови. Только меня.
Наши глаза встретились.
Он остановился.
— Вивиана... — хрипло.
Сердце сжалось. Я почувствовала, как боль и страх уходят.
Я хотела кричать. Хотела броситься к нему. Но была привязана к стулу. Всё тело болело, а старые раны кровоточили.
Но я улыбнулась.
— Ты пришёл.
— Боже... — выдыхает. Голос дрожит. — Слава Богу. Слава Богу, ты жива...
Он падает на колени, касается моего лица, как будто боится, что я исчезну. Пальцы трясутся. Он стирает слёзы, кровь, пыль.
Я не знаю, кого трясёт сильнее — его или меня.
— С тобой всё хорошо? — хрипит он. — Ты ранена? Они... Они тебя...
— Нет, — выдыхаю. — Лео, я здесь. Я с тобой.
Я вижу, как его губы поджимаются. Он сдерживает крик. Злость. Страх. Всё.
Он не выдерживает и прижимает меня к себе — так, как будто потерял, и больше не отпустит.
Так, как будто я всё, что у него есть.
Так и есть.
Я слышу его сердце. Оно колотится, будто рвётся наружу.
— Я думал, я опоздал... — бормочет он. — Я думал... чёрт, я думал, что тебя уже...
Он не может договорить. Он хрипит и прижимает меня крепче.
Я кладу голову на его плечо, всё ещё дрожа.
— Я тоже думала, что умру. — шепчу. — Но я знала, что ты придёшь. Я знала.
Он отстраняется, смотрит мне в глаза.
В них боль. Любовь. Раскаяние. Страх. Всё вместе.
— Прости меня. — говорит. — За всё. За то, что не доглядел. За то, что оставил. За всё...
— Ты пришёл, Лео, — перебиваю. — И этого достаточно.
Он снова прижимает меня к себе. Мы сидим в крови и хаосе, в грохоте выстрелов, а я чувствую себя живой — впервые за всё это время.
— Я люблю тебя, — шепчет он, целуя мой висок.
— Я тебя тоже, — выдыхаю. — Даже когда ненавижу. Даже когда хочу тебя убить.
Казалось, всё закончилось.
Тело последнего охранника с глухим звуком рухнуло на пол. Вонь пороха смешалась с медным запахом крови. Моей, их, чужой — всё слилось.
Я сидела, привалившись к стене. Раненая, вымотанная, но живая. Лео рядом. Марко отирает лоб сажающей ладонью. Лука хромает, сжимая живот, но всё ещё стоит.
— Всё, — прошептал Лео. Его ладонь легла на моё колено. — Всё, солнце. Ты в безопасности.
Я не успела ответить.
Щелчок каблуков.
Тот, кто никогда не должен был появиться — появился.
— Я убью тебя, сукин ты сын.
— Отдай оружие, Лео, — сказала она ровно.
— Не подходи ближе, — рыкнул он.
Она не остановилась.
— Знаешь, что общего у тебя, твоего отца, брата и деда? — продолжала она. — Все вы думаете, что можете взять, что хотите. Женщин. Власть. Молчание. Но я жива, Лео. И я помню всё.
Охрана за её спиной выстроилась, как по команде.
— Опусти оружие, — теперь уже громче. — Иначе вы все ляжете здесь. Сейчас же.
Лео напрягся.
Я почувствовала, как вся его суть, вся ярость, как волк, которого загнали в угол, взвилась в груди.
Он посмотрел на меня.
— Сделай, что она говорит, — прошептала я. — Пожалуйста.
Он медленно опустил пистолет.
Лука стиснул зубы, явно не желая сдаваться.
Но Лео бросил на него короткий взгляд — и тот подчинился.
Тоже бросил оружие.
Марко закатил глаза и выдохнул, швыряя пистолет в сторону.
— Вот и всё, — выдохнула Лидия. — Теперь, наконец, Ди Лоренцо исчезнут с этой земли.
Я не сразу поняла, почему Лидия так изменилась в лице, когда я назвала имя Арно.
Она, будто услышав не имя, а далёкое эхо чего-то давнего, опустила глаза. На мгновение в её чертах мелькнуло нечто человеческое. Сломанное. Тёплое — по-своему.
— Ты правда думаешь, что он один из них? — тихо спросила она, не поднимая взгляда.
Я молчала. Старалась дышать ровно. Но каждое слово, каждая эмоция рвалась наружу — я должна была понять.
Лидия выпрямилась, но в её взгляде уже не было ярости. Только усталость.
— Арно... Он не мужчина рода Ди Лоренцо. Он... ребёнок, застрявший в теле юноши. В нём нет того проклятого стержня. Он не похож на своего отца. Не похож на Лео.
Она посмотрела в окно, будто выискивая в темноте очертания прошлого.
— Арно мягкий. Слишком мягкий. Он прячется, когда страшно. Он не ломает — он гнётся. И я... я не могу ненавидеть того, в ком нет силы. Даже если он носит их фамилию.
Мне стало... странно. Я не ожидала от неё этой нотки тепла. Как будто она, вся из мрамора и стали, вдруг прикоснулась к чему-то хрупкому внутри себя.
— Но Лео... — её голос изменился. Снова стал холодным, решительным. —Ты— их отражение. Ты не просто носишь их имя — ты воплощаешь их суть. Ты умеет управлять, манипулировать, подчинять. В нём — весь яд, весь огонь, всё то, от чего я десятилетиями пыталась избавиться.
Она подошла ко мне ближе. Я не отстранилась. Мы стояли на расстоянии дыхания друг от друга.
— Он тебя любит, — сказала она вдруг. — И ты его. Это видно. Это... почти красиво.
Я стиснула зубы.
— Значит, ты хочешь убить меня... за то, кем я мог бы стать?
Лидия качнула головой.
— За то, кем ты уже стал. Ты не видишь, но я вижу. В тебе живёт кровь моего мужа. Та же тень в глазах. Те же пальцы, сжимающие власть, как горло. Ты не избавление. Ты — последний камень на моей могиле.
Она подняла руку. Пистолет был нацелен на Лео. Прямо в грудь.
— Я дала жизнь одному ублюдку, я убила его. Его сын — ничем не лучше.
Ты — не человек, Лео. Ты — продолжение болезни.
— Лидия, — сказал он медленно, — ты можешь стрелять. Но это не очистит то, что было.
— Какая жалость, — пробормотала Лидия, проходя ближе. — Вы так старались. А теперь... конец.
Один из охранников резко дернулся.
Пальцы соскользнули.
И... выстрел.
— А-АХ! — заорал Лука. Пуля в живот. Он упал на колени.
Следом — второй выстрел.
Марко отлетел к стене. Кровь на шее. Плечо — уже не работает.
Лидия подняла пистолет.
Я поняла всё в одно мгновение.
Целится не в меня.
Целится в него.
В Лео.
Он стоял рядом. Рядом со мной. Весь в пыли, в крови, сжимал мою руку, но сейчас – он не двигался. Он не верил. Он не понимал. Он смотрел в глаза своей бабушке, той самой женщине, что когда-то держала его за руку, что варила ему бульон в детстве, что шептала сказки на ухо, когда он засыпал.
А теперь она собиралась его убить.
— НЕТ! — я закричала и бросилась вперёд, встала между ними.
Выстрел.
Резкая боль вспыхнула в плече. Пуля прошла навылет. Я потеряла равновесие, рухнула на бетон.
Мир пошатнулся. Где-то кричал Лео. Где-то кричал кто-то ещё. Но я уже ничего не слышала ясно — только собственное сердцебиение, тяжёлое, гулкое.
Я подняла голову.
Лидия стояла в шаге от Лео.
И в этот момент она не колебалась.
Словно зверь, словно предатель, будто не внук перед ней стоял — она шагнула вперёд и сжала в руке нож.
— ЛИДИЯ! — закричала я, но уже поздно.
Резкое движение.
Металл вошёл в плоть. Я услышала хрип. Глухой. Как будто воздух выбили из лёгких. Лео пошатнулся.
Он упал на колено.
Я вскрикнула и попыталась подняться, но рука горела огнём, кровь стекала по локтю, ноги подкашивались.
— ЛЕО! — я почти не дышала.
Лидия стояла над ним. Её пальцы сжимали рукоять ножа. Она смотрела сверху вниз, как будто не чувствовала ничего. Никакой боли. Никакого сожаления. В глазах только одно — решимость.
Нож всё ещё торчал из груди Лео.
Он стоял, пошатываясь, как будто не до конца верил, что это случилось. Его пальцы инстинктивно тянулись к рукояти, но не решались коснуться — будто сам страх шептал: тронешь — умрёшь.
Я даже не успела среагировать — он рухнул на колени. Его тело дернулось, как будто от спазма.
Я не закричала. Горло сжалось. В ушах стоял только гул.
— ЛЕО! — это уже Марко.
А потом всё произошло одновременно.
Лука первым сорвался с места. Он выстрелил — не в Лидию, не в кого-то конкретного. Он просто начал стрелять, как будто хотел уничтожить всё и всех, кто мог быть рядом с её именем.
— ПАДАЙ! — рявкнул он мне, когда один из охранников вскинул оружие.
Марко, почти одновременно, ударил плечом ближайшего к нему человека и выстрелил в упор. Я слышала, как треснул череп. Кто-то завопил.
— Назад, все назад! — кричал кто-то из людей Лидии, но было поздно.
Они думали, что трое мужчин пришли в ловушку. Что всё рассчитано. Они не учли главное.
Лидия серьёзно думала, что они пришли спасать Дону Эмирата с одним грёбаным пистолетом?
Я потянулась к пистолету, который остался у меня за спиной, спрятанный под ремнём. Я раньше никогда не стреляла. Всерьёз — нет. Училась, тренировалась, держала в руках. Но сейчас — не было времени на сомнения. Это был единственный шанс.
Я подняла оружие. Рука дрожала. Плечо горело от пули. Но мне было плевать. Ладони были липкими от пота, от крови — своей или чужой, не знаю. Я подняла руку.
Лидия развернулась — медленно, будто не верила, что я способна это сделать.
И тут... тишина. На миг. Как будто весь подвал выдохнул.
Я выстрелила.
Она даже не закрыла глаза. Пуля попала точно между бровей.
Лидия застыла — на долю секунды, будто гордость не позволяла ей упасть.
А потом рухнула.
Бесшумно. Тяжело.
Как тень, что наконец рассеялась.
Кровь растекалась по полу, а я просто стояла, держа оружие, и смотрела.
Но всё не закончилось.
— ВИВИ, СПРАВА! — крикнул Марко.
Секунда. Может, меньше.
Я успела отвернуться — но не уклониться. Что-то горячее пронзило мне плечо. Я вскрикнула. Пуля. Не насквозь, но глубоко. Я упала рядом с Лео, едва не потеряв сознание от резкой боли.
Лука пошатнулся — его ударили чем-то тяжёлым по спине. Он еле удержался на ногах, но снова поднял оружие.
— МАРКО! — закричал он.
Тот обернулся — и тут же получил пулю в бедро. Он рухнул, но, лежа на полу, всё равно выстрелил в обидчика.
Казалось, время распалось. Только крики, пули, дыхание, кровь.
Я не помню, как упала.
Как выронила пистолет.
Как колени хрустнули об бетон. Помню только, что он был рядом — на полу. Лицо бледнее мрамора. Кровь на губах. И этот чёртов нож всё ещё торчит у него из груди.
И в один миг — я перестала дышать.
— Лео? — голос сорвался, как натянутый до предела нерв. — ЛЕО?!
Он не двигался.
Я забыла, кто я. Зачем я. Зачем мы сюда пришли. Всё стёрлось.
Ползти — это всё, что оставалось. Я сдирала кожу на локтях, руки дрожали, из плеча всё ещё текла кровь, но я не чувствовала ничего. Только холод. Леденящий, животный, как будто меня медленно утаскивало на дно.
— Слышишь, пожалуйста, пожалуйста, открой глаза... — я упала рядом. Голос был сломан. Сердце било так, будто хотело выбраться из груди. — Ты не можешь. Ты не можешь меня оставить.
Я положила ладонь на его щёку — такая холодная. Пальцы подрагивают. Моя рука тоже в крови, я не знаю — его это кровь или моя. Наверное, уже и не важно.
— Я не дышу без тебя, — шепчу. — Ты мой воздух. Понимаешь? Я думала, что сильная. Что смогу одна. Что любовь — это слабость. А теперь я просто хочу, чтобы ты открыл глаза.
Губы дрожат, я не могу остановиться. Плечи сотрясает мелкая дрожь. Слёзы катятся сами. Я их не стесняюсь. Уже нечего скрывать. Всё, что было выстроено — рухнуло. Оказалось, что я обычная. Уязвимая. И всё, что мне нужно — чтобы он жил.
— Я люблю тебя, — всхлипнула. — Чёрт возьми, Лео, я ТАК тебя люблю. Прости, что не сказала раньше. Прости, что делала вид, будто ты для меня не всё. Что пыталась быть сильнее, чем я есть.
Я накрыла его руку своей. Сжала. Он не ответил. Просто лежал. А я не могла принять, что он... что он может...
— Нет. Ты не можешь. Не смей. Не смей умирать, слышишь?! — я склонилась над ним, опустила лоб к его груди. Слушала. Его сердце всё ещё стучало. Слабо. Но стучало. — Бейся. Ради меня. Ради нас. Ради того, что мы не успели. Ради всех тех раз, когда мы кричали друг на друга, но потом всё равно целовались. Ради всех ночей, когда ты прижимал меня к себе, думая, что я сплю. Ради тех, кого мы потеряли. Ради того, что я наконец поняла — я не хочу жить в мире, где тебя нет.
Мои слёзы падали ему на лицо. Я вытирала их дрожащими пальцами, как будто хотела стереть сам страх.
— Я бы всё отдала, чтобы быть на твоём месте, — прошептала. — Ты не понимаешь, как сильно я тебя боюсь потерять. Я — это ты. Лео... пожалуйста...
И в этот момент — я почувствовала.
Он сжал мои пальцы. Чуть. Слабее, чем шорох. Но это было всё.
Я захныкала, как ребёнок. Прильнула к его груди, так, как не позволяла себе никогда. Не как Дона. Как женщина. Просто женщина, которая любит.
— Не умирай. Прошу... Просто не умирай.
Впервые за всё время я не скрылась за стеной. Не играла. Не притворялась. Только я. Настоящая. И он — в моих руках. Полумёртвый. Но живой.
И я знала, пока он дышит, я не отпущу. Никогда.
Я плохо помню, что было после.
Какой-то шум. Голоса. Выстрелы, крики. Потом вдруг всё стало странно глухим, как будто меня заперли в аквариум. Тело дрожало, руки были в крови — своей, чужой, уже не разобрать. Лео... Лео дышал. Я держала его руку, пока её не вырвали из моей.
Мне кричали что-то. Лица мелькали перед глазами, но я не различала черт. Всё было будто сквозь воду. Кто-то наложил жгут на мою ногу, кто-то заклеивал рану на плече, кто-то прижимал меня к себе — я не слышала слов.
А потом — её голос. Тихий, хрипловатый, взволнованный до судорог:
— Виана... Господи, Виана...
Это была Киара.
Я только кивнула. Я не могла говорить. Даже дышать было трудно. Как будто изнутри всё выжгли.
Скорая.
Стены мигали красным светом. Лео куда-то унесли. Я закричала, когда его выносили, но меня уже держали. Лука с перебинтованным животом, Марко весь в крови и с пробитым боком. Все мы стояли на грани, между «жив» и «почти нет».
Но потом всё стало... тише.
Я оказалась на улице. Где-то далеко выли сирены. Киара сидела рядом. Я не сразу поняла, что я плачу, пока не увидела, как мои слёзы капают на запекшуюся кровь на руках.
Я прижалась к Киаре, как ребёнок. Просто уткнулась в её плечо, а она не отстранялась. Гладила по волосам. Говорила что-то едва слышное — или, может, мне так казалось. Это была единственная точка тепла в ледяной пустоте, что разорвала меня изнутри.
Перед нами медленно светлело небо. Первый слабый оранжевый луч разрезал серость.
— Уже утро... — выдохнула она.
Я кивнула, не отрываясь от её плеча.
— Всё закончилось?
Я не знала.
Но в эту секунду — мне так хотелось в это верить.
Я плакала. За всех. За Лидию, которая сгорела в своей ненависти. За нас, за то, что нам пришлось пройти. За детство, за кровь, за разбитые мечты. За всё то, что умерло в этом проклятом подвале.
Но я жила. И он — тоже.
И теперь... теперь я боялась только одного: не забыть, как дорого стоит любовь. И как больно её терять.
Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой
Ещё один раз прошепчу тебе: "Ты мой"
Ещё один последний раз твои глаза
В мои посмотрят и слеза вдруг упадёт на руку мне
А завтра я одна останусь, без тебя
Но ты не плачь
Не плачь, так получилось, что судьба нам не дала
С тобой быть вместе, где же раньше я была?
Так поздно встретила тебя, но в этот миг
Я знаю, что теперь твоя и только крик сдержу я завтра
А сейчас побудь со мной в последний раз
В последний раз