Глава№33:До завтра?
Когда я открыла глаза, комната была бледной. Знаешь, такой, будто выгорела. Ни цвета, ни запахов. Только этот звенящий вакуум, в котором ты не понимаешь — жив ты, умер или всё ещё в аду.
И там — он.
Лео.
Смотрит на меня так, будто увидел привидение. А я... я привидение и есть.
— Ты наконец решила вернуться, — хрипит он. Голос у него охрипший, злой. Такой, как я люблю.
Я улыбаюсь. Широко, почти детски. Улыбка у меня теперь опасная. Я знаю.
— А ты скучал?
Он подаётся вперёд, сжимает мою руку — и не сразу отпускает.
— Я думал, ты умерла.
— Умерла, — шепчу я, приподнимаясь. — А потом услышала, как ты снова кого-то послал к чёрту, и решила: ну нет. Нельзя оставлять тебя без присмотра. Вдруг ты начнёшь говорить вслух, как ты меня любишь?
Он моргает. Неловко. Слишком живо. Значит, попала.
— Ты не изменилась, — бурчит он. — Совсем.
— Это потому что я — совершенство. Ну или потому что у меня теперь крыша едет. Сложно сказать.
Я вдыхаю глубоко. Мир пахнет больницей, стерильным отчаянием и... тобой, Лео.
— Ты плакал?
— Я не... — Он замолкает. И смотрит, будто хочет убить и поцеловать одновременно. Типичный он.
— О-о-о, — я скалюсь. — Мафия рыдает. Где-то в аду сейчас мёртвый смеётся. Наверное, мой папа.
— Прекрати, — глухо. — Это не смешно.
— А я и не смеюсь. Это я теперь так живу.
Смеяться или плакать — я ещё не решила.
Он встаёт. Подходит ближе. Нависает надо мной, как буря. В глазах у него не ночь — ураган. А у меня внутри — пусто. И спокойно. Вот это и страшно.
— Тебе нужно прийти в себя. Отдохнуть.
— Отдохнуть? — Я качаю головой. Волосы спутались, губы обветрели. Всё лицо — словно чужое.
— Лео, я спала. Мне кажется, я достаточно отдохнула. Может, теперь ты поспишь пару недель? Я побуду мафией. Ты — овощем. Ну, для разнообразия.
Он выдыхает. Руки сжаты. Он не привык к такой Вивиане. А я? Я не знаю, какая теперь я. Может, вот эта — настоящая?
— Ты сошла с ума?
— Прямо влюбилась в своё собственное безумие. Хочешь поцеловать?
— Заткнись, — прошипел он. — Ты пугаешь.
Я резко хватаю его за запястье.
— А ты меня пугаешь. Тем, как много во мне умерло, пока ты ждал, что я проснусь.
И вот тогда он смотрит на меня по-другому. Не как на жену. И не как на ту, на ком он женился ради власти. А как на незнакомку. На ту, которая воскресла, но больше не принадлежит никому. Даже себе.
— Что теперь? — спрашивает он. — Что ты собираешься делать?
Я откидываюсь на подушку.
— Разрушать. Строить. Танцевать на обломках. Может, даже простить тебя.
Пауза.
— Или не простить. Посмотрим, как ты будешь себя вести.
Он уходит, но оборачивается у двери.
— Ты ненормальная, Вивиана.
Я улыбаюсь.
— Я знаю. И ты любишь меня именно такой. Не притворяйся, что нет.
Комната была тише, чем я помнила.
А может, просто я стала слышать по-другому.
Воздух стоял как вода: густой, неподвижный, с привкусом железа — или прошлых решений.
Белая штора колыхалась .
Лео ушёл.
Его запах всё ещё был в комнате: табак, мята и что-то еще, будто из давнего воспоминания.
Я не смотрела ему вслед. Слишком много — это значит ничего. А между нами сейчас — ни слова, ни молчания. Только пауза. Промежуточный кадр между предательством и расплатой.
И тогда — шаги.
Глухие, вымеренные.
Старые ботинки на мраморе. Как будто время возвращается в комнату.
— Сеньора, — произнёс голос. Тот самый. Устойчивый, низкий. Как будто принадлежал вечности.
— Серве, — я улыбнулась, не поднимая глаз. — Ну наконец-то. А я думала, ты умер от старости, пока я валялась в своей маленькой коме.
Он слегка кивнул, будто не понял, шутка ли это, или правда.
Он вообще редко понимал, когда я говорю всерьёз.
— Вы... вы хорошо выглядите, — промямлил он, подходя ближе. — Ваш пульс стабильный, зрачки реагируют... и голос — всё такой же... хм...
— Прекрасный? — подсказала я, с усмешкой глядя на свои руки.
— Угрожающий, — сухо ответил он.
Я фыркнула.
— Значит, всё на своих местах.
Он протянул мне папку. Бумаги. Сводки. Фото.
— Новости за последние время.Всё, что вы пропустили.
— Много крови? — спросила я, перелистывая. — Или люди начали умирать от скуки?
— И то, и другое, сеньора. Появились новые силы. Некоторые семьи треснули изнутри. Кто-то исчез. Кто-то вернулся. Некоторые считают, что вы... — он замолчал.
— Мертва? — я закончила за него, не отрываясь от страницы. — Это была хорошая легенда.
На некоторое время.
— И всё же вы... не совсем вернулись той, что были. Это видно, — сказал он мягко. — Простите за прямоту.Но Лидия,Дона Элиза захотели стереть вас,моя сеньора.
Я положила папку. Посмотрела на него. Прямо.
— Может быть, я просто больше не хочу притворяться.
Быть «той».
Слушаться. Молчать. Соглашаться. Прощать.
— Я должен вас предупредить: доктор не доверяет вашему состоянию.
— Доктор боится Лидию, — перебила я, резко. — Потому что видел то, что не должен был. И теперь молчит не из профессионализма, а из страха.
Он опустил глаза. Не стал спорить.
— Ты ведь тоже всё знаешь, Серве.
— Не всё, — тихо возразил он.
— Нет, всё, — улыбнулась я. — Ты просто устал быть тем, кто говорит правду. Поэтому молчишь. И я не виню тебя. Молчание — тоже оружие. Просто скучное.
Мы замолчали.
Комната будто стала меньше.
Воздух сгустился.
И тогда — я услышала голос.
«Он тебе изменил.»
Никакой боли.
Просто будто кто-то нажал на кнопку, и экран стал чище.
«Он убил тебя. По-своему. Из страха. Или любви. Что важнее — теперь всё равно.»
Я улыбнулась.
Чуть. Как будто вспомнила старый анекдот, рассказанный на похоронах.
— Вы... в порядке, сеньора? — спросил Серве.
— Более чем, — ответила я и встала с постели.
— Я теперь вижу ясно.
Как будто спала двадцать лет, и наконец проснулась.
Он смотрел на меня с чем-то, похожим на страх.
— Не бойся, Серве, — сказала я ласково. — Я не схожу с ума.
Я просто вспоминаю, кто я есть.
И знаешь... Мне это даже нравится.
***
— Он предал меня, — шепчу я сама себе, лёжа в ванне, полной тёплой воды и запаха жасмина.
В зеркале над раковиной — моё отражение.
Спокойное.
Ироничное.
Опасное.
— Убил, похоронил.
Потом разбудил и надеется, что я всё забыла.
Какая наивность. Какая мужская... традиционность.
Я встаю, капли воды бегут по телу, как маленькие предчувствия будущего.
Будущее пахнет не кровью — нет. Оно пахнет театром.
Игрой.
Запутанной партией.
Я не буду стрелять. Слишком просто.
Я не буду кричать. Слишком дешево.
Я сделаю то, чего они никогда не ждут: я стану ближе.
Хочешь поиграть,дорогой,Мы потрогаем.
Я чувствовала, как вены под капельницей пульсируют под кожей. Слишком медленно, слишком громко. Каждый вдох звучал, как выстрел внутри черепа, но я не показывала ни тени слабости.
Где-то в углу шептались медсёстры. Кто-то — плакал. Один из охранников крестился, глядя на меня, как будто воскресла мёртвая святая, только глаза у неё теперь были не небесного цвета — а цвета чистого холода.
Я не смотрела на них. Не поднимала головы. Не говорила. Я просто слушала.
За последние четыре месяца я научилась выживать в полной тьме, научилась слышать правду даже сквозь ложь.
Тот голос, что говорил со мной в темноте, был жутко знакомым. Как будто он всегда жил во мне, просто раньше я не хотела его слушать.
«Ты верила. Ты любила. Это сделало тебя слабой. А теперь... открой глаза — и заставь их бояться.»
Я открыла глаза. Не для них. Для себя.
Теперь они будут бояться.
Я долго стояла перед входной дверью. Ветер трепал полы моего пальто, длинного, тёмно-серого, с высокой линией талии и шелковым платком на шее, как носила мама, когда приезжала на встречи с мафиозными советами. На мне были кожаные перчатки, как броня. Ни один штрих моего внешнего вида не был случайным.
Когда я вошла, дом встретил меня запахом древесины, полированной мебели и пыли — не от времени, от людей. В этом доме всё пахло неправдой. Лидия была в своей комнате, под присмотром сиделки. Дона Элиза — на встрече в Неаполе, как мне сообщил Серве. Лео — всё ещё не знал, что я собираюсь сделать. И я не хотела, чтобы он знал.
Я прошла в библиотеку. Взяла кожаную папку с документами, спрятанную в нише за старым портретом предка Лео. Их подписи были там — подделанные, грубые, как порезы. Они хотели вычеркнуть меня. Стереть не просто из жизни Лео — а из истории. Из имени, которое теперь было моим. Я аккуратно свернула бумаги, убрала в сумку. Потом забрала фотографию отца, ту, что он когда-то передал Лео, когда просил его защищать меня.
Ничего больше мне не нужно было.
Я прошла по дому, не спеша. Заглянула в спальню, где мы с Лео жили в первые месяцы. Прикоснулась к изголовью. Вдохнула пыль, в которой осели наши разговоры, ссоры, редкий смех. Я прошлась по коридору, мимо старинного рояля, к которому никто не прикасался с тех пор, как умерла бабушка Лео. Дальше — комната Лидии. Я не вошла.
Прислуга уже ушла. Я распустила всех через Серве. Сказала: «Ремонт. Долгий. Дом закрывается». Некоторые пытались что-то сказать. Но я попросила без вопросов. Меня услышали. Или испугались.
Я спустилась на кухню. Взяла канистру с керосином, что стояла в кладовке рядом с садовыми инструментами. Мне не нужен был бензин. Я не собиралась делать это быстро. Я хотела, чтобы дом горел долго. Чтобы каждый сантиметр стены впитал огонь.
Начала с подвала. Открыла вентили, пролила керосин на ступени. Потом пошла вглубь — к складам вина, хранилищу архивов, старым вещам. Там я зажгла первую тряпку. Едкий дым не сразу поднялся — он как будто замер, а потом начал подниматься по лестнице, как память.
Я двигалась уверенно. Кухня. Комната приёмов. Кабинет Лео — я не входила. Слишком личное. Но дверь оставила открытой. Пусть огонь решает.
В гостиной я бросила спичку в тяжелую бархатную штору. Она вспыхнула с характерным хлопком, и за секунду огонь взобрался вверх, как будто всё это время ждал.
Огонь рос. Я шла по лестнице, капая керосином на ковры, на деревянные перила. Пламя уже двигалось за мной. Оно не нападало — оно следовало.
В последний момент я вернулась в холл и сняла кольцо с фамильной печатью, что носила Лидия. Положила его на каменную тумбу у входа.
Огонь уже добрался до восточного крыла. Дом трещал, будто стонал, но мне не было его жаль. Не сейчас. Не после всего, что они сделали.
Я стояла на подъездной дорожке — одна, с лицом, обожжённым жаром, но не эмоцией. Мне не было страшно. И не было легко. Просто — нужно было, чтобы он исчез. Всё.
Рёв моторов разорвал тишину. Машины въехали на территорию с бешеной скоростью.
Крики я услышала почти сразу. Охрана. Люди из нижнего дома. Кто-то из соседей, возможно. Они подбежали, сбившись в кучу. Кто-то схватился за голову, кто-то кричал в рацию.
— Что произошло?! Господи, это же поместье Ди Лоренцо!
— Там может кто-то быть?!
— Где сеньора?Где Вивиана Ди Лоренцо —
Я повернулась к ним. Спокойно. Ни паники, ни истерики. Просто встала перед толпой мужчин в чёрном.
— Никого нет, — сказала я. — И никого быть не должно.
Кто-то хотел что-то ответить, но замер, глядя мне в глаза. Я не повышала голоса. Мне даже не пришлось угрожать. Всё было ясно без слов. Я — единственная, кто имел право поджечь этот дом.
Сирены. Сначала слабые, потом громче. Ворота скрипнули. Первыми приехали машины Лео. Тёмные, угрожающие. Из одной из них вышел он — быстро, не скрывая ярости.
Лео выскочил из машины. Его лицо — белое, как мрамор. Он заметил меня и бросился вперёд, не сказав ни слова. Не закричал. Не потребовал объяснений.
Просто схватил меня. Сильно. Так сильно, что у меня перехватило дыхание.
— Виви... — прошептал он мне в волосы. — Чёрт, Вивиана... — Его руки дрожали. Он обнимал меня так, будто боялся, что если ослабит хватку — я исчезну.
Я не ответила. Не сразу. Просто стояла в его объятиях, чувствуя, как он судорожно дышит, как будто только что вынырнул из-под воды.
Он отстранился чуть-чуть, ладонями сжимая мои щеки. Глаза — пепельно-серые, с бездонной тревогой.
— С тобой всё в порядке? Ты не пострадала?
Я кивнула.
— Это была ты? — спросил он, всё ещё глядя прямо в мои глаза.
— Да, — спокойно ответила я. — Я подожгла.
Я не умею врать. И не хочу. Не ему.
Лео на секунду закрыл глаза, глубоко вздохнул. Он будто сдерживал не злость — а чувство, которого сам пугался.
— Хорошо... — сказал он наконец. — Мы с тобой потом поговорим. Ты сейчас в шоке.
Я хотела ответить, что не в шоке. Что давно всё решила. Что знала, что этот день придёт. Но промолчала. Потому что внутри всё равно пульсировала боль, глухо и сильно, как старая рана, которую слишком долго не трогали.
Он ещё раз провёл руками по моим плечам, как будто убеждаясь, что я — настоящая. Что цела. Что жива.
А за нашей спиной горел его дом. Наш дом. Или то, чем он когда-то казался.
Позади него появился Лука. На нём не было выражения — только напряжённая тень в глазах. Киара прижалась к его боку, тревожно озираясь. Приехали и остальные. Машины останавливались, люди выходили, переговаривались. Много голосов, много лиц. Все смотрели на меня.
И тогда вышла Лидия.
Я увидела, как ей помогли спуститься по ступеням одной из машин. Она шла медленно, укрытая накидкой. Лицо — бледное, но спокойное. Ни крика, ни ужаса. Только... легкая, едва заметная улыбка.
Она подошла ближе, и я обернулась к ней.
Наши взгляды встретились. И тогда я спросила:
— А вы не спросите, зачем?
Лидия посмотрела на охваченный огнём дом и снова — на меня.
И только приподняла подбородок. Медленно. Улыбнулась. Эта улыбка была не одобрением — и не презрением. Она была признанием. Молчаливым. Как будто она всегда знала, что этот день настанет.
Я почувствовала, как сжимаются пальцы.
И всё же — внутри не было ликования. Не было и страха. Только жар на щеках и глухая пульсация в груди. Мне было тяжело дышать, но это не из-за дыма.
Я не сожалела.
Я не хотела этого делать. Но они заставили. Когда пытались стереть моё имя, пока я лежала в коме, как тень. Когда хотели объявить Лео вдовцом, как будто я никогда не жила. Когда пытались украсть всё, что осталось от моего отца. Когда хотели заставить забыть, что я — Росси.
Теперь пусть пепел напомнит им, кто я.
Лео стоял рядом, не касаясь меня. Молчал. Но я чувствовала, как его дыхание становится тяжелее. Он всё понимал. Возможно, не всё прощал — но понимал.
— Ты хочешь войны? — спросил он наконец.
Я медленно обернулась к нему.
— Я хочу, чтобы меня больше никто не пытался похоронить заживо. Ни ты, ни твоя мать, ни твоя бабушка. Никто.
В этот момент крыша полностью обвалилась. Все ахнули.
Я отвернулась и пошла прочь, не дожидаясь ни вопросов, ни решений.
За моей спиной горело всё, что меня когда-то ломало.
Теперь осталось только одно — создать что-то своё.
***
Мы жили в старой летней резиденции его семьи — где-то между оливковыми рощами, виноградниками и безмолвной тоской. Дом был ветхий, но красивый. С высокими потолками, скрипучими полами, зеркалами, что искажали отражение, и ступенями, ведущими в никуда. Как будто здесь давно никто не жил. Как будто сам воздух помнил всё, что было до нас, и презирал нас за попытку в нём поселиться.
Лео почти не говорил со мной с утра. Я чувствовала его тень за спиной, даже если он был на другом конце дома. Он знал, что это была я. Я не пряталась. Не отнекивалась. Он просто смотрел — молча, исподлобья, так, как смотрят на что-то, что хотят раздавить, но не могут себе позволить.
Он не тронет меня. Пока.
И вот я решила: пора.
Пора не просто шептать в его присутствии — пора ударить в лоб. Но красиво. Без крови. Только словами, которыми можно порезать душу.
Я выбрала место — старую каменную террасу над садом. Вечером отсюда видно, как солнце тонет в Тирренском море. Там стоял круглый стол, чуть перекошенный от времени, и пара кованых стульев. Я велела расставить свечи, поставить серебро. Белая скатерть, фарфор, старинные бокалы — всё как для семейного праздника.
А ведь это и был праздник. Мой. Я праздновала конец.
Пахло лавандой и гарью. И это сочетание сводило с ума.
Я переоделась — в чёрное платье. Шёлк скользил по телу, как вода по лезвию. Красная помада. Волосы, распущенные и чуть тронутые дымом, будто я вышла прямо из пламени.
Вышла — и пошла искать его.
Он стоял во внутреннем дворике, курил.
Сигарету он держал так, будто хотел сломать ей шею.
Я остановилась на несколько шагов дальше, чтобы он услышал мой голос — но не почувствовал моё дыхание. Ещё нет.
— Ужин в восемь. На террасе, — сказала я спокойно, как будто это был не выбор, а приговор.
Он даже не обернулся. Только чуть повернул голову — как зверь, почуявший запах добычи.
— Ты совсем рехнулась, — бросил он.
— Возможно. Но у нас всё равно нет других поводов собираться вместе. Пепла на столе не будет — обещаю.
Он затянулся — и медленно выпустил дым.
— Ты хочешь поговорить? Или дожечь то, что осталось?
Я усмехнулась. Он знал меня. Но знал не до конца.
— Я хочу поужинать с мужем. В конце концов, мы в браке. Насколько бы это ни было... отвратительно.
— Ты подожгла мой дом.
— Нет. Я подожгла то, что ты хранил вместо сердца. Не перепутай.
Он обернулся. Наконец. Его глаза были пустыми, как старый колодец. В них уже не плескалась злость — она осела на дно. Осталась только опасность.
— Ты думаешь, я приду?
— Думаю. Потому что ты хочешь знать, зачем я это сделала. Потому что ты боишься не прийти. Потому что ты уже не знаешь, что тебе от меня нужно больше — трахнуть или убить.
Я медленно подошла. Ткань платья почти не шелестела. Я встала близко — но не вплотную. Между нами оставалась щель — как между клыками капкана. Осторожная. Ледяная.
— И потому что, Лео, — добавила я чуть тише, — ты всё ещё думаешь, что можешь меня понять. А это... бесценно.
Я развернулась — и ушла. Пусть кипит. Пусть захлёбывается в себе. Я знала, что он придёт. Я знала, что этот ужин будет последним — в каком-то смысле.
Последним, где я ещё позволю ему дышать рядом.
Последним, где я стану для него женщиной, а не проклятием.
Он шёл ко мне, как человек, идущий на плаху. Раненный взгляд, без тени прежнего презрения, но с той самой опасной тишиной внутри — той, в которой тонут сильные мужчины, когда их предают.
Я услышала его шаги ещё до того, как он появился на террасе. Они были тяжёлые. Медленные. Точные.
Будто он уже знал, что я задумала.
Я накрыла стол сама.
Выбрала простые блюда, те, что он любил когда-то — не потому что хотела угодить. Нет.
Я просто хотела, чтобы он понял: я всё помню.
Даже тогда, когда хочу забыть.
Особенно тогда.
Мы больше не жили в доме. Он сгорел.
Точнее — я его сожгла.
Осталась лишь эта старая летняя резиденция под Неаполем — холодные стены, слишком много воздуха и ни одного воспоминания.
Здесь никто никого не любил.
Это было идеально.
Он встал в дверях, будто сомневался, входить ли.
Я повернула голову и встретилась с его глазами.
Ни злости. Ни жалости.
И всё-таки... что-то во мне дрогнуло.
Будто я всё ещё помнила, как он держал меня, когда я не могла дышать от боли.
Будто всё ещё хотела, чтобы он держал. Даже сейчас. После всего.
— Присаживайся, — сказала я спокойно.
Он молча сел. Не притронулся ни к еде, ни к бокалу.
— Тебе нравится место? — я провела пальцем по краю бокала. — Здесь никто не слышит криков.
— Ты планируешь кричать?
— Смотря, как ты себя поведёшь, — я усмехнулась.
Он не ответил. Только медленно взял вилку в руку, как оружие.
Точно так же, как и я.
— Забавно, — продолжила я, — я всё думала, как мы дойдём до этого момента. Сидим за столом, как нормальная пара. Только вместо свечей — запах гари из прошлого.
— Ты же сама всё сожгла, Ви.
— Ты мне помог. Ты просто этого не понял.
— Я ничего не помогал, — он сказал жёстко. — Я пытался сохранить хоть что-то. Нас.
— Нас? — я выдохнула. — Нас никогда не было. Были только ты и твои правила. Ты и твоя семья. Ты и твой ледяной мир.
— Я любил тебя, — сказал он. Тихо. Без эмоций.
Как выстрел в упор.
Мой голос сорвался.
— Не говори это. Не сейчас. Не так.
— Почему? Боишься, что снова почувствуешь?
— Я не боюсь. Я устала.
Он медленно поднялся. Подошёл к краю террасы.
Смотрел на море, как будто там был ответ.
Я достала пистолет.
Он услышал щелчок. Обернулся.
И... ничего не сказал.
— Ты ведь знал, что я позову тебя не просто поужинать, — я прошла вперёд. — Ты всё понимал. Ты просто хотел посмотреть, как далеко я зайду.
— И? — он смотрел прямо в дуло. — Насколько далеко ты готова зайти?
Я остановилась.
Он стоял передо мной — не двигаясь, не прося пощады, не обвиняя.
Просто... стоял.
Я знала, что не выстрелю.
Пока он не сказал:
— Если бы ты действительно хотела уйти — ты бы уже ушла.
— А если бы ты хотел меня спасти — ты бы пришёл раньше.
Моё сердце колотилось.
Глаза горели.
Пальцы дрожали.
Я нажала.
Выстрел.
Тело Лео дёрнулось.
Плечо. Только плечо.
Я же не чудовище... верно?
Он оперся о стену. Тяжело дышал. Губы скривились от боли.
А я...
Я смотрела на него и не узнавала себя.
Будто всё это время я была в коме. И только сейчас открыла глаза.
— Лео... — выдохнула я, оседая на колени. — Господи... Чёрт... Лео...
— Тсс, — он поднял здоровую руку, как будто хотел погладить меня. — Всё хорошо.
— Я не хотела. Я не хотела. Я клянусь...
Слёзы бежали по щекам, а голос превратился в кашу из вины и страха.
Он сел рядом, обняв меня здоровой рукой, прижав к себе, несмотря на рану. Несмотря на всё.
— С тобой всё в порядке?.. Ты не ушиблась?.. Всё хорошо?..
Он снова думал обо мне.
Даже сейчас.
Я прижалась к нему и разрыдалась.
И в ту секунду, в этом проклятом, пепельном вечере — я поняла, что люблю его так, как уже не умею любить себя.
Он сидел на полу, опираясь о стену, рука сжимала рану на плече, но взгляд... взгляд был не на боли. Он был — на мне. Тяжёлый, глубокий, тёплый, каким я не видела его с тех пор, как нас впервые разорвало между властью и страхом.
Я всё ещё плакала. Но теперь тихо. Почти беззвучно. Как будто слёзы выходили не из глаз — из груди, из сердца, из самой сути того, кем я была с ним.
Он прошептал моё имя. Просто:
— Ви...
И этот шёпот, тёплый, как вино, растёкся внутри меня.
Я дотронулась до его лица. Осторожно, почти боясь, что он исчезнет.
Он не отстранился. Наоборот — подался ближе. Его губы оказались рядом с моей рукой. Поцеловал её — ту самую, что только что держала пистолет.
И всё исчезло.
Страх. Гнев.
Даже выстрел.
Осталось только: мы.
— Прости... — прошептала я, уткнувшись в его шею. — Я... не могу тебя ненавидеть. Не могу. Даже когда хочу.
— Тогда не надо, — ответил он хрипло. — Просто будь. Здесь. Со мной.
Его пальцы легли мне на затылок, втянули ближе, и когда наши лбы соприкоснулись, я уже знала: между нами останется пепел. Но он будет горячим. Живым. Не мёртвым.
Он поцеловал меня. Медленно. Глубоко.
Словно спрашивал разрешения, которого не нужно.
Словно знал, что сейчас я его люблю сильнее, чем когда-либо. Потому что он остался. Даже после выстрела. Даже после всего.
Я села на него верхом, осторожно, будто боялась задеть рану.
Он крепко сжал мои бёдра.
Я чувствовала, как его дыхание становится тяжелее, как напряжение между нами перестаёт быть враждой — превращается в голод. В невыносимую, жгучую потребность прижаться, раствориться, укусить, вцепиться, забыться.
Я провела рукой по его телу, избегая раны. Он зашипел от боли, но не остановил.
Наоборот — в его глазах вспыхнуло желание. Сильное. Первобытное.
Он поднял меня за талию, прильнул губами к ключице. Его пальцы вцепились в меня с таким отчаянием, как будто он боялся, что я исчезну.
— Я здесь, — прошептала я. — Я не уйду.
— Не дай мне снова тебя потерять, — ответил он, прежде чем губы слились с моими в поцелуе, который больше не был местью, и даже не прощением.
Он был — жизнью.
Он поцеловал меня, будто впервые.
Не так, как раньше, когда за этим стояла война, упрямство, борьба за власть.
Сейчас — только жадность и страх потерять.
Этот поцелуй был... голодным.
Слишком настоящим.
Он был подо мной — горячий, потный, упрямо дышащий сквозь стиснутые зубы от боли в плече.
Но не отстранялся.
Он приподнялся, ухватив меня за бёдра здоровой рукой, будто боялся, что я исчезну.
Наши лбы соприкасались, и его дыхание било мне в губы.
— Тебе больно? — спросила я, не шепотом. Просто — хрипло. По-настоящему.
— Всё болит, — выдохнул он. — Но не то. Не там.
И посмотрел на меня с такой... истиной.
Как будто я его убила, а потом оживила. И он не знал, радоваться этому или нет.
Я провела рукой по его волосам, по щетине. Его щёка была мокрой. То ли от слёз, то ли от моего пота.
Он не был больше сильным мафиозным сыном империи.
Он был просто человеком.
Моим человеком.
И я, чёрт возьми, чуть не похоронила его душу — собственноручно.
— Я... не знаю, как остановиться, — прошептала я. — Я хотела тебя ранить. Хотела наказать. А теперь хочу...
— Дотронься. Если правда хочешь, дотронься, — сказал он. — Но не убегай.
Я сняла с себя остатки платья. Медленно. Почти по кадру. Не для соблазна — для близости.
Моя кожа покрылась мурашками.
Он смотрел, не мигая. Ни один его мускул не дрогнул, кроме лёгкой судороги на щеке от боли.
Я склонилась над ним. Осторожно. Его плечо было окровавлено, бинт впитывал, но плохо. Я знала, что ему нужно в больницу, антибиотики, швы...
Но он прижал меня к себе. Зажатая между его телом и холодной плиткой пола, я чувствовала, как он всё ещё твёрд. Всё ещё хочет. Несмотря на кровь. Несмотря на предательство.
— Прости, — сказала я снова, и поцеловала его. Не губы. Живот. Грудь. Рану.
Казалось, он не заметил, или просто не мог остановиться. Его рука, сильная, но дрожащая от боли, скользнула по моей талии, словно проверяя — действительно ли я здесь, рядом. Его губы касались моей шеи, а я зажмурилась, впитывая каждое прикосновение.
Плечо у него всё ещё кровило. Я видела это.
Я ранила его.
Своими руками.
Но он смотрел на меня, как будто всё равно выбрал бы меня снова. Даже с пулей. Даже с предательством. Даже сейчас.
— Ты не боишься меня? — выдохнула я.
Он усмехнулся. Легко, почти беззвучно.
— Я боюсь только тебя. Но не тебя рядом. Тебя — если ты уйдёшь.
Я села на него, осторожно, почти нерешительно. Но его ладонь легла мне на бедро — тёплая, цепкая. Он провёл пальцами вверх, к поясу платья, и остановился.
— Можешь? — спросила я, глядя в его глаза.
— Нет, — хрипло ответил он. — Но ты стоишь любой боли.
Он не отрывался от меня взглядом. Я чувствовала, как он напрягается подо мной, как его дыхание становится прерывистым. Он не целовал меня — просто смотрел, будто это был последний раз, когда он мог позволить себе видеть меня так близко.
— Я же могла убить тебя, — прошептала я.
— Я всё равно бы умер от тебя, Вивиана. Так или иначе.
Я наклонилась и коснулась его губ. Осторожно. Он ответил, мягко, будто боялся, что я исчезну. Его рука легла мне на затылок, прижимая ближе. Его язык прошёл по моим губам.
Медленно.
Жадно.
С жаждой, которую я сама разжигала в нём всё это время.
Он был внутри меня, и я это чувствовала — даже прежде, чем наши тела слились. Его взгляд, его боль, его нежность... всё это проникало в меня глубже, чем любые движения.
— Тебе всё ещё больно? — прошептала я, шевелясь, медленно, ощущая каждый миллиметр.
— Только там, где тебя не хватает, — прошептал он в ответ.
Я уткнулась лбом в его плечо, в то самое, что я прострелила.
Я чувствовала тепло крови. Его кровь. И его тело, дрожащее от напряжения, но не от страха.
Он не боялся меня. Он любил меня.
Даже сейчас.
Я застонала, сливаясь с ним, и чувствовала, как он сжимает меня крепче. Его движения были медленные, но полные силы. Он будто тянул меня за собой в бездну, и я шла — охотно.
Пока мы не стали одним целым.
Пока в моей груди не взорвалось солнце.
Он не отпускал меня. Даже когда моё тело расслабилось и обмякло, когда я задышала часто, уткнувшись носом в его шею.
Он гладил меня по спине. По плечам. По волосам.
Молча.
Словно знал, что я всё равно не поверю, если он скажет «люблю».
Но я уже верила.
Потому что иначе не объяснить, почему он позволил мне остаться.
Осторожно.
Как будто возвращалась домой после долгого кошмара.
Наши тела соединились, и я выдохнула — низко, тихо, как в церкви, как в молитве.
Он закрыл глаза.
— Я жив? — выдохнул он.
— Мы оба, — ответила я.
Он был горячий, как огонь. Мокрый. Весь в соли и крови.
Я держалась за его шею, двигалась медленно, чувствуя, как его бедра подаются вверх с каждым толчком. Он задыхался. Не от удовольствия — от необходимости быть со мной. Сейчас.
Плевать на всё.
Он взял меня за шею. Осторожно. Не чтобы задушить. Чтобы почувствовать. Пульс. Жизнь. Меня.
Я опустилась, уткнулась в его плечо, слыша стон под кожей.
И тогда он прошептал:
— Не отпускай.
Я двигалась всё быстрее. Молча. Глубоко. Как будто хотела сжечь нас до конца.
Он вошёл в меня, как раньше — не телом. Внутрь. В самое нутро. В сердце.
Я кричала, но глушила это в его груди.
А он зарычал, стиснув зубы, и резко вжал меня в себя, как в последний раз. Как будто умирал.
Я закончила первая — взрывом, огнём, слезами. Он — сразу за мной. Его тело выгнулось, губы сорвались с моих, и всё вокруг стало бесформенным, только дыхание, его стон и мой голос:
— Я здесь. Я с тобой. Ты мой. Прости меня, Лео...
Он не говорил ни слова. Только держал. Долго.
Так, будто даже с пулей в плече он всё равно выберет умереть — но рядом со мной.
Его губы коснулись моего виска, как будто он пытался впитать в себя каждую крупицу моего тепла, несмотря на боль. Мы лежали, спутанные в ночи, где каждый вздох и каждое движение было наполнено тоской и непонятной надеждой. Ветер за окнами тихо стонал, смешиваясь с нашими отголосками страсти и сожаления.
— Ты будешь со мной завтра? — спросил он почти шёпотом, его голос был мягким, но в нём слышалась дрожь, как будто он боялся потерять меня на следующий миг.
Я замерла на секунду, не отвечая сразу. Слова застряли во рту, затруднённые тяжёлыми мыслями. В его глазах отражалась вся наша боль, вся наша борьба за жизнь, и я пыталась найти ответ, который мог бы спасти нас от вечного мучения разлуки.
Время казалось остановившимся. Моё сердце билось так громко, что я слышала его внутри себя. Я ощущала, как тревога переплетается с нежностью — страх, что утро принесёт холод и одиночество, и желание удержать это мгновение, чтобы оно никогда не кончилось.
— Я... — мой голос был тихим и едва слышным, — я не знаю, доживём ли мы до завтра.
Слова повисли в воздухе, как обещание скорой буре. Он медленно опустил взгляд и тихо вздохнул, словно принимая неизбежность, но не желая отпускать меня.
— Завтра... — повторил он, почти как молитву, — завтра либо вместе, либо прощай навсегда.
В этот момент всё вокруг стало бесконечно важным и невыносимо хрупким. Мы оба понимали: завтрашний день может оказаться последним шансом на нас, на нашу странную, жестокую любовь, сквозь боль, выстрелы и слёзы. И в этой неопределенности каждое касание, каждый вздох обретали значение бесконечного прощания или, наоборот, долгожданного возвращения к жизни.
Тишина укутала нас, неся с собой обещание нового дня, наполненного страхом и надеждой. Завтра решит, останемся ли мы вместе или наши пути разойдутся, навсегда оставив лишь эхо этой ночи.