33. Срыв
Прошла неделя.
Семь дней, прожитых в странном, Неделя тихих разговоров в полумраке спальни, краденых взглядов через стол и молчаливых договоренностей, витающих в воздухе вместо прежнего напряжения.
И сегодня наступил май.
Я проснулась от того, что в комнате было по-новому светло. Солнечные лучи, уже не робкие апрельские, а наглые, полноправные хозяева, настойчиво пробивались сквозь щели блэкаутов и золотистыми полосами ложились на паркет. Воздух, даже здесь, в кондиционированной крепости, казалось, пахнул иначе — пыльцой, теплом, обещанием лета.
Я лежала и слушала тишину. Она была уже не пугающей, не зловещей, а просто утренней, мирной. Рядом спал Энтони, разметавшись, как обычно, забрав большую часть одеяла. Его лицо на подушке было расслабленным, без привычной застывшей маски. Иногда во сне он хмурился, и я с замиранием сердца ждала, не проснется ли в нем тот ночной демон, но каждый раз его черты смягчались, а рука инстинктивно тянулась ко мне, ища подтверждения, что я здесь.
Я осторожно прикоснулась пальцами к своему животу, все еще плоскому, ничем не выдавшему свою тайну. «Третий месяц», — подумала я, и по телу разлилось странное, согревающее изнутри чувство. Не просто осознание, а почти физическое ощущение чего-то настоящего, растущего. Живого. Нашего.
Энтони повернулся на бок, и его глаза медленно открылись. Они были затуманены сном, но не леденящими, как раньше. Он несколько секунд смотрел на меня в упор, будто соображая, где он и кто я. Потом его взгляд прояснился, и он тяжело, по-медвежьи потянулся, задевая меня локтем.
— Утро, — хрипло констатировал он, голос был низким от сна.
— Майское утро, — поправила я, с улыбкой наблюдая, как он морщится от света.
Он приподнялся на локте, окинув взглядом комнату, залитую ярким солнцем.
— Блять, — буркнул он беззлобно. — Уже лето, что ли? Жара будет адская.
Но в его тоне не было раздражения. Он повернулся ко мне, и его рука легла мне на живот — жест, который за последнюю неделю стал почти привычным. Нежно, почти неуверенно, большая ладонь накрыла то место, где таилась наша маленькая тайна.
— Третий, да? — спросил он.
Я кивнула, положив свою руку поверх его.
— Главное, чтобы на жаре тебя не развезло, Льдинка. А то растаешь, — он скривился в подобии ухмылки.
— Со мной всё будет в порядке, — успокоила я его, проводя пальцами по его сжатым кулакам, пытаясь разгладить привычное напряжение. — С тобой бы разобраться. Ты же потом ходить будешь, ворчать, что жарко.
— Я всегда ворчу, — отозвался он, уже окончательно просыпаясь и приобретая привычные черты босса.
Он резко сбросил одеяло и встал, потягиваясь так, что хрустели мышцы спины. Он подошел к окну и резким движением дернул шнур, раздвигая шторы.
В комнату ворвался поток ослепительного майского солнца.
— Ладно, — бросил он через плечо, щурясь на свет. — Раз уж лето настало, надо решать, как будем тебя, беременную, от перегрева спасать.
В его тоне снова звучала эта смесь грубоватой заботы и собственничества, но теперь она не ранила.
Я закрыла глаза, подставив лицо солнцу, чувствуя его тепло на коже. Внутри тоже было тепло. И спокойно. После бури наступало затишье. А после затишья — начало чего-то нового. Теплого. Майского.
— Зачем спасать? — не открывая глаза, сказала я, утопая в солнечном тепле. — Так хорошо. Так отлично.
Энтони повернулся ко мне. Его силуэт загородил часть ослепительного света, и я все равно чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, оценивающий. Он вздохнул. Не раздраженно, а скорее с той особой, смиренной досадой, с которой взрослый смотрит на ребенка, радующегося луже, не думающего о последующей простуде.
— Потому что ты уже вся горячая, как уголь на солнцепеке, — его голос прозвучал глубовато, но без привычной корки льда. — А теперь представь, что внутри тебя еще одна печка работает. Моя печка. — Он сделал паузу, и в тишине я почти слышала, как в его голове щелкают тревожные расчеты. — Ты перегреешься, у тебя голова заболит, давление упадет... Или поднимется. Хрен его знает, как это у беременных работает. Я не знаю.
Я наконец приоткрыла глаза, щурясь на его затемненную фигуру. Его брови были сдвинуты, губы плотно сжаты. Он уже не просто констатировал факт — он решал проблему. Его мозг, привыкший просчитывать риски поставок, отказов и предательств, теперь с тем же упорством анализировал угрозы майского солнца.
— Я просто полежу тут немного, — попыталась я его успокоить, но он уже качнул головой, отсекая возражение.
— Нет. Встанешь, примешь прохладный душ. Не ледяной, — он тут же сделал строгое предупреждающее лицо, указывая на меня пальцем.— А именно прохладный. Потом переоденешься во что-то легкое. Хлопок. Шелк. Что-то дышащее, а не эти твои... — он мотнул головой в сторону моего гардероба. — Плотные вещи.
Он говорил все это тоном полевого командира, отдающего приказы перед операцией. Но за этой грубоватой авторитарностью сквозала такая гиперопека, такая неловкая, неумелая забота, что у меня к горлу подкатил смешок.
— А ты кто теперь? Мой личный стилист и сиделка? — подняла я бровь.
Он фыркнул, подошел к кровати и наклонился, упираясь руками по обе стороны от меня. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего, и в его голубых глазах плясали уже знакомые искорки — смесь раздражения, и той самой одержимости, которая теперь обрела новую, странную форму.
— Я тот, кто несет ответственность за вас обоих, Льдинка, — прошептал он. — Так что да. С этого дня я и твой сиделка, и твой диетолог, и твой гребаный кондиционер. Вставай. Душ. Сейчас же.
— А Шон и Лиам? — посмеялась я, лениво переворачиваясь на спину. Солнце грело живот сквозь тонкую ткань пижамы, и правда было лень шевелиться.
— Ну были твоими няньками, так и будут, — проговорил он, но в его голосе уже не было прежней резкости. — Но душ — это моя зона ответственности. Не их.
— Мне лень идти, я хочу лежать, — я проговорила лениво, растекшись по кровати, как теплый мед. Я зажмурилась, подставив лицо солнцу, всем существом наслаждаясь этой истомаой. Каждая мышца отказывалась подчиняться.
Я услышала его тяжелый, преувеличенно-терпеливый вздох. Потом шаги. Он куда-то ушел вглубь спальни. Я уже почти провалилась обратно в дремоту, как вдруг почувствовала, как край одеяла зашевелился у моих ног.
Я приоткрыла один глаз.
Энтони стоял рядом с кроватью. В одной руке он держал большую, мягкую банную простыню, а в другой... В другой он сжимал распылитель для растений, который обычно стоял на тумбе у окна. Он выглядел абсолютно серьезно.
— Что ты делаешь? — с подозрением прошептала я.
— Охлаждаю перегревшуюся систему, — невозмутимо заявил он и нажал на рычаг распылителя.
Тонкая, прохладная струя воды брызнула мне прямо в лицо.
Я взвизгнула от неожиданности, пытаясь отползти, но он был быстрее. Одна его мощная рука легко придержала меня за бедро, не давая скрыться, а вторая продолжал методично опрыскивать меня ледяной дымкой. Капли попадали на шею, на декольте, на руки, заставляя кожу покрываться мурашками.
— Энтони! Прекрати! Холодно! — я смеялась и пыталась вырваться, но его хватка была железной.
— Говорил же — прохладный душ. Раз не хочешь идти сама, получай локальный, — он парировал, и в его глазах плясали чертики. Он поймал струю на мою майку, и темная ткань мгновенно потемнела в райоге живота, прилипнув к коже. — Вот видишь, уже лучше. Сбиваем температуру.
— Я тебя ненавижу! — заявила я, но смех пересиливал злость.
— Знаю, — он бросил распылитель на кровать и набросил на меня большую простыню. Грубовато, но на удивление бережно начал вытирать мое лицо и волосы. — Ненависть — это прекрасный мотиватор. Теперь встаешь? Или продолжим водные процедуры?
Его пальцы под простыней коснулись мокрой майки, и он фыркнул.
— Или просто раздену тебя и отправлю под нормальный душ. Выбор за тобой, Льдинка.
В его тоне звучала привычная властность, но теперь она была окрашена в совсем другие, более теплые тона. Это была не угроза, а игра. Наша странная, немного сумасшедшая игра.
Я сдалась, с гримасой отталкивая простыню.
— Ладно, ладно! Иду! Только отстань со своим распылителем, садист.
Он отпустил меня, и на его лице появилось выражение глубочайшего удовлетворения.
Я встала с таким недовольным видом, будто меня подняли не просто с кровати, а с самого дна Марианской впадины во время самого интересного сна. Поплелась в ванную, бросив на него взгляд, который, как мне казалось, должен был если не испепелить, то хотя бы немного обуглить. Он лишь поймал его, поднял брошенный распылитель и прицелился, как снайпер. Я с грохотом захлопнула дверь.
Прохладный душ немного привел в чувство. Надев самое легкое платье, я с видом мученицы, идущей на костер, спустилась вниз.
На кухне царила утренняя рутина. Энтони, уже одетый в темные шорты и простую черную футболку, обтягивающую мощные мышцы спины и плеч, стоял у стойки и распивал свой эспрессо. Граф, услышав мои шаги, оторвался от миски с кормом, вильнул обрубком хвоста и потыкался мне в ладонь холодным влажным носом. Я автоматически опустила руку, почесала его за ухом, и он, удовлетворенно хрюкнув, вернулся к еде.
Я подошла к столу, где уже стояла моя порция — что-то легкое, фрукты, йогурт. Энтони повернулся ко мне, облокотившись о стойку бедром. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, оценивающий и одобрительный.
— И что мы будем делать сегодня? — спросила я, наливая себе сок.
Он отхлебнул кофе, поставил чашку с глухим стуком и посмотрел на меня с невозмутимым, почти деловым видом.
— План, — изрек он веско. — Первый пункт: ты доедаешь этот йогурт. Второй пункт... — Он перевел на меня взгляд, полный деловой целеустремленности. — Минет.
Я поперхнулась. Граф от неожиданности чихнул в свою миску.
— Третий пункт, — продолжил он, не моргнув глазом. — Еще один минет. Для закрепления материала. Четвертый...
— Четвертый пункт, — перебила я, поднимая палец. — Я вызываю полицию, чтобы сообщить о сексуальном насилие на собственной кухне.
— Они не приедут, — парировал он с убийственной логикой. — Это частная территория. А я тут главный. Так что пятый пункт...
— Пятый пункт, — не сдавалась я.— Я беру этого добермана, — я указала на Графа, который с надеждой смотрел на мой йогурт.— И мы вместе убегаем в Мексику. Ищем работу. Я буду танцевать с сомбреро, он будет пугать туристов.
Энтони наконец сломал свою серьезную маску и фыркнул.
— Он сбежит от тебя при первой же миске с кормом побольше. Предатель. Так что шестой пункт...
— Шестой пункт! — почти взвизгнула я. — Я объявляю забастовку! Солидарность с угнетенными! Требуем пересмотреть коллективный договор и исключить пункты со второго по... до бесконечности!
Он наклонился через стол, его лицо приблизилось к моему с хищной ухмылкой.
— А что предлагаешь взамен? Переговоры о премии?
— Предлагаю тебе самому сделать себе минет, — парировала я с сладчайшей улыбкой. — Это разовьет твою гибкость и снизит нагрузку на мой ценный ресурс.
Он громко рассмеялся, откинувшись на спинку стула.
— Чертов переговорщик из тебя, Льдинка. Ладно, ладно. Иду на уступки. Вычеркиваю пункты два, три и пять. Остается йогурт. И... — он сделал паузу для драматизма, — Поход по магазинам. Купим тебе еще десять таких же платьев. А то одно на всю жару маловато.
Я скептически прищурилась.
— Это чтобы легче было снимать?
— Нет, — он сделал глаза «ангела невинной чистоты», которые у него всегда получались жутковато. — Это чтобы моя беременная Льдинка не потела. Я же заботливый.
— Ага, сейчас поверила, — фыркнула я, но ложка с йогуртом все же отправилась в рот. План на день, несмотря на все его безумие, вдруг не показался таким уж плохим. Особенно часть про кондиционированные магазины.
— Всё таки я думаю, что можно в пункт включить и минет. Рот — ценный ресурс,— прошептал он хрипло.
— А я думала, я — ценный ресурс, — надула я губы, делая вид, что обижена.
— Ты — весь мой золотой запас, Льдинка, — он сказал это неожиданно серьезно, глядя прямо в глаза, и от этого простого заявления у меня перехватило дыхание.
После завтрака мы поехали по магазинам. Сначала это было даже приятно. Энтони выбирал самые мягкие ткани, самые удобные фасоны, заботливо советовал цвета. Он был неожиданно внимателен и терпелив, что для него было редкостью. Большой редкостью.
Но к пятому бутику я почувствовала себя куклой, которую бесконечно переодевают. От постоянных примерок заболела спина, а глаза устали от яркого света. Каждое новое платье, которое он одобрял, казалось мне еще одним слоем в этой новой роли - «беременная жена Энтони Скалли».
Когда он протянул мне очередное платье нежно-голубого цвета, во мне что-то надломилось.
Я взяла платье, посмотрела на него, потом на Энтони. Слезы подступили к глазам сами собой, против моей воли, горячие и обидные.
— Я не хочу больше платьев, — сказала я тихо, но голос дрожал, предательски срываясь на высокой ноте. — Я не хочу быть твоей куклой. Я устала.
Он замер, увидев мои слезы. Потом что-то во мне сорвалось с тумблера.
Я не просто заплакала. Я стала психовать.
— К черту! — мое горло сжалось от рыдания, и я с силой швырнула платье на пол. Шелк бесшумно упал на глянцевый паркет, превратившись в жалкую голубую лужу. — Я ещё стану каким-то бегемотом! Ничего не хочу! Никаких платьев! Никаких магазинов! Ничего!
Я почти кричала, задыхаясь от собственных слез и ярости, такой внезапной и всепоглощающей. Я ненавидела это платье. Ненавидела все эти пастельные тона. Ненавидела свое тело, которое вот-вот изменится.
Энтони не двинулся с места. Он просто смотрел на меня — на мое раскрасневшееся лицо, на сжатые кулаки, на платье, лежащее на полу. Его собственное лицо было каменной маской.
Он медленно, очень медленно поднял руку, жестом остановив подошедшего было продавца. Тот тут же ретировался.
Потом Энтони сделал шаг ко мне. Не тот стремительный, властный шаг, к которому я привыкла, а осторожный, будто приближаясь к дикому, загнанному в угол зверьку.
— Ладно, — произнес он тихо, и его голос, обычно такой твердый, сейчас звучал приглушенно. — Хорошо. Никаких платьев.
Он наклонился, подобрал с пола шелковую ткань, не глядя на нее, и бросил на ближайший диван.
— Пошли домой, — сказал он просто, и его большая, теплая рука легла на мою спину, не требуя, а просто предлагая опору. — Там тихо. И никаких бегемотов. Только ты.
— Бегемоты! — я разревелась ещё больше. Боже, я становлюсь истеричкой. Слезы текли по лицу густыми, горячими ручьями, и я уже ничего не могла с этим поделать.
Я не смотрела на Энтони. Не смотрела на шокированных продавцов. Я просто развернулась и, давясь рыданиями, пошла к выходу. Громко всхлипывая, протирая ладонью мокрое лицо, я толкнула тяжелую стеклянную дверь и вывалилась на улицу.
Теплый майский воздух обжег мокрые щеки. Я прошла несколько шагов и прислонилась к холодной стене здания, пытаясь унять дрожь в коленях и перевести дух. Из магазина за мной вышел Энтони. Он не подходил сразу, давая мне минутку, просто стоял неподалеку, молчаливый и натянутый, как струна.
— Я не хочу никаких бегемотов! Я сама скоро стану как бегемот! Как слон! — я почти кричала, сжимая кулаки и чувствуя, как по щекам снова текут предательские слезы. — Я хочу киви. Почему ты сейчас не мог понять, что я хочу киви? Ты меня не понимаешь?!
Энтони, до этого момента сдерживавшийся, кажется, стал терять терпение. Его скулы напряглись, а в глазах вспыхнул знакомый холодный огонь.
— Откуда я мог блять знать, что ты хочешь киви? — прошипел он сквозь зубы, делая шаг ко мне. Его голос был низким и опасным. — Ты кричишь про бегемотов, швыряешься платьями! Какие на хуй киви?!
— Я хочу снова танцевать на шесте! — выпалила я, и это прозвучало как последний акт отчаяния. — Хочу быть стриптизершей, а не бегемотом! Хочу, чтобы на меня смотрели не как на инкубатор, а как на женщину!
Последние слова повисли в воздухе тяжелым, нелепым эхом. Я сама испугалась того, что сказала. Энтони замер. Весь его гнев, готовый вот-вот вырваться наружу, словно наткнулся на невидимую стену.
Он смотрел на меня несколько секунд, его лицо было абсолютно непроницаемым. Потом он медленно, слишком медленно, провел рукой по лицу.
— Поехали, — произнес он наконец, и его голос снова стал глухим и ровным, без эмоций. — Мы едем домой. Сейчас же.
Он не ждал моего ответа. Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки выше локтя — не больно, но с такой неоспоримой твердостью, что любое сопротивление было бы бесполезно. Он повел меня к машине, его шаги были быстрыми и решительными. Мое истеричное нытье про киви и шест осталось висеть в воздухе за нашей спиной.
Мы сели в машину, и гнетущая тишина сделала свое дело. Я стала успокаиваться. Рыдания сменились прерывистыми вздохами, а затем и вовсе утихли. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, чувствуя глупое и горькое послевкусие от своей сцены.
Мы приехали к нашему дому. Я вышла из машины — все еще заплаканная, с размазанной тушью и красным носом, но на губах уже дрожала слабая, смущенная улыбка. Истерика отступила, оставив после себя лишь усталость и легкий стыд.
И тут мой взгляд упал на группу людей у лестницы. На улице стояла Шарлотта. Ее рыжие волосы колыхались на легком ветру, пока она что-то оживленно и строго говорила Шону, тыча пальцем ему в грудь. Тот стоял с видом глубоко несчастного человека, заложив руки за спину и покорно кивая.
Немного поодаль, прислонившись к стене, Лиам с невозмутимым видом доедал яблоко. Он старательно делал вид, что абсолютно поглощен этим процессом и не замечает ни ссоры, ни нашего подъезда.
Наша машина привлекла всеобщее внимание. Шарлотта оборвала свою тираду, ее взгляд мгновенно переключился на нас, прошелся по моему заплаканному лицу, по мрачному лицу Энтони. Шон воспользовался паузой, чтобы с облегчением отступить на шаг. Даже Лиам замедлил свое чавканье.
Воздух наполнился напряженным, неловким молчанием.
— Мы вернулись с магазина, — проговорила я с натянутой улыбкой, пытаясь сделать вид, что всё в порядке.
Зрелище, должно быть, было комичным: я, вся в размазанной туши, с красным носом и заплаканными глазами, и рядом Энтони, чья мрачная фигура излучала такую ярость, что, казалось, воздух вокруг него трещал от напряжения.
Шарлотта тут же подошла ко мне, отбросив все разногласия с Шоном. Её голубые глаза светились искренним беспокойством.
— Виолетта, что случилось? — спросила она мягко, положив руку мне на плечо.
Её прикосновение, такое простое и человеческое, стало последней каплей. Вся моя напускная бравада исчезла.
— Я не знаю, — прошептала я, и голос снова предательски дрогнул. Слёзы снова навернулись на глаза, горячие и беспомощные. — Я просто... я не знаю. Всё. Всё сразу.
Я замолчала, бессильно пожав плечами, не в силах объяснить тот ураган эмоций, что пронёсся во мне в магазине. Объяснить это невозможно. Это просто есть.
— Гормоны случились, вот что, — проговорил Энтони, отходя от машины и резко повернувшись к своим людям. Затем он крикнул, и его голос прокатился по двору, не терпя возражений: — Шон и Лиам, быстро! Кто-то из вас, блять, в магазин за гребанным киви!
Шон чуть посмеялся, с явным облегчением, что грозовая туча сменила направление, и немедленно указал пальцем на Лиама.
Лиам, чье и без того каменное лицо стало напоминать гранитную глыбу, с нескрываемым недовольством оттолкнулся от стены.
— Да вы издеваетесь?! Я курьер или что? — прошипел он, но уже подходил к машине, с силой швыряя огрызок яблока в ближайшую мусорку.
— Быстро, — резко бросил Энтони, и в этом одном слове было столько стали, что Лиам, даже не оборачиваясь, лишь мрачно тряхнул головой и полез за ключами.
Я отошла от Шарлотты и пошла за Энтони, догоняя его широкие шаги. Остановившись около него, я подняла взгляд. Он посмотрел на меня — его голубые глаза были все еще темными от недавней ярости, но теперь в них читалась не просто злость, а какая-то сосредоточенная, почти одержимая решимость. Он сжал кулаки, потом разжал, словно пытаясь сбросить остатки напряжения.
— Успокоилась? — спросил он глухо, не отводя взгляда.
— Я была спокойна, — пробормотала я, опуская голову и сгребая пальцами мокрые пряди волос с лица.
— Я вижу, — он чуть усмехнулся, коротко и беззвучно. Его взгляд скользнул по моему заплаканному лицу, по размазанной туши. — Сходи умойся, а то ты вся грязная.
Он не сказал это грубо. В его голосе не было привычной насмешки или раздражения.
Он повернулся и пошел к дому, не проверяя, следую ли я. Его спина, прямая и немного напряженная, говорила сама за себя — буря миновала, но осадок остался. Остался и у него, и у меня.
Я постояла еще секунду, глотая прохладный воздух и пытаясь собрать в кучку свои расползающиеся эмоции. Потом, покорно вздохнув, поплелась за ним внутрь — умываться, оттирать следы истерики и разгребать последствия своего же гормонального шторма.