32. Не наследственная болезнь.
Я проснулась от солнца. Его лучи, теплые и навязчивые, пробивались сквозь щели в шторах и полосами лежали на одеяле. В комнате было тихо, неестественно тихо после той бури, что бушевала здесь ночью. Я лежала несколько минут, прислушиваясь к пустоте в доме и к хаосу в собственной голове.
Я заставила себя встать. Ноги были ватными, веки тяжелыми, будто я не спала всю ночь. Я подошла к комоду — новому.
Взяв витамины для беременных. Я машинально открутила крышку, вытряхнула на ладонь одну капсулу. Горьковатый запах ударил в нос. «Главное, чтобы на ребенке весь мой стресс никак не сказался». Мысль пронеслась острой, колющей иглой. Я закинула витамины в рот и проглотила без воды.
Спускаясь по лестнице, я невольно прислушивалась к звукам дома. Тишина. Ни голосов, ни привычного цокота когтей Графа по мрамору. Значит, его уже вывели. Кто-то из охраны или он? Мысль о том, что Энтони мог быть где-то рядом, заставила сердце на мгновение заколотиться — странной смесью страха и надежды.
На кухне пахло кофе и свежей выпечкой. На столе, как ни в чем не бывало, уже стоял завтрак: омлет, тосты, фрукты.
Я села и взяла вилку, но есть не хотелось. Еда казалась безвкусной, пресной. Я ковыряла омлет, а сама мысленно возвращалась в прошлую ночь.
Его слова. Они звучали у меня в голове снова и снова, как заевшая пластинка. «Я монстр. Мудак и ублюдок...» «Я завяз в этом дерьме как в болоте...» «Перестань верить в меня, Виолетта. Это твой единственный шанс уцелеть...»
От этих мыслей в горле снова вставал ком. Он действительно верил в это. Вся его ярость, его холодность, его безумные поступки — это была всего лишь кричащая от боли оборона. Замок, построенный вокруг того самого «перепуганного мальчишки», который знает, что он — ничто.
А потом его падение на колени. Его сломленная спина. Молчание, которое было страшнее любых слов. Он не ушел. Он остался. На коленях, в темноте, проиграв битву самому себе. Что он чувствует сейчас? Стыд? Ярость от собственной слабости? Или снова надел ледяную маску, чтобы скрыть эту ночную рану?
Я отпила глоток апельсинового сока. Он показался слишком кислым.
Что теперь будет? Смогу ли я смотреть ему в глаза после того, как он обнажил передо мной всю свою душу? Сможет ли он вынести мой взгляд, полный не осуждения, а понимания? Именно понимания он, кажется, боялся больше всего.
Я представила его сегодня утром: холодного, отстраненного, собранного. Таким, каким он и предсказал. «А завтра я буду снова холодным, Льдинка. Снова этим гребаным придурком». Возможно, он уже уехал по делам, избегая утреннего разговора.
Я отодвинула тарелку. Солнечный свет заливал кухню, делая ее неестественно яркой и беззаботной. Но внутри меня было холодно и тревожно. Прошлая ночь не закончилась. Она просто затаилась в стенах этого особняка, ожидая своего часа. И я чувствовала — это затишье было обманчивым.
Я отодвинула тарелку с почти нетронутым завтраком. Я собралась было подняться и уйти в комнату — может, там, в тишине, получится собрать себя по кусочкам, — как вдруг в дверном проеме появилась знакомая фигура.
В кухню вошел Шон, а следом за ним, цокая когтями по мрамору, ворвался Граф. Доберман, увидев меня, вильнул обрубком хвоста и уверенно подошел, тычась холодным влажным носом мне в ладонь. Я автоматически опустила руку и почесала его по мускулистой шее, потом провела ладонью по гладкой морде.
Шон стоял, наблюдая за нами, его поза была привычно расслабленной, но во взгляде читалась острая, сканирующая внимательность.
— Виолетта, — произнес он наконец, и его голос, обычно исполненный легкой насмешки, сейчас звучал спокойно и даже, пожалуй, с ноткой редкой серьезности. — Как себя чувствуешь? Ничего не тревожит?
Он не уточнял, что именно. Не говорил о вчерашнем вечере напрямую. Но вопрос висел в воздухе между нами, тяжелый и очевидный. «Ты цела? Ты не сломалась? Ребенок в порядке?»
Я заставила себя встретиться с его взглядом и даже сделала подобие улыбки.
— Нет, — помахала головой, стараясь, чтобы голос звучал ровно и беспечно. — Всё в полном порядке.
Абсолютная ложь. Тревожило всё. Каждая клеточка тела помнила и боль от его хватки, и леденящий ужас в его глазах, и сокрушительную тяжесть его признаний. Но я не буду рассказывать, что почти всю ночь рыдала в подушку. Не буду делиться этим ни с кем. Эти слезы, его падение на колени — это было слишком личное, слишком хрупкое и опасное, чтобы выносить на свет дня. Это останется нашей общей раной, нашей тайной, запертой в четырех стенах спальни.
Мне нужно было сменить тему. Разрядить обстановку. Перевести его внимание с моего фальшивого спокойствия на что-то другое.
— Как у вас с Шарлоттой? — спросила я, и на этот раз улыбка вышла чуть более естественной, даже лукавой.
Эффект был мгновенным. Шон цокнул языком, фыркнул и отвел взгляд, будто разглядывая невероятно интересный узор на кафеле.
— А вот никак, — отрезал он, делая вид, что это тема закрыта раз и навсегда. — Я не буду этого говорить.
Его комичная, почти мальчишеская обиженность была настолько контрастна мрачной серьезности минувшей ночи и моим собственным тяжёлым мыслям, что я не выдержала. Из горла вырвался смех — звонкий, искренний и такой неожиданный для меня самой, что я сама удивилась его звучанию. Он прозвучал как трещина на ледяном панцире, сковывавшем меня с утра.
Граф, услышав смех, насторожил уши и преданно посмотрел на меня, виляя хвостом ещё активнее, будто поддерживая мой порыв. А Шон лишь покачал головой, но в уголках его глаз заплясали знакомые усмешливые морщинки.
— Как вчера мероприятие закончилось? — прошептала я, боясь нарушить хрупкое спокойствие утра, но не в силах не спросить.
Он махнул рукой, делая вид, что ничего особенного не произошло.
— Да ничего. Все разъехались. Как обычно. Все было более чем нормально.
— А где Энтони? — спросила я, и голос прозвучал чуть громче, выдавая беспокойство.
Шон нахмурился, почесал затылок. Искреннее недоумение отразилось на его лице.
— Я думал, что он с тобой. Так он не с тобой? — Он помедлил, перебирая варианты. — Может, спит?
Я чуть нахмурилась и, не сказав больше ни слова, вышла из кухни. Граф сделал движение, чтобы последовать за мной, но Шон тихо окликнул пса, и я услышала, как доберман остался.
Я поднялась на второй этаж. Дверь в его спальню была прикрыта. Я постояла несколько секунд, прислушиваясь, но не услышала ни единого звука из-за нее. Осторожно, стараясь не скрипеть, я нажала на ручку и открыла дверь полностью.
Комната погрузилась в кромешную тьму. Густые шторы блэкаут, не пропускавшие ни лучика света, делали свое дело на отлично, превращая утро в глубокую ночь.
Я проскользнула внутрь, давая глазам привыкнуть к мраку. И тогда я увидела его.
Энтони спал на самой середине кровати, лежа на животе, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло было сброшено на пол, и он лежал в одних черных боксерах, его спина, покрытая татуировками и старыми шрамами, напряжена даже во сне. Его руки были раскинуты в стороны, ладони раскрыты.
Он дышал глубоко и ровно, но неспокойно. Мускулы на спине время от времени вздрагивали, пальцы непроизвольно сжимались, будто пытаясь ухватиться за что-то во сне.
Я замерла у двери, боясь пошевелиться. Вид его спящего, такого беззащитного после ночи исповеди, вызывал странную смесь жалости, нежности и леденящего душу страха.
Я постояла еще несколько мгновений, наблюдая, как напрягаются и расслабляются мышцы на его спине в такт дыханию. В этой неестественной темноте он казался не реальным человеком, а скульптурой, высеченной из мрака и напряжения. Что ему снилось? Снова борьба? Бегство? Или то самое «оно», о котором он говорил с таким ужасом?
Я сделала шаги к нему. Мне захотелось поправить его раскинутую руку, укрыть его, сделать что-то простое и человеческое, чтобы развеять жутковатое очарование этой сцены.
Я медленно, почти не дыша, протянула руку, чтобы чуть сдвинуть его мощную ладонь.
Мгновенная, стальная хватка на моем запястье. Резкий рывок. Я не успела даже вскрикнуть, как оказалась на спине на мягком матрасе, а вся его тяжесть, горячая и подавляющая, нависла надо мной, прижимая меня. Из горла вырвался короткий, перепуганный визг — чистая реакция организма на внезапную угрозу.
В полумраке совсем близко от моего лица проступили его черты. Его глаза были широко открыты, в них еще плавала сонная муть, но инстинкт уже заставил их сверкать диким, животным огнем. Он дышал часто и горячо, его тело было напряжено, как тетива лука.
— Льдинка, нахер так подкрадываться, — прохрипел он глухим, спросонья шепотом. Голос был низким.
Но почти сразу же напряжение в его теле сменилось другим. Он не отпустил меня, но его хватка из стальной превратилась в просто твердую. Он не отстранился, а, наоборот, подобрал меня ближе, обвив руками, и тяжело, с облегчением уткнулся лицом в мою шею. Его горячее дыхание обожгло кожу.
— Я думала, ты спишь, — выдохнула я, все еще пытаясь отдышаться от испуга, но уже поднимая свободную руку. Я нежно провела по его голове, почувствовав, как под ладонью вздрагивает его тело.
— Спал, — проговорил он прямо мне в шею, и его губы шевельнулись против моей кожи, посылая по всему телу мурашки. В этом слове была вся усталость мира.
— Спи, — с мягкой, прощающей улыбкой сказала я, обнимая его крепче, позволяя ему утонуть в этом моменте покоя.
Его руки, сильные и уверенные, обхватили меня полностью, прижимая. Затем он повернулся на бок, увлекая меня за собой, чтобы его вес больше не давил на меня. Одна его рука осталась у меня на спине, большая и теплая ладонь лежала между лопаток, а вторая поднялась к моей голове. Он прижал мое лицо к своей груди, к горячей коже, под которой бешено стучало сердце, постепенно успокаиваясь.
Теперь мы лежали, сплетясь в клубок в темноте его спальни. Он, все еще полусонный, дышал ровнее, глубже, зарываясь лицом в мои волосы. А я слушала этот ритм — его сердца, его дыхания — и гладила его по спине, по старым шрамам, будто пытаясь сгладить не их, а ту боль, что была глубоко внутри.
Я не знаю, сколько прошло времени — может, час, а может, всего несколько минут. Я провалилась в короткий, но глубокий сон без сновидений, как в мягкую пушистую тучу.
Я проснулась от того ощущения: его большая, теплая рука медленно и плавно проводила по моему боку, бедру, возвращалась к лопаткам. В этом прикосновении не было ни страсти, ни скрытого намека — только тихая, почти застенчивая нежность.
Я открыла глаза. Комната больше не тонула в кромешной тьме. Мягкий свет от лампы на прикроватной тумбочке разгонял мрак.
Энтони лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Его взгляд был спокоен, глубок и неотрывен. Вторая рука продолжала свое неторопливое путешествие по моему телу, будто запоминая каждую линию.
— Сколько время? — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и сонно.
Я потянулась и встретилась с его взглядом. Его голубые глаза в этом свете казались бездонными.
— Наверное, где-то вечер, может, обед, а может, уже ночь. Я не знаю, — ответил он удивительно спокойно, без тени привычной раздраженности. Казалось, время за стенами этой комнаты потеряло для него всякое значение.
Я вздохнула и прижалась к нему ближе, ища тепла. Его рука, лежавшая на мне, легко придвинула меня еще ближе, а пальцы перебрались к волосам, начали нежно перебирать пряди, играть с ними.
— Мне так нравятся твои волосы, — его шепот был похож на легкое прикосновение. — У нас все в семье темные, а ты вот единственная будешь блондинка. И моя.
В его голосе прозвучало обладательская нотка , но такая беззащитная в своей искренности, что я не могла не улыбнуться. Его уголки губ тоже дрогнули в ответ.
— Не хочу вставать, — призналась я, закрывая глаза. — Лежала бы так вечно.
— Можем устроить. Но я жрать хочу, — он тихо хрипло рассмеялся, и его рука чуть похлопала меня по спине. — Думаю, позову я Шона. Будем лежать так весь оставшийся день.
Я просто кивнула, уткнувшись носом в его грудь, готовая раствориться в этом хрупком, совершенном моменте, где не было ни вчерашних демонов, ни завтрашних бурь. Был только мягкий свет, его руки и тихий шепот в полумраке.
Прошло около получаса, может, чуть больше. Энтони, не говоря ни слова, потянулся за телефоном с тумбочки, набрал номер и, не отрывая от меня взгляда, произнес всего два слова:
— Еды. Быстро.
Шон появился минут через десять. Он вошел без стука, с подносом, заставленным тарелками, и с таким недовольным лицом, что, казалось, он несет не обед, а личные обиды.
— Я вам что, служанка? — огрызнулся он, с грохотом расставляя тарелки на прикроватном столике. Его взгляд метнулся от Энтони ко мне и обратно, полный немого укора. — Почему не Лиам? Я не дворецкий.
Энтони, не торопясь, приподнялся, оперся спиной о изголовье кровати и потянул поднос к себе. Его движения были расслабленными, почти ленивыми.
— Лиам другим занимается, — ответил он спокойно, безразлично отмахнувшись от его нытья. — А ты какой-то нервный в последнее время. Шарлотта не дает?
Я не сдержала тихого смешка, прикрыв рот ладонью, и тоже села поудобнее, подтянув одеяло к груди. Пользуясь тем, что Энтони изучал содержимое тарелок, я проворно стащила с подноса яблоко.
Он почувствовал движение и поднял на меня взгляд. Не сказал ни слова. Не двинулся с места. Но в его голубых глазах, всего на секунду, мелькнула такая молниеносная, почти шутливая тень убийственной ярости — «попробуй только еще раз тронуть мою еду» — что у меня перехватило дыхание. Это было так быстро и так по-нашему, что я чуть не рассмеялась снова.
Шон, наблюдавший за этой немой сценой, лишь глубже нахмурился.
— Принеси еще Льдинке еды, — с набитым ртом распорядился Энтони, разминая вилкой котлету. — А то она и ребенок, кажется, объедают меня. Блять, он еще не успел родиться, а уже так меня таранит, — он покачал головой с театральным вздохом, но в его голосе слышалась насмешливая нежность.
Я с улыбкой шлепнула его по плечу, а затем, бросая вызов его взгляду, медленно и демонстративно протянула руку и умыкнула еще и банан. Энтони лишь тяжело вздохнул, делая вид, что его терпение иссякает, но уголки его губ предательски подрагивали.
— Вообще-то, босс, — Шон скрестил руки на груди. — Я не нервный. Я был занят.
— Чем занят? Шарлоттой? — не унимался Энтони, его глаза весело сверкали. Он явно получал удовольствие от игры.
— Хватит, — мягко, но настойчиво вмешалась я. — Не нужно так.
— Он ведь не обижается, — цокнул языком Энтони, словно отмахиваясь от мухи, и снова принялся за еду. Затем он указал вилкой на меня, а потом по направлению к двери. — Еду ей принеси.
Шон бросил на нас последний убийственный взгляд, пробормотал себе под нос:
— Вот ей и принесу, — и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.
Воздух снова наполнился тишиной, пахнущей едой и нашим общим, чуть озорным пониманием.
Прошло минут десять. Я уже почти доела все фрукты с тарелки Энтони, когда дверь снова отворилась. На пороге стоял Шон с таким же подносом, полным еды, но теперь на его лице играла широкая, почти торжествующая улыбка.
Энтони, наблюдавший за ним с преувеличенной подозрительностью, прищурился.
— Я, кажется, начинаю что-то чувствовать, — прошептал он мне, но так, чтобы Шон точно услышал. — Наверное, это что-то убийственное к твоей улыбке, Шон.
— О какой улыбке идет речь? — Шон сделал самое невинное и непонимающее лицо, какое только мог изобразить, и с легким поклоном протянул поднос мне. — Для тебя, Загадка Скалли. С пожеланием приятного аппетита от личного не-дворецкого.
Я с благодарностью взяла поднос и устроилась поудобнее. Шон, явно довольный собой, не уходил, наблюдая. Его взгляд упал на тарелку с аккуратно нарезанным киви — он знал о моей тяге к кислому и специально нарезал его для меня.
Энтони, следуя своему вновь обретенному «праву» на мою еду, потянулся было за сочным ломтиком. Но я была начеку. Моя рука молнией взметнулась и шлепнула его по тыльной стороне ладони с громким, звонким звуком.
Шон не сдержался. Его сдержанный смех превратился в громовой, раскатистый хохот, который эхом разнесся по спальне. Он отдуваясь и все еще хихикая, поспешно ретировался из комнаты, оставив нас одних.
Энтони смотрел на меня с преувеличенным удивлением, потирая тыльную сторону ладони.
— Тебе жалко для меня киви? — спросил он, и в его голосе играла насмешка.
— Это не для тебя, — нахмурилась я, делая серьезное лицо, но долго выдерживать его комичный взгляд не смогла. С легким вздохом я протянула ему ломтик. — Ладно уж кушай.
Он взял киви прямо с моих пальцев, его губы на мгновение коснулись моей кожи, и он отправил фрукт в рот с видом победителя. Я покачала головой и продолжила есть, а он, насытившись, наконец-то, отодвинул свой поднос.
Энтони потянулся за телефоном и набрал номер.
— Лиам. Зайди.
Через пару минут в дверном проеме возникла бесстрастная фигура Лиама. Его лицо было невозмутимым маской.
— Да? — холодно спросил он, окидывая комнату беглым, оценивающим взглядом.
Энтони взял свой поднос и протянул его Лиаму, как король, вручающий скипетр.
— Убери, — скомандовал он просто.
Лиам медленно перевел взгляд с подноса на лицо босса. Его брови почти незаметно поползли вверх.
— Но я не уборщица, — произнес он ровным, упрекающим тоном, в котором читалось легкое презрение.
Энтони не моргнув глазом, парировал, его голос звучал лениво-насмешливо:
— Ну, я повышаю тебя до звания уборщицы. Поздравляю. В твоем резюме это будет смотреться выигрышно.
Между ними на мгновение повисла пауза, наполненная молчаливым противостоянием. Лиам, кажется, даже вздохнул почти неслышно, но, в конце концов, с непроницаемым лицом принял поднос. Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, унося с собой свидетельство нашего маленького послеобеденного хаоса.
— Ты их бесишь, — заметила я, следя, как дверь закрывается за бесстрастной спиной Лиама.
Энтони повернулся ко мне, и на его лице расцвела дерзкая, бесстыдная ухмылка.
— Но я им нравлюсь, — парировал он, подмигнув мне с преувеличенным кокетством. А затем его взгляд стал пристальным, почти требовательным. — А тебе? Скажи это.
Вопрос повис в воздухе, внезапный и прямой. Я откинулась на подушки, делая вид, что глубоко задумалась, хотя ответ знала прекрасно. Но хотелось немного его помучить, насладиться этим моментом легкой игры.
— Сказать, что люблю тебя? — переспросила я, притворно-невинно подняв бровь. — Не знаю. Не знаю. Люблю ли я тебя вообще.
Он фыркнул, но в его глазах вспыхнул азарт.
— Вот что за Льдинка, — проговорил он с преувеличенной обреченностью, беря еще один ломтик киви и отправляя его в рот.
Я посмотрела на него. Он жевал, изучая меня взглядом, и затем спросил с нарочитой небрежностью, указывая на фрукт кончиком вилки:
— Ты это из-за беременности ешь? Потому что кислого хочется?
— Да, — ответила я спокойно, следя за его реакцией.
Он кивнул, и его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он заглянул куда-то далеко в прошлое.
— Я в детстве обожал киви, — пробормотал он почти про себя, разминая пальцами край одеяла. — Вроде даже Лоренцо говорил, что когда моя мать была беременна мной, её на всё кислое тянуло. — Он тихо хрипло рассмеялся, и в смехе этом слышалась какая-то странная, горьковатая нежность. — Мой отец даже как-то раз грузовик киви купил. Целый. Чтобы ей хватило.
Он произнес это с таким непривычным, далеким от привычной жесткости удивлением, будто сам до конца не верил в эту историю. В историю о том, что его отец, холодный и расчетливый тиран, мог совершить нечто столь экстравагантное и человечное ради любимой женщины.
Он облизнул губы, смахнув сладкий сок, и уставился на меня вопросительно. Его голубые глаза, обычно ледяные, сейчас были наполнены странной смесью любопытства и чего-то глубокого, почти трепетного. В этом взгляде читался немой вопрос: «И это повторится? Со мной? С нами?».
— Как думаешь, твой отец любил твою мать? — прошептала я, убирая поднос на тумбочку и оставляя между нами только тарелку с нарезанным киви.
Энтони не ответил сразу. Он откинулся на подушки, его взгляд уперся в темный потолок, будто пытаясь разглядеть в его глубинах призраки прошлого.
Он вздохнул — долгим, усталым выдохом, в котором слышалось сопротивление. Затем медленно повернул голову ко мне.
— Там была скорее одержимость, — проговорил он спокойно, без злости, констатируя факт. — Власть. Собственничество. Любви там не было. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Может, когда-то там давно, когда она была еще просто обычной девушкой, а не стала Скалли, может, тогда что-то было. Похожее на любовь. Но это длилось недолго.
Его слова висели в тишине, холодные и безрадостные. Он вырос в тени этой извращенной одержимости, видел, как она душит и ломает. И это стало его единственным определением сильного чувства.
Я смотрела прямо в его глаза, пытаясь пробиться сквозь слои этой уверенности.
— Значит, и ты можешь любить, — тихо, но твердо сказала я. Не как вопрос, а как утверждение. Как приговор. — Не так, как он. Иначе.
Он не отводил взгляда, но в его глазах что-то дрогнуло — не гнев, а глубокая, неизбывная боль. Он смотрел на меня с таким знанием, таким горьким пониманием самого себя, что у меня внутри все сжалось.
— Не могу, — выдохнул он. Всего одно слово. Тихий, плоский, окончательный приговор самому себе. В этом не было ни злобы, ни вызова. Это была просто правда, как он ее видел. Правда, вросшая в него корнями, ставшая частью его ДНК. Он верил в это так же сильно, как в то, что дышал.
Я медленно взяла последний ломтик киви, не отрывая от него взгляда, и отправила его в рот.
Потом я встала с кровати. Без слов подошла к окну и резко расправила шторы. На улице уже был глубокий вечер. Я распахнула окно. Прохладный воздух, пахнущий весной и свободой, ворвался в комнату.
Затем я вернулась к кровати. Он лежал, уставившись в потолок, его профиль был резким и отстраненным на фоне ночного окна. Я легла рядом, повернулась к нему и просто обняла.
Он на мгновение замер, его тело напряглось под моим прикосновением — инстинктивная реакция человека, не привыкшего к простой, безвозмездной ласке. Но потом, медленно, почти нерешительно, его руки поднялись и обняли меня в ответ. Одна легла мне на спину, другая — на затылок, его пальцы запутались в моих волосах.
Мы лежали так в тишине, под звуки ночного города за окном. Я слушала его дыхание, чувствовала, как постепенно уходит напряжение из его мышц.
— Я научу тебя, — прошептала я ему в грудь, мой голос прозвучал тихо, но с непоколебимой уверенностью, разрывая тишину. — Обязательно научу, Энтони. Не владеть. Не одержимости. А просто любить. Это не наследственная болезнь. Это навык. И я буду твоим самым терпеливым учителем.
Я чувствовала, как его сердце под моей щекой забилось чаще. Он не сказал ничего. Не согласился, не отказался. Он просто держал меня крепче, как будто я была его якорем в этом темном, бесконечном океане его прошлого. И в этом молчании была наша самая хрупкая и самая важная договоренность.
— Просто знай, — мои слова прозвучали тихим, но непоколебимым шепотом в полумраке комнаты.— Что я всегда буду рядом. Даже если сделаешь больно, даже если оттолкнешь я не уйду. Я буду помогать тебе. Все шрамы прошлого не залечить до конца, но можно хоть что-то исправить. Залить ту пустоту тем, что тебе не дали в детстве.
Он вздохнул. Его рука на мгновение замерла у меня на голове, а затем снова возобновила свое поглаживание. Он посмотрел на меня.
— Мы вдвоем ненормальные, — прошептал он, и в его голосе послышалась сломленная, хриплая улыбка. — Совершенно ебанутый на голову я и ты, которая отрезает члены испанцам.
— Но в этом и есть наша изюминка, — парировала я, и сама улыбнулась, прижимаясь к нему еще ближе. — Ты не будешь как твой отец. Я в это верю. Я в это выбираю верить. Поэтому... — я положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, чувствуя его ровный, теперь уже спокойный стук. — За нашего ребенка я не буду переживать. Потому что у него будешь ты. Не идеальный. Не простой. Но свой. И самый сильный папа на свете, который прошел через ад, чтобы научиться любить его по-настоящему.
Он не ответил. Он просто притянул меня к себе, крепко, почти до боли, прижав мое ухо к своей груди, где под ребрами билось его большое, израненное, но все еще живое сердце. И в этом молчаливом объятии, под мерный ритм его дыхания и далекий гул города за окном, был наш самый честный разговор. И самое главное обещание.
— Ты меня убиваешь, Льдинка. Достала, — его шепот был горячим и горьким, словно пепел от сгоревших чувств. Он говорил, уткнувшись губами в мои волосы, и каждое слово отдавалось вибрацией в его груди. — Влезаешь мне прямо в душу, когда я не хочу, чтобы ты туда влезала. Твои карие глаза так смотрят на меня с теплом, что мне хочется их вырвать и просто прижать к себе. Чтобы они согревали меня изнутри.
— Идиот, — я тихо рассмеялась, но сердце сжалось от этой жутковатой, но до боли искренней исповеди. — Не трогай мои глаза. Они мне ещё пригодятся, чтобы на тебя смотреть.
Он тяжело вздохнул, и его объятия ослабли на мгновение, словно он отдалился, чтобы перевести дух.
— Ты голодна? Только честно.
Я поняла его с полуслова.
— Я не буду делать тебе минет, — заявила я с наигранной суровостью, делая вид, что собираюсь отодвинуться.
— Да почему? — его голос моментально окрасился детски-расстроенными, почти обиженными нотками. Он притянул меня обратно, не давая уйти.
— Потому что у нас тут разговоры по душам, а ты мне тут про минет, — отчитала я его, стараясь не смеяться. — Несовместимо. Сначала душа, потом всё остальное.
Он замер на секунду, и я почти физически ощутила, как в его голове щелкает переключатель. Затем его рука скользнула между нами, и он мягко прижал мою ладонь к себе, туда, где под тонкой тканью его боксеров уже напряглась твердая, уверенная теплота.
— Поговори с ним, — его голос прозвучал низко и с легкой, хриплой усмешкой прямо у моего уха. Дыхание стало горячее. — У него к тебе серьёзный разговор. Он тоже хочет поболтать по душам, но по своему.
Я фыркнула, пытаясь сохранить строгость, но мои пальцы предательски не отдернули ладонь, а наоборот, прижались к нему, ощущая живой, пульсирующий жар через ткань.
Я задержала на нём взгляд, тону в этих синих омутах, где плескалась буря. Словно повинуясь незримому притяжению, я соскользнула с кровати и опустилась на колени на мягкий ковёр.
Он приподнялся на локтях, и в его взгляде читалось немое, жгучее ожидание. Воздух трещал от напряжения, как натянутая струна.
И вдруг — резкий, настойчивый стук в дверь.
— Босс! — голос Шона звучал напряжённо. — Срочно по поводу поставки из Канады! Там проблемы на границе!
Энтони не отрывал от меня глаз, но его челюсть напряглась., его рука поглаживала мою щеку.
— Не сейчас! — прорычал он, стараясь сохранить контроль над голосом.
— Но это критично! — настаивал Шон, и ручка двери уже начала поворачиваться. — Нужно принять решение!
В этот момент взгляд Энтони вспыхнул настоящей яростью. Он резко повернулся к двери, и его голос прозвучал с ледяной, смертельной ясностью:
— У меня сейчас важное — вот тут! Если ты мне это испортишь, я отвечаю, даю клятву Босса семьи Скалли: если ты зайдешь, я оторву тебе яйца, и их увидят все в этом особняке, но Шарлотта больше никогда их не увидит! Понял?
За дверью наступила мёртвая тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание Энтони. Через мгновение послышались поспешные, почти бегущие шаги, быстро удаляющиеся по коридору.
Я выдохнула сдавленный смешок, но он замер на губах, когда мои пальцы нашли резинку его боксеров. Ткань поддалась легко. Он замер, его дыхание прервалось.
— Чёртов идиот, — прошептал он хрипло, больше самому себе, пока мои пальцы скользили по его коже.
— Жестко ты с ним,— прошептала я с улыбкой.
— Плевать мне. Какие-то поставки могут подождать,— прошептал он хрипло.
Я почувствовала, как он дрожит под моим прикосновением. Наклонившись, я коснулась его губами — сначала легко, почти невесомо. Он вздрогнул всем телом. Потом я взяла его в рот, медленно погружаясь в ритм, рождённый где-то в глубине нас обоих.
Его пальцы впились в мои волосы — не грубо, но властно.
— Льдинка... — его голос сорвался в стон, когда я нашла особый ритм.
Я ускорилась, чувствуя, как нарастает напряжение в его теле. Его бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу. В комнате стояли только звуки нашего дыхания.
Взрыв. Глухой, сдавленный крик. Его пальцы судорожно сжались в моих волосах. Я не отпускала его, чувствуя, как волны удовольствия прокатываются по его телу. Продолжая двигать говоры вверх и вниз.
Когда последние спазмы прошли, он рухнул на спину, тяжело дыша. Я медленно поднялась, встречая его взгляд — тёмный, насыщенный, полный немого благодарности.
Он потянулся ко мне, и его руки, всё ещё дрожащие, притянули меня к своей груди. Его сердце билось часто-часто.
— Ненормальная, — прошептал он хрипло, его губы прикоснулись к моим волосам.
Я приподняла голову, упираясь подбородком в его грудь, чтобы видеть его глаза. В полумраке они казались бездонными.
— Ты грозился Шону отрезать яйца, — упрекнула я, стараясь сохранить строгость, но в голосе прорывалась улыбка. — А сейчас меня ненормальной считаешь. Это лицемерие, Скалли.
Уголки его губ дрогнули, но улыбка не состоялась. Его взгляд стал серьезным, почти уязвимым. Большая рука медленно скользила по моей спине, будто пытаясь запомнить изгибы.
— Скажи мне это, — попросил он тихо, и в его голосе прозвучала непривычная, обнаженная просьба. — Скажи.
Я смотрела в его глаза — эти голубые, где бушевали демоны и прятался тот самый перепуганный мальчишка. Я видела в них не босса мафии, не холодного монстра, а того, кто только что доверился мне, как никогда раньше.
— Я люблю тебя, Энтони.
Слова прозвучали тихо, но абсолютно четко, без тени сомнения. Они повисли в тишине комнаты, такие простые и такие все меняющие.
Он замер. Его рука на моей спине остановилась. Казалось, он даже перестал дышать.
Потом он медленно, почти нерешительно, притянул меня обратно к себе, к своему сердцу, которое вдруг забилось с новой, бешеной силой. Он не сказал ничего. He смог или не захотел. Он просто держал меня, крепко-крепко, пряча лицо в моих волосах, и его молчание было громче любых слов. Это было признание. Это была капитуляция.
Это было начало.