31. Шаг из бездны.
Я рванулась назад, ища спасения за широкой спиной Лоренцо. Он резко обернулся, и в его светлых глазах мелькнуло искреннее удивление, будто я неожиданно вскрыла какой-то потаенный люк у него за спиной. Но уже через мгновение его черты смягчились, а в уголках губ заплясали привычные усмешливые морщинки. Он тихо покачал головой, и этот жест был полон необъяснимой нежности снисходительности? Ко мне? К ситуации? К нему самому?
— Он не будет убивать тебя, Виолетта, — его голос прозвучал как низкий, успокаивающий шепот, предназначенный только для меня. — Это лишь его рассудок шатается. Понимаешь? Он не в себе. Тебе ведь нельзя волноваться, — он сделал ударение на последнем слове, и в его тоне зазвучала та самая забота, от которой по спине бежали мурашки.— Энтони может и сумасшедший ублюдок, но он не причинит тебе вред. Физически — уж точно. Максимум — морально, из-за своих сдвигов. Приготовься слушать бред.
Я недоверчиво посмотрела на него, пытаясь найти в его спокойном взгляде хоть каплю неуверенности, хоть тень лжи. Но нашел лишь утомленную уверенность человека, который уже видел это представление много раз. Мой взгляд скользнул поверх его плеча, туда, в конец зала.
Энтони приближался к нам. Он не шел — он надвигался. Каждый его шаг был медленным, размеренным и неотвратимым, как тиканье часов на допросе. Он не смотрел на меня — его горящий, невидящий взгляд был прикован к Лоренцо, но я прекрасно знала, что я — причина этого шествия. Его пальцы нервно подрагивали, сжимаясь и разжимаясь впустую, будто уже пытаясь ощутить рукоятку несуществующего оружия или впиться во что-то... или в кого-то.
Энтони подошёл к нам, завершив свое. Он остановился в шаге, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, как лезвие, медленно прополз по лицу Лоренцо. Затем этот взгляд, леденящий и лишенный всякого признака человечности, сместился на меня, спрятавшуюся за спиной своего защитника.
Смогу ли я когда-то увидеть в его глазах не эту безумную хмарь, а тепло? Услышать не холодные приказы, а срывающийся от чувств шёпот: «Я люблю тебя»?
— Там моё за твоей спиной, — проговорил он. Его голос был ровным, металлическим, лишенным каких-либо интонаций. Он звучал как скрежет железа по камню. — Отойди.
Лоренцо не дрогнул. Он лишь чуть выпрямился, еще больше заслоняя меня собой.
— Энтони, ты не в себе, а она напугана, — его шёпот был упругим и плотным, словно щит. Он не умолял, а констатировал. — Тебе не стоит её ещё больше пугать. Она же в положении.
Сначала казалось, что они не достигли цели, отскочили от каменной маски Энтони. Но потом я увидела. Он не вздрогнул и не отпрянул. Он напрягся. Всё его тело замерло в неестественной статичности, будто каждый мускул одновременно сжался в пружину, готовую разорваться.
Самое страшное произошло с его глазами: в их безумной глубине на секунду мелькнуло что-то острое, осознанное — не тепло, нет, скорее шок, смешанный с яростью. Казалось, самая безумная часть его рассудка на миг пронзила туман и наткнулась на неоспоримый, чудовищный для него факт. Он не смотрел больше на Лоренцо.
Его взгляд, пристальный и жуткий, был прикован ко мне, к той части, что он мог разглядеть за спиной дяди. К моему животу.
— Я прекрасно это знаю, — прорычал он. Его голос был низким, словно рычание зверя. Он одним резким движением оттолкнул Лоренцо в сторону, и та же рука с железной хваткой впилась в моё запястье.
Боль пронзила руку, заставив ахнуть. Он рванул меня к себе, и я оказалась в плену его безумного взгляда.
— Энтони, — сдавленно сказала я, пытаясь не выдать страх. — Во-первых, ты делаешь это на людях. А во-вторых, мне больно.
Он посмотрел на меня с высоты своего роста, и в его взгляде что-ло дрогнуло. Хватка чуть ослабела, но он не отпустил меня.
— Черт возьми, Энтони, — прорычал Лоренцо, сжимая кулаки. — Я тебе руку оторву, если не отпустишь её сейчас же.
Я замерла между ними. Два мафиозных босса. Две ветви одной семьи. США и Италия. Скалли.
— Нехер прятать то, что принадлежит мне, — прошипел Энтони, поднимая взгляд на своего дядю. Его глаза горели холодным огнем.
— Ты не в себе и пугаешь её, — Лоренцо сделал шаг вперед, его голос стал опасным и тихим. — Отпусти. Сейчас.
Энтони усмехнулся, и в его глазах вспыхнуло тёмное и непоколебимое. Его пальцы сомкнулись на моём запястье крепче, но без прежней болезненной силы — теперь его хватка напоминала стальные наручники, холодные и неоспоримые.
Вокруг нас сомкнулось живое кольцо из спин в дорогих костюмах. Скалли — все до одного — молча встали стеной, отсекая происходящее от любопытных взглядов. Мы оказались в центре тихого, душного круга, где правил только закон семьи.
— Я отпущу её, — голос Энтони прозвучал низко и ясно, как приговор. — Только когда ад замёрзнет. А до тех пор... — его взгляд, тяжёлый и непреклонный, упёрся в Лоренцо. — Все ваши слова — просто шелест бумаги. Она принадлежит мне. Это окончательно.
— Не будь как твой отец. Ты сломаешь и убьешь её, а сам потом сдохнешь в своей темноте,— проговорил Лоренцо.
Я чувствовала, как напряжение нарастает, сжимая воздух плотным кольцом. Запах дорогого парфюма, пота и скрытой угрозы смешался в душный коктейль.
— Виолетта! Тебя там держат, да?! — прорезал тишину звонкий голос. Между непроницаемыми спинами Скалли протиснулась Алессия. Её глаза сразу нашли меня в железной хватке Энтони, и брови резко сдвинулись.— Энтони.
— Не лезь, — прорычал он, не глядя на неё, и притянул меня ещё ближе, так что я почувствовала жесткую ткань его пиджака.
Но тут же из толпы вышел Лючио. Его обычно добродушное лицо было искажено холодной яростью. Молча, он схватил дочь за руку выше локтя и резко потянул назад, в безопасность человеческого кольца.
— Пап! — воскликнула она, пытаясь вырваться.— Он же сумасшедший!
— Заткнись, — его голос прозвучал тихо, но с такой свинцовой злостью, что даже Энтони на мгновение перевёл на него взгляд.— Не твоя игра эта. Не лезь туда, куда тебя не просят, и не лезь в чужую семью.
Я впервые видела его таким. Вернее, слышала. Передо мной был другой человек — жёсткий, беспощадный и целиком принадлежащий законам этого жестокого мира.
— Энтони, одумайся, ты её пугаешь, — голос Лоренцо прозвучал спокойно, но с непреклонной твёрдостью.
Я подняла взгляд на Энтони, пытаясь поймать его глаза, в моём взгляде читалась безмолвная мольба.
Пожалуйста, остановись. Остановись сейчас.
Но он лишь скользнул по мне холодным, пустым взглядом, в котором не осталось и следа от того человека, которого я знала. Казалось, он смотрит сквозь меня, на что-то далёкое и недоступное никому другому.
Его пальцы всё так же сжимали моё запястье, словно стальные тиски. В его напряжённой позе, в резком угле скул и неподвижном взоре читалось одно — ему абсолютно всё равно. На мои чувства, на слова Лоренцо, на приличия. Его разум был захвачен внутренним ураганом, и до нас доносился лишь его ледяной, безразличный шум.
— Я решаю сам, что мне делать. Решаю, как мне делать, — его голос был обезличенным и ледяным, словно скрип двери в заброшенном доме. — Пожалуй, мы поедем домой.
Он рванул меня за собой, и я, ошеломлённая, споткнулась, подчиняясь его грубой силе. В последний миг я успела встретиться взглядом с Лоренцо. Его обычная насмешливая невозмутимость исчезла, смытая волной тёмной, беззвучной ярости. Его лицо стало чужим — резким и каменным.
И в этот миг иллюзии рухнули. Стеной стоящие Скалли, их бесстрастные лица, готовые в любой момент превратиться в оружие руки, молчаливо пропускающие нас — всё это кричало одну правду. Маски сорваны.
Я шла, почти падая, на поводу у его железной хватки, и понимала: я снова внутри машины, где нет места жалости. Только холодная сталь законов семьи.
Мой взгляд скользнул по знакомым лицам, застывшим в молчаливом наблюдении. Шон стоял чуть поодаль, и в его глазах читалась беспомощная жалость. Шарлотта, сжала губы в тонкую белую ниточку, а Лиам не изменился вовсе.
— Шон и Лиам, потом сами приедете, — бросил Энтони, не удостоив их взглядом, продолжая неуклонно тянуть меня к выходу.
На нас смотрел весь зал. Десятки пар глаз, полных любопытства, страха и осуждения. И среди них — взгляд Кармелы. Её тёплые, добрые глаза были наполнены такой вселенской жалостью ко мне, что ком подступил к горлу, и я едва сдержала слёзы. Рядом Алессия, хмурясь, что-то горячо и шёпотом доказывала Лючио, но тот лишь молча слушал, его лицо всё ещё было искажено безмолвной яростью.
Краем глаза я успела заметить бесстрастное, как маска, лицо Каспера Риццо. Он стоял в кругу таких же важных мужчин, небрежно потягивая виски из бокала. Его холодный, оценивающий взгляд скользнул по нам с Энтони, не выражая ни удивления, ни участия — лишь холодный расчёт. Он был здесь лишь зрителем.
Мы вышли из особняка, и холодный ночной воздух ударил по лицу, резко контрастируя с удушливой атмосферой внутри. Энтони, не выпуская моей руки, повёл меня к машине, молча распахнул дверь и буквально усадил на пассажирское сиденье. Захлопнув дверь, он обошёл машину и устроился за рулём.
Мероприятие, устроенное в мою честь, было безнадёжно испорчено. Я смотрела в окно на проплывающие мимо огни, чувствуя, как жар позора медленно сменяется ледяным онемением.
Машина тронулась. Молчание окутало нас плотным, гулким покрывалом, но напряжение никуда не делось. Оно висело между нами, густое и тяжёлое. Я буквально чувствовала, как у него закипает кровь, слышала частое, глухое биение его сердца, ощущала каждый его напряжённый мускул. Я слышала всё, что он не говорил вслух.
Наконец мы подъехали к нашему особняку. Энтони резко затормозил, заглушил двигатель. Не дожидаясь, пока он обойдёт машину, я отстегнула ремень, вышла и, не оглядываясь, направилась к парадному входу, оставляя его в гнетущей тишине салона.
— Льдинка, — его голос прозвучал сзади, уже без прежней ледяной стальности, а тихо, почти срывающе. Я не обернулась, продолжая идти, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
Его шаги за моей спиной участились, быстрые и чёткие по мрамору холла. Он не пытался меня остановить, лишь шёл следом, нависая тенью.
Я вошла в особняк. Граф подал хриплый, сонный лай. Узнав нас, он тут же умолк, тяжко вздохнул и уткнулся мордой обратно в подушку, продолжая свой прерванный сон.
Не замедляя шага, я поднялась по широкой лестнице на второй этаж, чувствуя его взгляд на своей спине. Не оборачиваясь, я вошла в свою комнату и прикрыла дверь, но не стала запирать.
Наконец-то слёзы хлынули по щекам горячими ручьями, не в силах сдержать их больше. Я так стремилась в его семью, Та первая клетка, из оказалась лишь миражом, иллюзией выбора. А настоящая тюрьма началась здесь, в этих стенах, под взглядом человека с безумием в глазах.
Я с трудом сняла платье, сбросив его на пол, словно сбрасывая тяжесть сегодняшнего вечера. Надела мягкие шорты и просторную футболку, в которых можно было спрятаться. В ванной смыла тушь и размазавшийся макияж, глядя на своё заплаканное, беспомощное отражение в зеркале.
Потом легла в кровать, свернувшись калачиком, и накрылась одеялом с головой, пытаясь заглушить судорожные всхлипывания. Руки сами потянулись к животу, и я начала нежно поглаживать его, успокаивая и себя, и того, кто был внутри.
Почти три месяца. Маленькая жизнь, которая теперь зависела от безумия своего отца. Главное, чтобы на ребенке весь мой стресс никак не сказалось.
Я плакала так сильно, что не услышала, как дверь тихо отворилась и в комнату вошел Энтони. Лишь когда матрас подо мной мягко прогнулся под его весом, я вздрогнула и медленно, как маленький испуганный зверёк, высунула голову из-под одеяла.
В полумраке комнаты, освещённой лишь призрачным светом луны, пробивавшимся сквозь шторы, сидел Энтони. Он не пытался меня обнять или заговорить. Он просто смотрел на меня. Его обычно острый и жёсткий взгляд теперь был приглушённым, усталым, почти потерянным. Свет луны серебрил его профиль, делая черты резче и в то же время беззащитнее. В его молчании не было прежней угрозы — лишь тяжёлая, давящая тишина и осознание той пропасти, что пролегла между нами.
— Я монстр. Мудак и ублюдок, — его голос прозвучал хрипло, будто сквозь слой пепла. Он сидел, сгорбившись, не в силах поднять на меня взгляд. — Делаю тебе всегда больно. Всегда всё ломаю. Всё не так. Я хреновый. Бракованный. С этими... демонами в голове.
Он говорил это не для оправдания, а с горьким, окончательным саморазрушением. Каждое слово было ударом по самому себе.
Я смотрела на него, а слёзы продолжали бежать по моим щекам, горячие и беззвучные. В его фигуре, освещённой лунным светом, не было ни капли прежней угрозы — лишь сокрушительная, всепоглощающая боль. Боль, которую он нёс в себе и которую не мог не нести наружу.
— Ты меня любишь и тем самым разрушаешь себя, — прошептал он, и его голос сорвался, став беззащитным и надтреснутым. — Я не могу любить, не могу быть другим. Но и не могу отпустить тебя. Я завяз в этом дерьме как в болоте. — Он сжал кулаки, впиваясь взглядом в темноту. — Я не стану другим, не поменяюсь, а продолжу тебя ломать.
Тишина повисла между нами, тяжёлая и густая. Лунный свет выхватывал из мрака его сгорбленную фигуру, искажённую болью и ненавистью к самому себе.
— Я знаю, — выдохнула я, и голос мой прозвучал тихо, но чётко, прерываясь от слёз. — Я давно это знаю. Но я всё равно здесь. — Я медленно села, обхватив колени руками. — Ты не один завяз в этом болоте, Энтони. Я тоже здесь. И наш ребёнок будет здесь. Мы либо утонем вместе, либо... — я запнулась, сглатывая ком в горле, — либо ты всё-таки примешь руку, которую я тебе протягиваю, даже если тебе кажется, что ты этого не заслуживаешь. Даже если ты снова её оттолкнёшь. Я буду протягивать её снова и снова. Потому что я тоже не могу иначе.
— Ты нужна мне. Ты так мне нужна, — его голос сорвался в низкий, надтреснутый шёпот, полный отчаяния. — Я без тебя сдохну, блять. Совсем.
Он всё ещё сидел, сгорбившись, уставившись в одну точку в темноте, будто пытаясь разглядеть в ней ответы на все свои мучительные вопросы. Его плечи были напряжены под тонкой тканью рубашки.
Я медленно придвинулась к нему ближе. Матрас мягко подался под моим весом. Он не отреагировал, не отпрянул, но и не посмотрел на меня. Казалось, он застыл в своем личном аду.
Тишина снова сгустилась, но на этот раз она была другой — нежной и готовой принять его боль.
И так началась его исповедь.
— Я же просто... дефектный, — его голос прозвучал глухо, словно из-под земли. — Сломанный. Негодный. Чем я заслужил твою любовь, Льдинка? За что?
Он сжал виски пальцами, будто пытаясь выдавить из себя ту боль, что разрывала его изнутри.
— Я не могу тебя отпустить. Это всё равно что перерезать себе горло. Но мне самому невыносимо больно видеть, как ты погибаешь рядом со мной. Как ты угасаешь. Я вижу это в твоих глазах. И каждый раз... каждый раз это убивает меня. — Он поднял на меня взгляд. — Отпустить тебя — значит сдохнуть в этом дерьме окончательно. А держать — значит мучить тебя. И я выбираю мучить тебя. Потому что я эгоистичный ублюдок.
Он замолчал, переведя дух, и его плечи содрогнулись.
— Ты всегда подавала мне руку. Снова и снова. А я лишь плевал в неё. Отталкивал. Ранил. Потому что не верил, что кто-то может... что это по-настоящему. Мне казалось, это ловушка. Что ты исчезнешь, как только я перестану быть сильным. А я... я никогда по-настоящему сильным и не был. Внутри всегда был этот перепуганный мальчишка, который знает, что он — ничто.
Я молчала, и слёзы беззвучно текли по моему лицу, попадая на ткань одеяла тёмными пятнами. Его слова вонзались в самое сердце, обнажая ту бездну страха и боли, в которой он жил.
— Ты приняла меня таким, какой я есть, — продолжил он, и его голос дрогнул, став беззащитным и детским. — Пыталась изменить, пыталась показать, что я хоть кому-то нужен. А что делал я? — Он горько усмехнулся, и звук вышел больше похожим на стон. — Я убежал. Сбежал, как последний трус, когда ты сказала, что беременна.
Он провёл рукой по лицу, я наблюдала за ним, молчала, потому что не хочу чтобы он убежал.
— Я боюсь, Льдинка. До чёртиков боюсь. Что стану таким же отцом, как мой. Холодным, расчётливым монстром, который видит в ребёнке лишь инструмент, наследника, обузу. — Его пальцы сжались в бессильные кулаки. — Боюсь, что когда увижу этого маленького человека... всё во мне просто рухнет. Не выдержит. И я сломаю его, как ломаю всё, к чему прикасаюсь.
Он посмотрел на меня, и в его глазах читался настоящий, животный ужас.
— И я боюсь делить тебя с ним. Боюсь самого себя в этом. Я ведь чёртов собственник, больной, ревнивый ублюдок. Я буду ревновать тебя даже к нашему ребёнку. Буду ненавидеть себя за это, но не смогу остановиться. Вот кто я есть. И это... это неизлечимо.
— Ты не будешь как твой отец, — прошептала я, и голос мой сорвался, задыхаясь в собственных слезах.
Он резко поднял на меня взгляд, и в его глазах, помимо боли, вспыхнула горькая, почти яростная усмешка.
— А откуда ты знаешь? — его голос прозвучал резко, почти вызывающе. — Ты не видела его в начале. Не видела, каким он мог быть... до того, как всё пошло под откос. А я — я уже сломан. Эти демоны... они не приходят из ниоткуда, Льдинка. Они наследственные. Как проклятие. Я ношу их в крови. И однажды они проснутся и в нашем ребёнке. И ты возненавидишь меня за это. За то, что я передал ему это.
Я медленно протянула руку и взяла его ладонь. Его пальцы были холодными, будто высеченными из льда, и так напряжены, что казалось, вот-вот треснут. Я мягко переплела наши пальцы, чувствуя, как под тонкой кожей бьется его пульс — неровный, испуганный, как у загнанного зверя.
— Я буду с тобой, — прошептала я, и голос мой дрожал, но не от страха, а от какой-то новой, щемящей силы, поднимавшейся из самой глубины. — Мы будем бороться вместе. Если понадобится я заслоню тебя собой. Приму любой удар. Но ты не станешь им. Ты уже не он.
Я прижала его руку к своему животу, туда, где под сердцем теплился крошечный огонёк.
— Ты не виноват. Слышишь? Не виноват ни в одном шраме. Ты всего лишь мальчик, которого предали. Мужчина, которого заставили поверить, что он — монстр. — Голос сорвался, и слёзы потекли по лицу, но я не отводила взгляд. — И наш ребёнок... он будет знать, что его отец был самым сильным человеком на свете. Потому что он сражался. Каждый день. Со своими демонами. И не всегда проигрывал.
Последние слова прозвучали как надтреснутый шёпот, полный такой горькой, безусловной веры, что от неё перехватило дыхание.
Он медленно разжал наши пальцы. Его рука ушла из-под моей ладони, холодная и пустая.
— Твой щит, — его голос прозвучал тихо и безжизненно, словно эхо из глубин.— Рассыпется в прах при первом же ударе. А я буду стоять и смотреть. Потому что так устроен. Ты говоришь о силе. Но единственное, что я унаследовал от отца — это искусство разрушать.
Он сделал шаг к двери, но замер на пороге, не оборачиваясь.
— Перестань верить в меня, Виолетта. Это твой единственный шанс уцелеть.
— Нет, Энтони, прошу тебя, стой! — мой голос сорвался в истерическое рыдание, слёзы хлынули ручьём, стирая всё вокруг. — Пожалуйста, не закрывайся сейчас! Как бы тебе ни было больно не уходи в себя!
Я сползла с кровати, едва держась на ногах, и схватила его руку, прижимая её к своей щеке, словно пытаясь отогреть лютым холодом.
— Сделай всего один шаг всего один шаг навстречу мне и я проделаю все остальные. Все, слышишь? Я буду ползти, если понадобится. Буду бороться с твоими демонами голыми руками. Буду шептать тебе о любви, даже когда ты перестанешь слышать. Но не уходи Просто останься. Останься сейчас.
Он замер в дверном проёме, его спина оставалась напряжённой, но плечи слегка дрогнули. Медленно, будто против своей воли, он обернулся.
— Я не знаю как, — его голос сорвался в хриплый шёпот, полный отчаяния. — Я не знаю, как сделать этот шаг. Во мне всё кричит, чтобы я бежал. Чтобы запер тебя здесь, подальше от всего, чтобы никто не мог тебя забрать и чтобы самому исчезнуть. Потому что я отравляю всё, к чему прикасаюсь.
Он сделал шаг назад, в комнату, и его рука дрожала в моей.
— Ты просишь меня остаться, но я не знаю, кто останется с тобой. — Он опустился на колени передо мной, будко сломленный невыносимой тяжестью. — Мне так страшно, Льдинка. Каждый день я просыпаюсь с мыслью, что сегодня тот день, когда я окончательно сломаю тебя. И единственный способ этого избежать — это исчезнуть.
Его лоб с силой прижался к нашим сплетённым пальцам, словно он пытался вдавить в них всю свою боль. Я попыталась опуститься рядом, но он резко дёрнул головой, не отпуская моей руки, не позволяя мне разделить его падение.
— Не смей, — его голос прозвучал глухо, пропитанный ядовитой горечью.
Он сделал резкий, прерывитый вдох, и слова понеслись обжигающей лавой:
— Во мне сидит не он. Во мне сидит оно. И оно смотрит на тебя голодными глазами. Мечтает разорвать твою веру в клочья. Превратить твоё «мы» в прах. — Его пальцы сжали мои так, что кости затрещали. — И самое пиздецовое? Иногда оно смотрит на меня моими же глазами. И я уже не понимаю, где кончаюсь я и начинается оно. Я не боюсь стать им. Я боюсь, что уже стал. И что однажды перестану это замечать. А завтра я буду снова холодным, Льдинка. Снова этим гребенным придурком, потому что не могу по другому.
Он сделал глубокий, сдавленный вдох, будто пытаясь втянуть в себя весь больной воздух комнаты. Его пальцы разжались — не резко, а медленно, почти нехотя, как будто наше сплетение было последней нитью, связывающей его с реальностью.
Он остался стоять на коленях передо мной, но теперь между нами зияла пустота. Его руки бессильно упали на колени, ладонями вверх — жест капитуляции, полной и безоговорочной.
Голова его была по-прежнему низко опущена, пряча лицо. Только затылок, освещенный лунным светом, и напряженная линия плеч выдавали непереносимое напряжение. Он не уходил, но его молчание было громче любого крика. Это была тишина после битвы, которую он проиграл самому себе.