30. Холодная страсть.
Спустя два дня.
Тишина. Не та, что звенящая и натянутая, как струна перед разрывом, а тяжёлая, густая, как свинец. Энтони вроде пришёл в себя. Тот хаос, что разрывал его изнутри, будто уснул, уступив место знакомому, леденящему душу спокойствию.
Он вернулся к себе. К той версии себя, что я знала до всего этого: расчетливой, холодной, неумолимой. Он отдавал приказания Шону ровным, безразличным тоном, его взгляд скользил по мне, как по предмету мебели — оценивающе, но без той пожирающей, безумной интенсивности.
Его безумие было ураганом — слепым, разрушительным, но хоть и жутким, зато честным. Оно обнажало ту бездну, что пряталась под маской. А эта ледяная сдержанность была куда страшнее. Она была гробовой плитой, под которой тлело невысказанное, копилось напряжение, ждало своего часа. Я ловила себя на том, что жду, когда же он сорвётся снова. Каждый его спокойный шаг, каждый ровный вдох отдавались во мне тихим, но навязчивым эхом тревоги.
Я смотрела на него, на его идеально контролируемую осанку, на холодное синее пламя в его глазах, и меня пронзала мысль, острая и беспощадная: лучше бы он остался прежним. Тем холодным монстром, что решал задачи. Тем, кого я хоть как-то понимала. Не этим одержимым демоном, для которого я стала и причиной, и центром, и жертвой.
Но понимание приходило следом, горькое и неумолимое. Я сама открыла эту дверь. Я вошла в его жизнь, в его правила, и дала ту самую клятву. Я протянула руку зверю в клетке, думая, что приручаю его, а на самом деле — сорвала с цепи то, что он десятилетиями скрывал, запирал, подавлял.
Я разбудила в нём не любовь. Не нежность. Я разбудила абсолютное, тотальное чувство собственности, смешанное с животным страхом её потерять. Я взорвала ту цельность, о которой он говорил, и теперь имела дело с последствиями — с существом, разрывающимся между своей природой хищника и новым, незнакомым, мучительным чувством.
И этот хищник, сбитый с толку, напуганный собственной уязвимостью, выбрал тактику выживания — отступить, перегруппироваться, зализать раны. Но я-то видела, что раны не зажили. Они просто ушли внутрь, гноясь под слоем льда. И я жила в тишине, зная, что это затишье — обманчиво. Оно лишь передышка перед новой бурей.
И самое страшное было осознавать, что цепь была сорвана мной. И обратного пути не существовало.
Сегодня должно быть мероприятие. Я не хотела вычурности — только защиту, только доспехи. Потом надела то самое платье. Атлас цвета запекшейся крови холодно обнял тело, напоминая о его словах: «В этом они увидят, кто ты».
Макияж, волны завитых волос — всё это был ритуал. Превращение в ту, кем я должна была быть. До начала оставалось три часа. Слишком много и слишком мало одновременно.
Я вышла из комнаты. Граф, услышав шаги, ринулся ко мне, но я, не глядя, отсекла:
— Нельзя.
Граф послушался и лег обратно на свою лежанку. Я улыбнулась.
Блуждая по коридорам, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь, я наткнулась на Шона. Он стоял, прислонившись лбом к массивной двери в комнату Шарлотты, его поза была воплощением задумчивого раздражения.
— Шон? — позвала я тише, чем планировала.
Он вздрогнул, отпрянул от двери, будто его поймали на чём-то постыдном. Его взгляд скользнул по мне, по платью, по всему моему виду, и на губах дрогнула кривая, усталая ухмылка.
— Виолетта. А я тут вот... — он мотнул головой в сторону злополучной двери. — Стою. Жду.
— Чего ждёшь? — я сделала шаг ближе, и шёлк платья громко зашелестел в тишине. — У нас же мероприятие в другом особняке, да?
— Шарлотту, — поправил он меня, и в голосе прозвучала плохо скрываемая досада. — Да, в другом. Она говорила, что скоро соберётся, но это было сорок минут назад.
Я чуть посмеялась, нервно поправила завиток волос.
— Где Энтони?
— В кабинете, — бросил Шон, уже снова погружаясь в созерцание двери.
Я кивнула и, подхватив подол платья, почти побежала вниз по лестнице. Сердце отчаянно стучало где-то в горле. Мне нужно было его увидеть. Сейчас. До того, как всё начнётся.
Дверь в кабинет была приоткрыта. Я постучала, не дожидаясь ответа, и проскользнула внутрь, прежде чем он успел бы что-то сказать.
Воздух здесь был другим — густым, пропитанным запахом старой кожи, дорогого виски. Он сидел за массивным дубовым столом, спиной к окну, за которым медленно угасал день. В руках он вертел тяжёлое пепельницу, его взгляд был устремлён в одну точку на столе.
Он не сразу посмотрел на меня. Сначала его взгляд упал на дверь, оценивая угрозу моего внезапного появления. Затем медленно, неохотно, поднялся на меня.
И замер.
Пепельница застыла в его пальцах. Лёд в его глазах дрогнул, и на мгновение в глубине вспыхнуло то самое дикое, первобытное пламя, которое я боялась и жаждала увидеть. Он окинул меня взглядом — медленным, обжигающим, всепоглощающим. От макушки с завитыми волосами до пальцев ног, выглядывающих из-под кроваво-красного шелка.
— Льдинка, — его голос прозвучал низко, хрипло, почти как признание.
Он отставил пепельницу и медленно поднялся из-за стола. Его движение было плавным, хищным. Он обходил стол, не сводя с меня глаз, и каждый его шаг отдавался в тишине кабинета глухим стуком каблуков по паркету.
Он остановился в двух шагах, его взгляд пылал. Его рука поднялась, и пальцы, тёплые и твёрдые, коснулись моей щеки, едва не касаясь кожи, лишь чувствуя жар, исходящий от меня.
— Ты готова? — спросил он, и это был не вопрос, а последняя проверка.
Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Его присутствие заполняло комнату, давило, лишало воздуха. Он был центром бури, и я стояла в её глазу, на миг ощущая жуткую, всепоглощающую безопасность.
— Хорошо, — выдохнул он, и его пальцы на мгновение сжали моё плечо, властно, уверенно. — Тогда пойдём. Пора показывать им мою Скалли.
— А в каком особняке мы будем? — прошептала я, всё ещё находясь под гипнозом его пристального взгляда.
— В том, из которого уехали, — отрезал он просто, без всяких пояснений, как будто это было само собой разумеющимся. Его рука легла мне на поясницу — твёрдо, властно, направляюще, — подталкивая к двери. — Пошли, пошли уже, а то я прям тут тебя трахну.
В его голосе не было шутки. Была лишь плоская, животная уверенность и нетерпение, что всегда клокотало где-то прямо под тонкой плёнкой его самообладания.
— Иди на хер, — проговорила я уже почти машинально, беззлобно, отработанным до автоматизма рефреном на его откровенность.
Он не среагировал. Вместо этого его взгляд стал пристальным, изучающим.
— Ты голодная?
Вопрос был настолько неожиданным и бытовым, что я на секунду растерялась, не понимая подвоха.
— Ну, если честно, то да, — спокойно ответила я, всё ещё не видя ловушки.
Он улыбнулся — медленной, хищной, знающей улыбкой. И его пальцы потянулись к пряжке своего ремня, начиная её растегивать. Я моментально шлёпнула его по руке, отбрасывая её прочь.
— Так и знала! Не меняешься! — прошипела я, чувствуя, как по щекам разливается краска. — Все, пошли уже.
Его низкий, бархатный смех прокатился по кабинету, заполняя пространство между нами. Он не стал настаивать, лишь провёл большим пальцем по моей горящей щеке, властно и коротко.
— Покормим. Там. Не переживай, Льдинка, я всё помню. Но смотреть, как ты ешь, буду всё равно. Мне нравится.
Его рука снова легла на мою спину, на этот раз решительно направляя к выходу. Он открыл дверь, пропуская меня вперёд, и его фигура в дверном проёме на мгновение перекрыла весь свет.
— Шон! — его голос, громовый и властный, раскатился по холлу, заставляя даже воздух замереть. — Тащи свою строптивую принцессу.
Он обернулся ко мне, когда мы уже вышли из особняка и в его глазах плясали те самые знакомые искры — смесь одержимости, собственничества и дикой, непредсказуемой нежности.
— Ты знаешь о них? — удивлённо спросила я, останавливаясь у чёрного блестящего кузова машины. — То есть погоди. А он мне сказал, что это секрет.
Энтони открыл передо мной дверь, его движение было отточенным и автоматическим. Он даже не взглянул на меня, его внимание было приковано к охранникам, занимавшим свои позиции вокруг.
— Льдинка, я босс, а Шон мой подопечный. Секретов от меня у него не может быть, — его голос был ровным, как гудение мотора, уже готового к движению.
— Но мой-то был, — не сдавалась я, позволяя ему буквально вложить меня на заднее сиденье. Кожаный салон пахло холодом и дорогим средством для ухода. — Шон самый первый узнал, что я беременна.
Энтони обогнул машину и устроился рядом. Дверь захлопнулась с глухим, герметичным щелчком, изолируя нас от внешнего мира. Только теперь он повернул ко мне голову. В полумраке его глаза были бледными, как зимнее небо.
— Это не в счёт, — отрезал он.
— Ну он же тебе не рассказал всё-таки, — прошептала я, чувствуя, как по коже бегут мурашки.
Он на секунду задумался, его взгляд упёрся в тонированное стекло, за которым метались тени охранников, завершавших последние приготовления.
— Вообще, я подозревал ещё с того момента, как вернулся из больницы, — тихо признался он, и в его голосе впервые зазвучала не привычная уверенность, а что-то другое. Напряжённая, невысказанная дума. — Но моя гордость и уверенность не позволяли мне этого признать. Я просто тогда вбил себе в голову, что ты не беременна. И всё.
Он резко мотнул головой, словно отгоняя навязчивую мысль, и его взгляд снова стал твёрдым, привычно-холодным.
— Неважно. Сейчас важно другое.
С последними словами двигатель заработал почти бесшумно, и кортеж тронулся с места, плавно выезжая за ворота. Он откинулся на спинку сиденья, его рука нащупала мою и сжала её — не для утешения, а как бы помечая, напоминая о себе. О том, что всё, что было и будет, — это его территория. Его решение.
Мы ехали около часа. Молчание в салоне было густым, тяжёлым, нарушаемым лишь тихим гуждением мотора и мерным дыханием Энтони. Он не сводил глаз с окна, но я знала — он не видел мелькающие огни. Он просчитывал сценарии, расставлял фигуры на доске предстоящего вечера. А я уже изнывала от этого молчаливого напряжения.
— Там уже все приехали? — наконец не выдержала я, и мой голос прозвучал неестественно громко в этой герметичной тишине.
— Да, — ответил он, не поворачивая головы.
— И Манфреди? И Лоренцо? И остальные Скалли? — выпалила я дальше, стараясь вытянуть из него больше одного слога.
— Да.
— А Риццо? Ты их пригласил?
— Да.
Терпение лопнуло. Я шлёпнула его по плечу — не сильно, но достаточно, чтобы он наконец оторвал взгляд от окна и медленно, как хищник, повернул ко мне голову. Его ледяные глаза сузились, но не от гнева, а с ленивым, почти раздражённым любопытством.
— Хватит говорить только «Да»! — выдохнула я, чувствуя, как от собственной наглости по спине бегут мурашки. — Я сижу тут, вся изведённая, а ты как робот!
На его губах дрогнула тень улыбки — не доброй, а скорее снисходительной, будто он наблюдал за прыжками взволнованного котёнка.
— Что ты хочешь услышать, Льдинка? — его голос прозвучал низко, с лёгкой, дразнящей насмешкой. — Что все они уже там, пьют моё вино и строят догадки?
Я откинулась на спинку сиденья. Он снова уставился на меня своим пронзительным взглядом, который, казалось, видел все мои страхи и трепет.
— Иди тогда вообще к черту,— прошептала я, нахмурившись.
Он снова повернулся к окну. Но его рука, лежавшая на сиденье, медленно сдвинулась и накрыла мою. Пальцы сомкнулись вокруг запястья — нежно, но с такой неотвратимой твёрдостью.
Мы подъехали к нашему старому особняку, который был мне родным. На парковочных местах было много машин, очень много. Ряды блестящих, дорогих иномарок выстроились в безупречные шеренги, словно железная гвардия, собравшаяся на чужой пир. Каждая — доказательство чужого могущества.
Дверь открылась ещё до того, как мы к ней подошли. Энтони вышел первым, его фигура на мгновение заслонила от меня весь этот блеск. Его рука — привычным, властным жестом — нашла мою, его пальцы сцепились с моими в холодный, несгибаемый замок. Не для поддержки. Для демонстрации.
Мы вышли из машины и затем пошли внутрь.
Каждый наш шаг по знакомой гравийной дорожке отдавался в ушах грохотом. Я чувствовала на себе взгляды из темноты — его людей, расставленных по периметру, невидимых, но ощутимых, как давление перед грозой.
И вот — порог. Массивная дубовая дверь, на которой когда-то висел мой венок из сухоцветов. Теперь её держал безликий охранник в чёрном костюме.
Шум ударил в нас, как волна. Гул десятков голосов, смешавшихся в один сплошной, натянутый гул, звон хрусталя, далёкие взрывы приглушённого смеха. Воздух был густым и тяжёлым — запах дорогих духов, сигарного дыма, старого вина и тревоги.
На мгновение в холле воцарилась тишина. Не полная, нет. Но та, что ощутимее любого крика — резкое, внезапное падение громкости, когда десятки пар глаз повернулись к нам, к дверям, к нему. Ко мне.
Энтони не замедлил шаг. Он втянул меня в этот гул, в этот водоворот пристальных взглядов и замаскированных улыбок, его рука на моей спине была единственной твёрдой точкой в внезапно поплывшем мире.
Я шла, чувствуя, как холодный атлас платья липнет к спине, стараясь дышать ровно и смотреть прямо перед собой. В родные стены, в которые словно вселился чужой, шумный дух. Всё было так, и всё было не так. Это был мой дом. И это было поле битвы.
— Виолетта! — женский голос, пробивающийся сквозь гул, как нож сквозь плотную ткань, заставил меня обернуться. Темная голова растолкала толпу, и я увидела Алессию. — Божечки! Дайте уже пройти, гребанные мафиози!
Она прокладывала себе путь к нам с вызывающей беззаботностью, которой, казалось, не могли коснуться ни тяжелые взгляды, ни скрытые угрозы этого вечера. Я невольно улыбнулась, и Энтони, почувствовав мое расслабление, убрал свою властную руку с моей спины, дав немного пространства.
Алессия бежала ко мне, подбирая свое золотое платье, рискуя наступить на шлейф какой-то важной женщины, и затем обняла меня с такой силой, что у меня перехватило дыхание. От неё густо пахло дорогим вином и беззаботностью.
— Ты пьяная, — посмеялась я, обнимая её в ответ, а затем поцеловала в щёку, чувствуя под губами тепло её кожи.
— А ты такая красивая, — прошептала она мне на ухо, и в её голосе сквозь хмельную дымку пробивалась искренняя нежность. — Кармела где-то там с Лючио ходит. Ищет, кого бы ещё поучать, наверное.
Я посмотрела по сторонам, когда Алессия отошла от меня, и увидела их. Кармела, с невозмутимым видом, уплетала клубнику с серебряного подноса, а Лючио стоял рядом, склонившись к её уху, и что-то говорил с редкой для него мягкой улыбкой. Вот они. Настоящая семья Манфреди. Островок почти что нормальности в этом бушующем море амбиций и страха.
— Льдинка, нам нужно пойти дальше, — раздался низкий голос Энтони прямо у моего уха, от которого по коже побежали мурашки и я вздрогнула.
Его терпение лопнуло. Он снова вступил в свои права хозяина и режиссера этого вечера.
— Да, да, — кивнула я, а затем посмотрела на Алессию, которая уже ловила заинтересованный взгляд какого-то молодого человека. — Я тебя попозже найду.
Алессия лишь беспечно махнула рукой, уже погружаясь в новое знакомство. А железная рука Энтони снова легла на мою поясницу, без возражений направляя меня прочь от друзей, вглубь зала, к углу, где стояла другая группа людей.
Здесь воздух был другим — гуще, тише, напряженнее. Здесь не смеялись громко. Здесь говорили вполголоса, а глаза были холодными и оценивающими. Здесь я увидела Лоренцо в окружении мужчин и женщин с похожей стальной выправкой и знакомой холодностью во взгляде. Это и есть все члены семьи? Кровные Скалли?
Когда мы подошли, Лоренцо первым заметил нас. Он прервал разговор с суровым седовласым мужчиной легким кивком и подошёл ближе, его лицо расплылось в широкой, гораздо более теплой, чем у остальных, улыбке. Он намеренно, с легкой фамильярностью, оттолкнул руку Энтони с моего бока.
— Отойди, дай я посмотрю на неё, — улыбнулся он, и его голос прозвучал почти по-отечески. — Виолетта, девочка моя.
Я улыбнулась в ответ, и он обнял меня, поцеловав в обе щеки с той средиземноморской горячностью, которая всегда так контрастировала с его статусом. Энтони наблюдал за этим с сдвинутыми бровями на переносице, его молчание было красноречивее любого ворчания. Он терпел, но каждая секунда давалась ему дорого.
— Как ты? — поправил он мне прядь волос, когда отстранился, его голубые глаза внимательно изучали моё лицо, будто ища признаки усталости или горя. — Красное платье... Я уже знаю, чьё это решение.
— Я в порядке, а вы как, Лоренцо? — посмеялась я, стараясь уловить искру в его взгляде.
Он театрально вздохнул и провел рукой по лицу, изображая неподдельную усталость старого воина.
— Старею, дорогая, уже сил нет. Пора отдыхать от этого мира мафии, — проговорил он с наигранной скорбью, но в его глазах искрилась привычная живость. Он ловил каждую реакцию окружающих, в том числе и напряженную позу Энтони за моей спиной.
— Дядя, — проговорил Энтони, и его голос прозвучал низко и предупреждающе, как сталь, извлекаемая из ножен. — Ты забываешься.
— Ой, да иди ты на хер, — отмахнулся Лоренцо с непринужденностью человека, который десятилетиями игнорировал опасность. — Я вообще её сейчас заберу в Италию, а ты так и будешь сидеть в своём Нью-Йорке и киснуть.
Он сделал шаг ко мне, игриво подмигнув, но его движение прервала появившаяся из ниоткуда фигура. Девушка. Её волосы были той же длины, что и мои — до поясницы, но она не была блондинкой. Они были густыми, как смоль, чёрными.
— Виолетта, верно? Или как там Энтони говорит — Льдинка, — проговорила она, и её голос был холодным, отточенным, как лезвие. Улыбка не дотягивалась до её глаз, — серые и бездонные. — Я Изабелла Скалли. Кузина Энтони. Живу в Лос-Анджелесе.
Я инстинктивно посмотрела на Энтони. Да, в чём-то они были схожи. Не в чертах лица, а в чём-то глубже. В манере держать себя — непоколебимо, словно их воля отлита из титана. В том, как их взгляд мог одновременно оценивать и предупреждать. И да — её волосы были точь-в-точь как у него.
— Мне очень приятно, — кивнула я, заставляя уголки губ приподняться в вежливой, натянутой улыбке, которую я заученно отрапортовала всем присутствующим здесь «родственникам».
И после этого меня просто окружили.
Кажется, появление Изабеллы стало сигналом для остальных. Круг сомкнулся. Со всех сторон ко мне обращались лица — любопытные, надменные, изучающие. Вопросы сыпались, как град, намеренно простые и одновременно провокационные:
Воздух стал густым и спёртым от запахов чужих духов и сигарного дыма. Голоса сливались в один навязчивый гул, давивший на виски. Я ловила себя на том, что просто киваю, отвечаю что-то односложное, а мои глаза ищут хоть щель в этом живом частоколе, хоть путь к отступлению.
Я хотела сбежать. Просто развернуться и уйти. Вдохнуть воздух, который не пропахал чужими интересами и ложной учтивостью. Это утомляло. Высасывало все силы, заставляя каждый мускул лица напряжённо работать, изображая спокойствие, которого не было и в помине. Я чувствовала себя экспонатом на аукционе, которого рассматривают под лупой, оценивая каждую трещинку, каждую деталь, прежде чем сделать ставку.
— Расступитесь! — прозвучал снова голос Алессии, на этот раз твёрдый и не терпящий возражений, словно клинок, рассекающий толпу.
Она без церемоний растолкала несколько человек, её золотое платье вспыхивало под светом люстр, как сигнальный огонь. Она громко вздохнула, посмотрела на меня — быстрый, оценивающий взгляд, поймавший моё напряжение, — а затем обвела ледяным, вызывающим взглядом присутствующих Скалли.
— Энтони, я должна её забрать, — проговорила она быстро, нарочито не глядя на него, словно это было не просьбой, а свершившимся фактом.
Её пальцы уверенно обхватили мою руку выше локтя — не больно, но достаточно крепко, чтобы заявить о своём намерении. Её хватка была не похожа на властную хватку Энтони; в ней была энергия срочности, спасательного круга, брошенного тонущему.
И, не дожидаясь ответа, не глядя на его нахмуренный лоб или холодные глаза Изабеллы, она буквально потащила меня за собой. Толпа, застигнутая врасплох её натиском, расступалась, и мы прокладывали путь сквозь море удивлённых взглядов и приглушённых возгласов. Она вела меня прочь от этого давящего круга.
— Я тебе благодарна, — прошептала я с мягкой, искренней улыбкой, позволяя Алессии вести меня сквозь шумный зал. Её рука была твёрдой опорой в этом калейдоскопе чужих лиц.
— Нам нужно к Кармеле, она всё хочет поговть о твоей беременности, — бросила Алессия через плечо, ловко лавируя между гостями.
Мы прошлись по залу, и вот уже перед нами силуэт Кармелы, всё так же невозмутимо уничтожавшей клубнику с того же серебряного подноса. Увидев нас, она отложила ягоду, и появилась тёплая улыбка.
— Вета, — она подошла и обняла меня, её объятия пахли дорогим парфюмом и сладкой клубникой. — Теперь ты по-настоящему Скалли. И я волнуюсь, — призналась она, отстраняясь и положив руку мне на плечо. — Но как твой ребеночек внутри? Всё хорошо?
Её взгляд был полон неподдельной, заботы. В её глазах я видела не любопытство клана, а участие подруги, почти сестры.
— Меня больше не тошнит, — улыбнулась я, чувствуя, как наконец-то расслабляюсь. — Всё хорошо. Спасибо, Кармела.
— Это очень отлично, — она посмеялась, и её глаза блеснули. — Кстати, ты знала, что Алессия, кажется, нашла себе мужа? Ну, а точнее Лючио.
— Нет, не знала, — я приподняла брови, смотря на Алессию, которая тут же нахмурилась.
— Потому что я сама ещё не знаю! — резко ответила Алессия, скрестив руки на груди. Её беззаботность мгновенно испарилась, сменившись раздражением. — Папа до сих пор не говорит, кто это. Устраивает какой-то гребаный аукцион из моей жизни.
— Я думаю, что тебе нашли прекрасного мужа, — улыбнулась я, пытаясь разрядить её напряжение. — Лючио ведь не будет мучить тебя, верно? Он же тебя обожает.
— Может быть, — вздохнула она, и в её глазах мелькнула тень беспокойства, которую не мог скрыть даже её бунтарский дух. — Но «прекрасный» в его понимании и в моём — это две разные вселенные.
Вечер продолжался. Я снова вернулась в гущу событий, к гостям, к притворным улыбкам и тяжёлым взглядам. Энтони куда-то пропал. Его внезапное исчезновение заставило меня нервничать. Я искала его по всему залу, блуждая между группами гостей, отвечая на вопросы автоматически, почти не слыша слов.
Я общалась, кивала, даже смеялась над какой-то шуткой Лоренцо, но мои глаза постоянно скользили по периметру, выискивая знакомую высокую фигуру, холодный взгляд бледных глаз.
И вот он появился. Словно из ниоткуда, из тени у колонны. Он подошёл ко мне, бесшумно, его присутствие ощутилось прежде, чем я его увидела.
— Ты где был? — прошептала я, оборачиваясь к нему, и в моём шёпоте прозвучало и облегчение, и упрёк.
Он не ответил. Вместо этого его пальцы уверенно обхватили мою руку. Его прикосновение было твёрдым, властным, не оставляющим пространства для вопросов. Молча, не глядя на окружающих, он повёл меня прочь из шумного зала, вглубь особняка.
Мы шли по знакомым коридорам. Его шаги были быстрыми и решительными. Я почти бежала за ним, шёлк платья шелестел в такт нашим шагам.
Наконец он распахнул тяжёлую дверь, и мы вышли на балкон. Холодный ночной ветер резко обдул моё разгорячённое лицо, заставив меня вздрогнуть. Воздух был свежим и колким после спёртой атмосферы зала.
Его руки легли на мои плечи, согревая их через тонкую ткань платья, растирая кожу, пытаясь прогнать холод. И прежде чем я успела что-то сказать, его губы нашли мои.
Сначала это был обычный, почти нежный поцелуй, вопрос и подтверждение одновременно. Но почти мгновенно в нём проснулась та самая, знакомая, сдерживаемая весь вечер страсть. Он стал глубже, жарче, требовательнее, с лёгким привкусом виски и дикой, необузданной энергии.
Я ответила на его поцелуй с той же силой, цепляясь за его плечи, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его рука скользнула вниз, обхватила моё бедро и прижала меня к холодным, резным перилам балкона. Металл леденил кожу сквозь тонкий шёлк, создавая шокирующий контраст с жаром его тела и пылающих губ.
— Погоди, стой. С чего это такая страсть? — проговорила я, с трудом отстраняясь, пытаясь поймать дыхание. Холодный металл перил проступал сквозь платье, а его губы всё ещё пылали на моих.
Энтони посмотрел на меня, и в его глазах бушевала буря. Он словно с чем-то боролся — с яростью, с одержимостью, с тем самым демоном, что едва удерживался на цепи. Его губы сжались в тонкую белую линию, а рука нервно полезла в карман пиджака.
— Меня достало, — его голос прозвучал низко и хрипло, почти как рычание. — Достало, что кто-то ещё может смотреть на тебя. Ты все еще где-то внутри Блейз. Потому всё.
Он выхватил из кармана небольшую бархатную коробочку, чёрную, без единой лишней детали.
— Окончательно и до смерти вешаю на тебя свою фамилию. Все будут знать, что ты неприкосновенна.
Он щёлкнул крышкой, не дожидаясь ответа, не задавая вопросов. Внутри, на чёрном бархате, лежало кольцо. Не простое обручальное. Это был манифест. Громадный, безупречно огранённый бриллиант, холодный и сверкающий, как лёд, в обрамлении более мелких, но не менее ярких камней. Оно было тяжёлым, массивным, доминирующим — точь-в-точь как он.
Он без спроса, без единого слова, взял мою руку. Его пальцы были твёрдыми и уверенными. Он надел кольцо на безымянный палец. Металл был прохладным, но мгновенно нагрелся от тепла кожи. Бриллиант вспыхнул в свете луны и дальних огней города, бросив на его суровое лицо холодные блики.
Он сжал мою руку в своей, не отпуская, его взгляд приковался к кольцу на моём пальце, будто закрепляя свою собственность, ставя последнюю печать.
— Всё, — выдохнул он, и в этом слове был итог, приговор и обещание.
— Я надеюсь, что свадьбы же не будет? — выдохнула я, всё ещё чувствуя холодок металла на пальце и пытаясь осмыслить происходящее.
Его губы дрогнули в короткой, безрадостной ухмылке. В его глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь, смесь одержимости и непоколебимой воли.
— Будет, — прозвучало, как приговор, не оставляющий пространства для дискуссий. — Я устрою блять пышную свадьбу. Но после того, как ты родишь.
Он сделал паузу, его взгляд заострился, словно он уже видел эту картину перед собой — не как праздник, а как стратегическую операцию.
— Все пьесы, все журналисты будут писать об этом. Каждая сволочь на Восточном побережье должна будет прочитать утром на первой полосе, кто ты такая. Чья ты.
Он отпустил мою руку и сделал шаг к перилам, окидывая взглядом ночной город, как генерал осматривает поле будущей битвы.
— Я специально куплю территорию для этого. Чтобы было место. Большое. Чтобы все поместились. — Он повернулся ко мне, и его лицо было освещено холодным светом луны, делая черты ещё более резкими. — И найму дохера охраны. Каждый гость будет перепроверен десять раз. Каждый куст, каждый камень. Ни один посторонний муравей не просочится.
Он говорил об этом не с радостью, а с ледяной, хищной решимостью. Это была не мечта о празднике, а план по окончательному и бесповоротному утверждению своего права. Свадьба как акт тотального владения, как финальная точка, после которой никаких сомнений, никаких вопросов о его собственности быть не может.
— Это ведь должно быть по любви, — прошептала я, и мой голос прозвучал тише шелеста ночного ветра, но он заставил его замереть. — Ты не должен это делать просто потому, что хочешь заявить свои права.
Я сделала шаг к нему, преодолевая холодное пространство, отделявшее нас у перил. Моя рука поднялась и легла ему на грудь, чуть приминая дорогую ткань пиджака, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы и ровный, слишком контролируемый стук его сердца.
— Я хочу, чтобы ты полюбил меня, Энтони. По-настоящему. Не как вещь. Не как трофей. Я хочу научить тебя этому. Если это вообще возможно, — добавила я с лёгкой, горьковатой улыбкой.
Моя ладонь лежала на его груди, как живое, тёплое пятно в ледяной броне его самообладания.
— Я хочу, чтобы когда родился наш ребёнок, он рос в любви. С обеих сторон. Чтобы он видел не холодные расчёты и тиранию, а чтобы он знал, что его родители... — я запнулась, подбирая слова, которые казались такими хрупкими и неуместными в его мире. — Что они выбрали друг друга. Не только из долга или одержимости. А из-за чего-то большего.
Я смотрела ему в глаза, пытаясь разглядеть в их бледной, ледяной глубине хоть трещинку, хоть отблеск чего-то, что не было голым и животным страхом потерять.
— Я ведь не прошу невозможного? — прошептала я уже почти беззвучно, и мой голос дрогнул, затерявшись в шелесте ночного ветра. Он был таким тихим, таким хрупким, что казалось, он вот-вот разлетится на тысячи осколков о его каменное молчание.
Он смотрел на меня долго и неотрывно. Его бледные, ледяные глаза, обычно столь быстрые и оценивающие, теперь были неподвижны. Они впивались в меня, словно пытались проникнуть под кожу, в самую душу, чтобы найти там обман или слабость. Его губы, тонкие и обычно плотно сжатые, на мгновение сомкнулись, затем разжались, словно он хотел что-то сказать, но слова застревали где-то глубоко внутри, в том месте, где десятилетиями царила лишь тишина и холод.
— Во мне нет места любви, — прохрипел он наконец, и его голос прозвучал низко, глухо, будто из самой глубины его существа, из той самой бездны, которую он так тщательно скрывал. Это был не отказ, не злость. Это была констатация факта, произнесённая с той же безжалостной честностью. — Я человек, не знающий любви и не дающий её.
Тишина повисла между нами, тяжёлая и густая. Я видела, как напряглись его скулы, как камень лёг на его плечи. Он не отворачивался, он принимал мой взгляд, но в его глазах не было ничего, кроме пустоты старой, незаживающей раны.
— Энтони, я люблю тебя, — сказала я, и на этот раз мой голос не дрожал. Каждое слово было выстрадано, выжжено всей той болью и страхом, что мы прошли. — Ребёнок будет любить тебя. Мы будем любить тебя.
Энтони посмотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Не лед, не холодная ярость — глубже, темнее. Та самая трещина в граните, из которой выползает на свет давно подавляемое безумие.
Тень скользнула по его лицу, исказив знакомые черты. Его дыхание стало чуть громче, чуть резче, свистя сквозь сжатые зубы. Он не отводил взгляда, но теперь в его бледных глазах плясали не искры, а целые языки того самого дикого, первобытного пламени, которое я и боялась, и жаждала увидеть.
— Любить... — он прошипел это слово, будто пробуя его на вкус и находя его горьким, ядовитым. — Ты думаешь, это меня спасёт? Или сломает окончательно?
Его рука дрогнула, и он резко, почти грубо, схватил мою, ту, на которой теперь красовалось его кольцо. Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони с такой силой, что кости затрещали. Я замерла.
— Они уже здесь, Льдинка, — его голос стал низким, вибрирующим, словно рычание зверя, загнанного в угол. — Эти демоны... Ты зовёшь их сама, своей любовью, своей надеждой. Ты открываешь дверь.
Он притянул мою руку к себе, прижал её к своей груди. Я чувствовала бешеный стук его сердца — не ровный и контролируемый, а хаотичный, яростный.
— Они не знают, что делать с этим. Со мной... который вдруг стал кому-то нужен. Которому... — он задохнулся, и в его глазах мелькнула настоящая, животная паника, — которому есть что терять.
Его другая рука впилась мне в плечо, не давая отступить, прижимая к себе.Я стала просто дрожать от таких слов.
— Они хотят уничтожить это. Уничтожить тебя. Потому что ты — слабость. Ты — дыра в броне. И я... — он зажмурился, будто от боли.— Я не знаю, смогу ли я их удержать. Когда они поймут.
Он снова посмотрел на меня, и его взгляд был полон той самой одержимости, того хаоса, что разрывал его изнутри.
— Ты не понимаешь, что ты сделала? Ты вложила в меня бомбу. И теперь я не знаю, кого она убьёт первым — тебя, меня, или всех, кто посмеет к тебе приблизиться.
— Энтони... — прошептала очень тихо я.
Уголок его губ дрогнул в едва уловимой, безжизненной улыбке.
— А в чём проблема убить тебя? — его голос прозвучал тихо, почти задумчиво, будто он и правда взвешивал эту возможность. — И слабости не будет.
Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг стал густым и тяжёлым.
— Одна пуля. Один точный удар. И всё. Ты исчезнешь. А вместе с тобой исчезнет и эта трещина. Эта постоянная боль здесь. — Он прижал ладонь к своей груди, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то дикое, почти животное. — Я снова буду целым. Холодным. Неуязвимым. Таким, каким и должен быть.
Я замерла от ужаса. А затем стала пятиться назад к выходу с балкона.
— Ты не понимаешь, что говоришь, — сказала я твердо, но голос предательски начинал дрожать.
Каждый шаг назад отдавался гулким эхом в тишине. Его фигура казалась неподвижной и безжалостной в лунном свете. Воздух на балконе стал ледяным, пропитанным запахом ночи и опасности.
— Понимаю, — его голос прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости сквозила смертельная угроза. — Я понимаю каждое слово.
Я почувствовала опасность — острую, первобытную, ту, что заставляет кровь стынуть в жилах, а ноги действовать раньше, чем сознание. Не думая, подхватив тяжёлый шлейф кроваво-красного атласа, я сорвалась с места.
Мои каблуки отчаянно застучали по каменным плитам балкона, а затем по паркету коридора. Я не оглядывалась. Я только бежала, сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Шёлк платья шелестел, словно умоляя замедлить безумный бег, но инстинкт самосохранения гнал меня вперёд.
Я сбежала по лестнице вниз, едва не поскользнувшись на идеально отполированных ступенях, и ворвалась обратно в шумный зал. Воздух, ещё недавно казавшийся спёртым и давящим, теперь пах спасением. Гул голосов, музыка, смех — всё это было щитом, баррикадой между мной и тем безумием, что осталось на балконе.
Мой взгляд, дикий и растерянный, метнулся по залу, выискивая хоть какого-то знакомого. И тогда я увидела его. Лоренцо. Он стоял в другом углу, непринуждённо опираясь на каминную полку, в руке у него бокал с янтарным виски. Островок спокойной, уверенной силы.
Я почти побежала к нему, расталкивая гостей, не обращая внимания на удивлённые и осуждающие взгляды.
Он заметил моё приближение и медленно, вопросительно поднял на меня взгляд. Его глаза, обычно искрящиеся насмешкой или теплом, стали внимательными и острыми. Я посмотрела на него с мольбой, в которой читалась вся моя животная паника.
— Лоренцо, там Энтони... кажется, сошёл с ума, — выдохнула я, и мой голос предательски дрожал, срываясь на шёпот.
Он поманил меня рукой, коротким, властным жестом. Я доверчиво подошла ближе. От него не веяло опасностью, лишь спокойной, отеческой уверенностью. Он поставил бокал и повернулся ко мне, слегка наклонившись, чтобы слышать моё сбивчивое дыхание.
— Виолетта, — проговорил он твёрдо, но без упрёка. Его голос был якорем в бушующем море моего страха. — Спокойно. Дыши. Что произошло?
И слова полились из меня потоком, торопливые, обрывочные, перескакивающие с одной ужасной мысли на другую.
— Сначала он дал кольцо вот, смотри, — я почти судорожно протянула ему руку с массивным бриллиантом, который теперь казался не символом власти, а кандалом. — Потом начал говорить о своих демонах... о том, что я вложила в него бомбу... что я его слабость... И потом... потом сказал, что, может быть, ему вообще стоит меня убить. Одна пуля, и всё исчезнет... У него такое... такое с того самого момента, как я дала клятву! Он не справляется! Он сходит с ума!
Я закончила, едва не плача, задыхаясь, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых читался немой вопрос: «Вы понимаете? Вы верите мне?».
Лоренцо не ответил сразу. Его лицо стало непроницаемой маской, но в глазах, таких похожих на глаза его племянника и в то же время таких разных, мелькнула тень — не удивления, а скорее... тяжёлого, усталого понимания. Он медленно, почти с отеческой нежностью, положил свою большую, тёплую ладонь мне на плечо, сжимая его ободряюще.
— Я знаю, — произнёс он тихо, и в его голосе не было ни паники, ни страха. Была лишь глубокая, неизбывная грусть.— Это у него замашки от отца, а точнее от моего брата.
В зал вошёл Энтони. Его взгляд был безумным, опасным. Я обернулась на скрип двери — и наши глаза встретились. В его глазах читалась та же дикая искра.