29. Моя Скалли.
Я смотрела на него, и мир сузился до двух точек ледяного голубого пламени, пылающих в его глазах. Они блестели, как отполированный хрусталь под слепящим светом — красивый, идеальный и абсолютно безумный. Каждый его шаг вперёд был тихим, неумолимым приговором. Я отступала, пока холодная стена не впилась в спину, не оставив пути к отступлению. Он загородил собой весь мир, загоняя меня в угол, как кот сжимает кольцо вокруг загнанной мыши. В его движениях не было спешки, лишь холодная, хищная уверенность.
— Энтони... — прошептала я, и мой голос сорвался. Он дрожал, выдавая весь ужас, что сжимал горло ледяными пальцами. Слёзы продолжали течь по щекам, горячие и беспомощные, оставляя солёные дорожки на коже.
Он наклонился ко мне, и его тень поглотила меня целиком. Пространство между нами исчезло, заполненное исходящим от него жаром и напряжением. Его руки поднялись, и я замерла, ожидая удара, щипка, боли.
Но его пальцы лишь обхватили моё лицо. Ладони, шершавые от привычки к оружию и силе, прикоснулись к моей коже с пугающей, почти невыносимой нежностью. Его большие пальцы провели по моим щекам, смахивая слёзы. Движения были медленными, почти ритуальными, будто он стирал какую-то пыль, какую-то грязь, мешающую ему видеть чистый холст.
Его взгляд не отрывался от меня, пылающий той самой ледяной яростью, что смешалась с чем-то безумно ранимым.
— Это ты сделала меня таким, — прохрипел он, и его голос был низким, густым, как дым после взрыва. В нём не было обвинения. Это была констатация факта. Приговор. — До тебя я был цельным. Холодным. Решал задачи. Ты вошла и всё взорвала. Всё сломала.
Его пальцы слегка сжали мои виски, не причиняя боли, но и не позволяя отвести взгляд.
— Ты впустила туда свет. И теперь там не только я. Там ты. И он. Понимаешь? — его голос сорвался на хрипый шёпот, и в нём впервые прозвучала та самая, обнажённая боль, которую я угадала мгновением ранее. — Страх потерять единственное, что этот свет ко мне принёс. Я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как это носить в себе. Это разрывает меня изнутри, Льдинка.
Он прижал лоб к моему, закрыв глаза. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешалось с моим.
— Ты превратила машину в человека. А человек — он слабый. Он сходит с ума от одной мысли, что может всё это потерять.
Мои руки дрожали, безвольно повиснув вдоль тела. Я смотрела на него, впитывая каждую черту его лица — того, кого так безумно любила, отца моего ребёнка, того, кто сейчас разрывался на части от собственного, незнакомого ему чувства — всепоглощающего страха.
Энтони резко отстранился, разорвав хрупкую связь наших лбов. Он с силой размял шею, движение было резким, почти болезненным, будто он пытался сбросить с себя невидимые оковы. Позвонки хрустнули в звенящей тишине. Он сделал глубокий, шумный вдох, и когда его глаза снова открылись, в них уже бушевала не чистая ярость, а буря — смесь боли, осознания и той самой дикой, неконтролируемой потребности, что двигала им.
Прежде чем я успела сделать хоть шаг, его руки метнулись вперёд. Он не просто притянул меня — он вобрал в себя, резко, мощно, с такой силой, что у меня вырвался короткий, перепуганный вздох. Инстинкт крикнул «беги!», ноги сами поступили попятись, но его объятие было уже не клеткой, а укрытием.
Я оказалась прижата к его груди так плотно, что слышала, как бешено, как набат, стучит его сердце — ровно в такт моему. Он не пытался меня удержать силой теперь. Он просто держал. Крепко-крепко, словно я была его спасательным кругом в бушующем океане его же эмоций.
А потом он сгорбился, наклонился ко мне и просто зарылся лицом в мои волосы. Его горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу на макушке. Он не говорил ни слова. Энтони просто дышал, вбирая мой запах, как утопающий — воздух. Всё его тело, ещё секунду назад напряжённое как струна, теперь слегка дрожало в этом объятии. Это была не дрожь слабости, а содрогание человека, который только что заглянул в бездну внутри себя и с трудом отшатнулся от края.
Я медленно, всё ещё дрожа, подняла руки и осторожно обняла его в ответ. Ладонь легла на его спину, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряжение мышц, биение сердца. Он вздрогнул от прикосновения и замер, а затем издал тихий, сдавленный звук — нечто среднее между стоном и вздохом облегчения. Казалось, в этом простом прикосновении он наконец-то нашёл точку опоры, землю под ногами.
Мы стояли так среди разгромленной комнаты, заваленной обломками двери и мебели, и тишина между нами больше не была звенящей и опасной. Она была тяжёлой, насыщенной, полной невысказанного ужаса и обретённой, хрупкой надежды. Он был сломан, и он был опасен, но в этот момент он был просто моим Энтони. И он держался за меня так, словно я была единственным, что не давало ему исчезнуть.
Его голос прозвучал прямо у моего виска, глухой и хриплый, всё ещё пропахший дикой яростью и теперь — железной решимостью. Он говорил, не отпуская меня, будто черпая в этом контакте силы, чтобы доносить слова.
— Должно быть мероприятие. — Он выдохнул, и его дыхание обожгло мою кожу. — В честь того, что ты стала Скалли. Официально.
Он слегка отстранился, всего на сантиметр, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был тяжёлым, пронзительным, лишённым всякой сумасшедшей, мгновенной ярости, но полным той самой холодной, методичной власти, которую я знала так хорошо.
— Приедет Лоренцо. И другие Скалли. Все, кто должен быть. — Он говорил чётко, отчеканивая каждое слово, вдалбливая его в меня. — Пригласим ещё людей. Влиятельных. Чтобы все увидели. Чтобы все знали. Это будет только для тебя.
Его пальцы сжали мои плечи, не больно, но так, чтобы невозможно было пошевелиться или отвести взгляд. Он наклонился ещё ближе, и его следующая фраза прозвучала уже не как просьба, а как приказ, высеченный в камне, низкий и не допускающий возражений.
— Про ребёнка. Никому. Ни слова. — Его глаза сузились, в них вспыхнула та самая опасная искра, предупреждающая о последствиях. — Ты меня слышишь, Льдинка? Это между нами. Только между нами. Молчи.
В его тоне было нечто большее, чем просто желание сохранить тайну. Это был стратегический расчёт, смешанный с глубинным, животным инстинктом защитить то, что принадлежало только ему, оградить самое ценное от любых посторонних глаз, даже от взглядов своей же семьи. Он представлял меня миру как Скалли, но самую главную часть меня — нашу тайну, наше будущее — он прятал в самый надёжный сейф, ключ от которого был только у него.
— А что если Алессия и Кармела уже знают? — прошептала я, не отводя от него взгляда. — Но они никому не расскажут.
Его напряжённая осанка смягчилась на волосок, но во взгляде по-прежнему читалась стальная уверенность. Уголок его рта дрогнул в подобии усмешки — не тёплой, но признательной.
— Я знаю, что они никому не расскажут. — Его голос прозвучал тихо, но с непоколебимой убеждённостью. — Они Манфреди. Для них секрет — это больше чем клятва. Это кровь. Это честь. Кармела дышит семейными устоями, а Алессия... — он слегка мотнул головой, — Алессия может быть вспыльчивой, но предательство? Это против её природы. Она скорее язык проглотит.
Его рука, только что сжимавшая меня с такой силой, теперь поднялась и коснулась моих волос. Пальцы медленно, почти нежно провели по прядям, успокаивающе, властно. Это был жест собственника, но и защитника тоже.
— Не трать на это мысли, — отсек он, и тема была закрыта раз и навсегда. В его тоне вновь зазвучали привычные нотки решимости, но теперь они были направлены в иное русло. — Мероприятие будет через два дня.
Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть всю меня, его взгляд скользнул по моей фигуре, оценивающий и мгновенно принимающий решение.
— Сейчас можем поехать выбрать тебе платье, — заявил он, и это прозвучало не как предложение, а как следующий пункт в его плане. — Только самое лучшее. Чтобы все видели, какая у меня Льдинка. Какая у меня Скалли.
В его голосе, когда он произносил эти слова, снова появилась та самая опасная, обжигающая гордость, что заставляла сжиматься сердце. Он уже видел картину: я в центре зала, в роскошном платье, а он рядом — хозяин, босс, мужчина, представивший миру свою самую ценную собственность. И ни у кого не должно было остаться ни малейшего сомнения в том, что любое слово, любой косой взгляд в мою сторону будет стоить виновнику жизни.
Его пальцы, всё ещё хранящие жар недавней ярости, мягко, но неумолимо сплелись с моими. Это не было предложением — это был факт. Моя рука теперь принадлежала ему, и он вёл меня, как ведёт за собой генерал — с безраздельной уверенностью, что каждый его шаг будет повторён.
Он не смотрел на разгром в комнате, на выбитую дверь. Его шаги по коридору были твёрдыми и быстрыми, мои — немного заплетающимися, но его хватка не позволяла споткнуться или отстать. Он вёл меня вниз по лестнице, его широкая спина заслоняла всё, а его присутствие было таким плотным, что, казалось, вытесняло воздух вокруг.
В холле он не остановился. Лиам, стоявший у входа, встретил его взгляд и мгновенно, без единого слова, отступил в тень, растворившись.
У лестницы, словно выросший из асфальта, стоял чёрный Мерседес. Мотор работал почти бесшумно, а водитель, увидев нас, замер у открытой задней двери, отдавая честь молчаливым взглядом.
Энтони подвёл меня к машине, его рука легла на мою спину, направляя и помогая сесть в низкое кресло. Затем он обошёл машину и сел рядом. Дверь захлопнулась с глухим, дорогим щелчком, изолируя нас от мира.
— Бутик на Пятой авеню, — бросил он водителю, не глядя на него, его взгляд был прикован ко мне.
Машина тронулась с места плавно, без малейшего толчка. За тонированными стёклами Нью-Йорк превратился в размытую акварель — спешащие люди, жёлтые такси, неоновые вывески.
Он не отпускал мою руку. Его большой палец водил по моей коже, по костяшкам, по внутренней стороне запястья, где пульс всё ещё отчаянно бился. Он не говорил ничего. Просто смотрел — изучал моё профиль, мои опущенные ресницы, следя, чтобы тень испуга окончательно сошла с моего лица.
Машина остановилась. Водитель снова был у двери. Энтони вышел первым и, не отпуская моей руки, помог мне выйти перед входом в неприметный, но оттого лишь более роскошный бутик.
Дверь открылась сама собой, и нас встретила волна прохладного воздуха, пахнущего дорогой кожей и цветочным ароматом. Внутри царила тихая, почти церковная атмосфера. Консультант в безупречном костюме, увидев Энтони, сделал почти незаметный, но глубокий кивок.
— Мистер Скалли, — голос был подобен шёпоту. — Всё готово к вашему визиту.
Энтони кивнул, его взгляд скользнул по залу, мгновенно оценивая обстановку на предмет угроз.
— Покажите нам платья, — его голос прозвучал тихо, но от его баритона содрогнулся воздух. — Только уникальные.
Его пальцы наконец разжали мою руку, лишь для того, чтобы его ладонь легла на мою поясницу, снова ведя меня вперёд — на этот раз в мир шёлка, атласа и безмолвной, дорогой власти. Он был здесь хозяином. И он выбирал оправу для своего самого ценного сокровища.
Консультант в безупречном костюме молча удалился, и через мгновение в зал, словно торжественная процессия, вошли его помощники. Они несли на плечиках несколько платьев, каждое из которых было упаковано в индивидуальный чехол из мягчайшей ткани. Воздух наполнился шелестом шёлка и атласа.
Их развесили в отдельной примерочной зоне, затянутой тёмным бархатом. Платья висели белые, чёрные, изумрудные — молчаливые, роскошные и безжизненные, как трофеи.
— Ну, выбирай, Льдинка, — прозвучал сзади его низкий голос. Он устроился в глубоком кресле, откинувшись на спинку, и закинул ногу на ногу. Взгляд его был тяжелым и оценивающим, будто он готовился не к показу мод, а к осмотру нового груза. — Показывай.
Я скрылась за тяжёлой портьерой в примерочной. Первое платье было асимметричным, цвета слоновой кости, с кружевными рукавами. Я вышла, неуверенно повертелась перед ним.
— Нет, — отрезал он, даже не моргнув. — Сними. Похоже на подвенечное. Не для того мероприятия.
Второе — облегающее, чёрное, с высоким разрезом. Оно подчеркивало каждую линию, и в его глазах на секунду мелькнул знакомый огонёк, но он тут же погас, сменившись холодной критичностью.
— Слишком откровенно. Будут пялиться. Следующее.
Третье — тёмно-синее, с драпировкой на плече. Я уже привыкла к его бесстрастному тону.
— Скучно. Похоже на форму горничной. Дальше.
— Тебе хоть что-то нравится? — крикнула я из примерочной.
— Ты голая,— ответил он спокойно.
Я уже начала злиться. Он морщился, хмурился, отмахивался — будто я была манекеном, который его категорически не устраивал. В душе поднималась знакомая колючая волна протеста. Я схватила следующее платье — даже не глядя, просто чтобы побыстрее закончить этот унизительный парад.
И только выйдя из-за шторы, я увидела себя в зеркале. И замерла.
Платье было красным. Не алым, а глубоким, ягодным, кровавым рубином. Шёлковый атлас облегал торс, а юбка из струящегося шифона ниспадала мягкими складками. Этот цвет был дерзким, властным, опасным.
Я медленно повернулась к нему, ожидая очередной отточенной, убийственной критики.
Но в тишине бутика не прозвучало привычное «сними».
Энтони замер. Вся его расслабленная, немного надменная поза ушла в никуда. Он выпрямился в кресле, его нога медленно опустилась на пол. Взгляд, до этого лениво скользивший по мне, стал пристальным, острым, будто лезвие. В его глазах не было ни раздражения, ни скуки.
Он медленно поднялся. Он не морщился. Он подходил, и его глаза буквально пожирали меня, скользя по линии плеч, по изгибу талии, по складкам кроваво-красного шёлка.
Он остановился в сантиметре, его грудь почти касалась моей спины. В зеркале наши взгляды встретились — мой неуверенный, вопрошающий, и его — горящий ледяным пламенем.
— Вот это, — его голос прозвучал тихо, хрипло, почти как тогда на кухне, но без тени безумия. Только чистая, концентрированная уверенность. — Это — твоё.
Его руки поднялись и легли мне на плечи. Пальцы, тёплые и твёрдые, впились в кожу, властно разворачивая меня к себе, отрывая от моего отражения. Он больше не смотрел на платье. Он смотрел только на меня.
— В этом они увидят, кто ты, — прошептал он и повернул меня, а его губы тронули мой лоб. Движение было стремительным, обжигающим. — В этом они поймут, чья ты. Без всяких клятв. Без слов.
Одной рукой он обхватил мою талию, прижимая к себе, а пальцы другой запустились в мои волосы, слегка откинув голову назад. Его взгляд упал на мои губы.
— Красное, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало что-то вроде восхищения, смешанного с жадностью. — Моё красное. Моя Скалли.
И прежде чем я успела что-то сказать, его губы накрыли мои — не в порыве ярости, а в жестком, безраздельно собственническом поцелуе, который ставил точку. Приговор был вынесен. Споров больше не было.
Он выбрал не платье. Он выбрал доспехи для своей королевы. И цвет этих доспехов был цветом крови и власти. Он отпустил меня, но его рука так и осталась на моей талии, твёрдая и неоспоримая, как наручники из стали и плоти. Его взгляд, всё ещё пылающий тем же ледяным огнём, метнулся к консультанту, застывшему в почтительном отдалении.
— Упакуйте, — бросил Энтони, и это прозвучало не как просьба, а как констатация свершившегося факта. Даже не уточняя, какое именно платье. Оно уже было его собственностью, как и я.
— Не слишком ли вычурно? — промямлила я тихо.
— Мне нравится,— ответил он спокойно.
Консультант, не задавая лишних вопросов, лишь молча кивнул и скрылся в глубине бутика. Мы не ждали. Энтони, не отпуская меня, повернулся и повёл к выходу. Его шаги были быстрыми и решительными, мои — едва поспевающими. Я всё ещё чувствовала на губах жар его поцелуя, а в ушах звенело: «Моё красное. Моя Скалли».
Водитель, застывший у открытой двери, встретил нас тем же каменным лицом. Энтони буквально вложил меня на заднее сиденье, его ладонь на мгновение задержалась у меня на голове, оберегая от удара о косяк — жест автоматический, собственнический.
Он обогнул машину и устроился рядом. Дверь захлопнулась с глухим, герметичным щелчком. Салон погрузился в полумрак.
— Домой, сэр? — раздался спокойный голос водителя.
Энтони не ответил сразу. Его взгляд, тяжёлый и задумчивый, скользил по моему профилю, по всё ещё разгорячённым щекам, по отражению красного платья, что стояло у меня перед глазами.
— Нет, — наконец прозвучало его решение, низкое и весомое. Он повернулся ко мне, и в его глазах читалась та самая новая, обжигающая ясность, что появилась после кабинета. — Ты не ела. Мы поужинаем.
Это не было предложением. Это был следующий пункт его плана. Предъявление миру. Не громкое, на мероприятии, а тихое, исподволь. Первая проба.
Машина тронулась, плавно вливаясь в вечерний поток машин. Он не отпускал мою руку. Его большой палец снова принялся водить по моей коже, по внутренней стороне запястья, где пульс, казалось, только-только начал успокаиваться. Но теперь это движение было другим — не столько успокаивающим, сколько отмечающим. Будто он чувствовал мою кровь под кожей и напоминал, кому она теперь принадлежит.
Я смотрела в окно, на мелькающие витрины, на огни, но не видела их. Внутри всё ещё бушевала буря — остатки страха, острое, почти болезненное возбуждение от его внезапной ярости и такой же внезапной нежности, и странное, щемящее чувство от того красного платья. Он не просто выбрал наряд. Он увидел меня. Ту, кого я сама боялась признать.
Машина замедлила ход и бесшумно остановилась у тротуара перед неброским, но дышащим невозмутимой роскошью фасадом.
Водитель уже открывал дверь. Энтони вышел первым и, как и прежде, помог мне выйти. Его рука на моей спине была не просто направляющей — она была щитом и знаком собственности одновременно.
Он не повёл меня, а повёл нас — себя и своё приобретение, свою новую Скалли.
Дверь в ресторан открылась беззвучно, и нас встретил тихий гул приглушённых разговоров и щёлканья приборов. Воздух пах трюфелями, дорогим вином и деньгами. И на секунду всё замерло. Несколько пар глаз скользнули по нам, узнали его, и в воздухе повисло почти физически ощутимое напряжение — смесь страха, любопытства и безоговорочного уважения.
Метрдотель, человек с лицом, высеченным из гранита, сделал почти незаметный, но глубокий поклон.
— Мистер Скалли. Мы не ждали вас сегодня. Для вас всегда есть столик.
Энтони кивнул, его взгляд, холодный и быстрый, как удар клинка, скользнул по залу, мгновенно оценивая, сканируя, владея. Он не искал одобрения или свободного места — он искал угрозы. И, не найдя их, коротко кивнул метрдотелю.
— В углу, — прозвучало не как просьба, а как констатация факта.
Его рука на моей спине мягко, но неумолимо направила меня вперёд. Мы шли меж столиков, и я чувствовала на себе тяжёлые, скользящие взгляды. Шёпотки затихали в нашем приближении и снова оживали за спиной.
Он усадил меня в глубину дивана, в самый угол, чтобы я была защищена со всех сторон. Сам же сел напротив, спиной к стене, продолжая держать в поле зрения весь ресторан. Его взгляд наконец упал на меня, и в нём читалась всё та же пристальная, обжигающая концентрация.
Я машинально развернула салфетку, пряча дрожащие пальцы. Воздух между нами был густым и звонким, как натянутая струна. Он не сводил с меня глаз, и под этим взглядом я чувствовала себя голой, несмотря на одежду. Он видел всё: и остаточную дрожь после утренней сцены, и смущение от его вспышки в бутике, и странное, щемящее волнение от купленного платья.
— Ешь сегодня всё, что положат, — его голос прозвучал низко, без права на возражение. — Я буду следить.
Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Еда вскоре появилась — идеально разложенная по тарелкам, пахнущая дорого и сложно. Я взяла вилку, чувствуя, как его взгляд буквально прожигает мне руку.
Я ела. Он пил виски, медленно потягивая и не отпускал меня взглядом ни на секунду. Он не разговаривал. Он изучал. Как я держу вилку. Как я отрезаю кусочек утки. Как я глотаю. Это было невыносимо и пьяняще одновременно. Каждый мой жест, каждый вздох принадлежал ему, был под его контролем, его защитой, его владением.
Он внезапно протянул руку через стол. Я замерла. Но он лишь большим пальцем стёр с уголка моих губ невидимую соринку, крошку, каплю соуса. Его прикосновение было обжигающе горячим и мимолётным. Он отдернул руку, никогда не отрывая от меня глаз.
— Моя, — прошептал он так тихо, что я скорее угадала по губам, чем услышала.
И в этом слове, произнесённом среди шикания буржуа, звона бокалов и приглушённой музыки, не было безумия из сцены в спальне. В нём была плоская, безраздельная уверенность. Констатация факта, который был ясен ему, как божий день. Он привёл меня сюда не для того, чтобы покормить. Он привёл меня сюда, чтобы показать самому себе и всему этому молчаливому, подобострастному миру, что его Льдинка теперь не тень, не секрет, не временная прихоть.
Я — его Скалли. Я сижу за его столом. Ем его еду. Дышу его воздухом.
И этот ужин был самым страшным, самым интенсивным и самым откровенным разговором в нашей жизни. Потому что он проходил в полной тишине, под прицелом его ледяных глаз, и каждое его молчаливое повеление, каждый взгляд был кирпичиком в той самой стене, которую он выстраивал вокруг меня. Стене из крови, стали и абсолютной, всепоглощающей собственности.
Он вводил меня в свой мир. По-настоящему.
Я всего на пару секунд перевела взгляд на мужчину, который сидел за другим столиком. Просто машинальная вежливость — отвести взгляд, когда чувствуешь на себе чужое внимание.
Воздух за нашим столиком не просто сгустился — он зазвенел. Словно кто-то ударил по хрустальному бокалу, и вот-вот посыплется стекло.
Я почувствовала его взгляд ещё до того, как повернулась обратно. Не холодный и пустой, а горячий. Как раскалённое железо. Когда я встретила его глаза, в них плясали не ледяные искры, а тёмное, ревнивое пламя. Губы его были сжаты в тонкую белую ниточку.
Он медленно, слишком медленно, поставил бокал. Звук хрусталя о скатерть прозвучал как выстрел в натянутой тишине.
— Что там такого интересного? — его голос был тихим, но в нём слышалось шипение, будто от огня, лишённого кислорода. — Расскажи мне. Я тоже хочу посмотреть.
Он не ждал ответа. Его рука резко, почти грубо, накрыла мою на столе. Пальцы сомкнулись вокруг запястья, и я почувствовала, как бьётся его пульс — частый, гневный.
— Он тебе понравился? — Энтони наклонился ко мне через стол, и его дыхание обожгло мою кожу. В его шёпоте не было прежней уверенности — только едкая, колкая горечь. — Он смотрит на тебя так, как будто ты уже принадлежишь ему?
Он говорил тихо, но каждое слово било по нервам, как плеть.
— Может, позвать его сюда? — его губы искривились в улыбке, в которой не было ни капли веселья. — Представить друг другу. Чтобы он посмотрел на мою поближе.
Его пальцы впились в мою кожу почти больно.
— Нет, — прошипел он сам себе в ответ, и в его глазах вспыхнула дикая, неконтролируемая ревность. — Ни один живой мужчина не посмотрит на тебя дважды. Поняла меня, Льдинка? Ни один.
Он резко дёрнул меня за руку, заставляя встать и вскрикнуть. Я посмотрела на него с ужасом.
— Мы уезжаем, — его голос сорвался, сдавленный яростью. — Прямо сейчас. Я не могу сидеть здесь и смотреть, как ты ищешь кого-то другого.
Он повёл меня к выходу, его шаги были резкими и порывистыми. Рука на моей спине уже не была направляющей — она была железной скобой, приковывающей к нему.
— Хватит быть таким.
— Он даже не смел на тебя смотреть, — пробормотал он себе под нос, сжимая мою руку так, что кости заныли. — Никто не смеет. Ты моя. Моя.
И в этом слове, пропитанном ревностью, слышалась не уверенность собственника, а почти животный страх — страх потерять то, что принадлежало только ему.
— Но я же просто посмотрела, — наконец-то вырвалось у меня, когда мы оказались в герметичной тишине салона. Голос мой прозвучал слабо и глухо, словно его поглотила мягкая кожаная обивка.
Он резко повернулся ко мне. В полумраке его глаза были двумя узкими щелями, полными не утихшей, а сконцентрированной ярости.
— «Просто посмотрела»? — он повторил мои слова с таким ядовитым сарказмом, что мне захотелось сжаться. — Ты задержала на нём взгляд. На три секунды. Я считал.
Он придвинулся ближе, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего. От него пахло дорогим виски и холодной яростью.
— Ты думаешь, я не знаю, как женщины смотрят «просто»? — его шёпот был грубым и обжигающим. — Это был взгляд оценки. Взгляд, который ищет возможности. Он тебе улыбнулся? Кивнул? Что именно ты там увидела такого, чего у меня нет?
Он схватил мою руку, не сжимая до боли, но так, чтобы я не могла её выдернуть. Его пальцы обвили моё запястье, как удав.
— Ты моя, — прошипел он, и в его голосе вдруг прорвалась не только злость, но и какая-то дикая, искажённая боль. — Вся. Каждая твоя мысль, каждый взгляд. Они принадлежат мне. Ты не имеешь права раздавать их кому попало на улице. Поняла?
Он ткнул пальцем в окно, в мелькающие огни города, я последовала ему указанию.
— Они все смотрят. Но ты не должна смотреть в ответ. Никогда. Твой взгляд должен быть всегда прикован ко мне. Только ко мне.
Он откинулся на спинку сиденья, но не отпустил мою руку. Его дыхание всё ещё было сдавленным. Я смотрела на него.
— Это не просто взгляд, Льдинка. Это начало. Сначала взгляд. Потом улыбка. Потом слово. Я не позволю этому начаться. Я вырву его с корнем, прежде чем он успеет пустить ростки. Поняла меня?
В его словах уже не было безумия из спальни. Это была холодная, расчётливая, доведённая до абсолюта ревность. Система безопасности, сработавшая при малейшем нарушении периметра.
— Пошёл ты на хер, — выдохнула я, и голос сорвался на предательскую дрожь. Слёзы подступили к глазам, горло сжал спазм. — Ты меня пугаешь своим состоянием. Мне нельзя волноваться. Ты не понимаешь? Почему ты не можешь быть просто... нормальным! Придурок! Мудак!
Я выкрикнула последние слова, ударив кулаком по мягкому сиденью, выпуская наружу всю накопившуюся дрожь и ужас. Энтони замер. Секунду в салоне стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь моим сдавленным рыданием.
Затем он медленно повернулся. И улыбнулся. Не безумной ухмылкой, а странной, глубокой улыбкой, которая неожиданно смягчила все его черты. Лёд в его глазах растаял, сменившись тёплой, почти нежной синевой.
— Ты так меня заводишь, когда кричишь на меня, — прошептал он, и его голос стал низким, бархатным, обволакивающим. Он придвинулся, и его палец медленно, почти с благоговением, смахнул слезу с моей щеки.
Потом его рука опустилась ниже. Тёплая, широкая ладонь легла на мой живот. Он начал гладить — медленные, успокаивающие круги, полные невероятной, почти отеческой нежности.
— В твоих глазах появляется такой огонь... Такой жар, — продолжил он, его дыхание смешалось с моим. — Ты вся пылаешь. И вся — моя. Только моя. В этот момент нет никого и ничего вокруг.
Его ладонь не прекращала своё движение, твёрдая и уверенная, будто успокаивая не только меня, но и того, кто был внутри. Я нахмурилась, он совершенно не понимает. Он наклонился чуть ближе, и его губы едва коснулись моей щеки.
— Ты меня пугаешь, — выдохнула я, и голос мой прозвучал надтреснуто, потерянно. Воздух свистел в горле, не давая вздохнуть полной грудью. — Энтони, хватит. Пожалуйста, хватит быть таким... безумным.
Мои слова, казалось, ударили его физически. Он замер, и на его лице что-то дрогнуло — не гнев, не ярость, а более глубокое и уязвимое. Та маска абсолютного контроля, что всегда была на нём, дала трещину.
Он медленно, почти с трудом, опустил голову. Его дыхание, ещё недавно горячее и частое, выровнялось, стало глубже.
— Льдинка... — его голос был хриплым, в нём слышалась усталость. Он поднял руку и медленно провёл пальцами по вискам, как будто пытаясь в прямом смысле вытереть из головы навязчивую мысль. — Прости. Этот хаос внутри. Он иногда прорывается наружу. Видит тебя — и сходит с ума.
Он посмотрел на меня, и в его глазах уже не было того всепоглощающего пламени. Теперь это было море после бури — всё ещё тёмное, беспокойное, но уже не такое разрушительное.
— Ты права, — прошептал он, и его пальцы дрогнули, сжимая мои. — Я не должен... Не должен так. Не с тобой. Никогда с тобой. Я попробую. Буду стараться. Для тебя. Для нас.
И в тишине, что последовала за его словами, напряжение стало не таким острым. Оно не исчезло — нет, оно просто сменилось на другое. Он борется, и это видно.