28. Кровная клятва.
Я проснулась от едва уловимого прикосновения. Чьи-то пальцы осторожно, почти с благоговением, лежали на моем животе, словно прислушиваясь к чему-то важному. Медленно открыв глаза, я застала Энтони врасплох — его рука мгновенно отдернулась, будто обжегшись о мою кожу.
Он резко приподнялся на локте, и в утреннем свете, пробивавшемся сквозь шторы, выглядел невероятно обычным. Не тем грозным боссом мафии, а просто мужчиной с помятым от сна лицом. «Гормоны, — сразу же подсказал внутренний голос. — Просто гормоны играют».
— Ты... — начала я, смахивая остатки сна с ресниц. — Что-то не так?
Энтони замер, его взгляд стал отстранённым, почти суровым. Пальцы, только что такие нежные, сжались в кулак. Он отвёл глаза, уставившись куда-то в сторону окна.
— Ничего, — буркнул он, и в его голосе снова появились знакомые стальные нотки. — Спал беспокойно.
Я почувствовала, как между нами снова натянулась невидимая струна — та самая, что всегда отделяла его личную крепость от остального мира. Он поймал себя на мгновении слабости и тут же отступил за привычные баррикады.
— Мне показалось, ты... — я нерешительно кивнула на свой живот.
Он резко повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнуло что-то тревожное — не гнев, а скорее паника, которую он тут же подавил.
— Тебе показалось, — отрезал он, окончательно отдаляясь. — Просто показалось.
Он откинул одеяло и встал с кровати, демонстративно повернувшись ко мне спиной. Его плечи были напряжены, спина — прямая и неприступная. Стена снова выросла между нами — высокая и непреодолимая.
— Энтони... — тихо позвала я.
Но он уже шёл к двери, не оборачиваясь. Уходя, как всегда, в себя. Оставляя меня наедине с тишиной и горьким послевкусием от его внезапного отчуждения.
Я присела на край кровати, зевая и смотря на уже закрытую дверь. Пусть отдалился, пусть снова построил стены — я принимаю его поведение. Я не буду давить на него. Ему и правда сложно сейчас.
С этими мыслями я потянулась, собираясь с силами для нового дня, и встала с кровати.
И тут же мир опрокинулся.
Резкая, грубая волна тошноты подкатила к горлу, сжимая желудок стальными тисками. Не раздумывая, я бросилась в ванную, едва успевая захлопнуть за собой дверь.
Я рухнула на колени перед унитазом, судорожно хватая ртом воздух. Тело выгибалось в мучительных спазмах, выворачивая наизнанку. Слезы выступили на глазах от напряжения. В ушах стоял оглушительный шум, заглушающий все вокруг.
Когда первый приступ отпустил, я облокотилась о прохладную стенку, дрожа всем телом. Ко лбу прилипли мокрые волосы, дыхание сбилось. Я чувствовала себя абсолютно разбитой, но где-то глубоко внутри, сквозь всю эту физическую немощь...
Дверь в ванную резко распахнулась, впуская в маленькое пространство тревожную энергию. На пороге стоял Энтони. Его лицо было бледным, а в глазах читалась паника, которую он даже не пытался скрыть.
— Что с тобой? — его голос прозвучал резко, почти грубо, но за этой грубостью сквозил неподдельный страх.
Он сделал шаг вперед, застыв в нерешительности, будто не зная, что делать с этой ситуацией, с моей слабостью, с собственной беспомощностью. Его пальцы сжались в кулаки, а взгляд метнулся от моего бледного лица к унитазу и обратно.
Казалось, в этот момент все его баррикады рухнули, обнажив голый, неприкрытый ужас. Ужас за меня.
Я нажала на ручку, смывая воду, затем медленно поднялась, опираясь о прохладный фаянс. Держась за край раковины, поймала в ладони струю воды, старательно прополаскивая рот, пытаясь избавиться от неприятного привкуса.
Энтони не двигался, застыв в дверном проеме. Его молчаливая фигура казалась неестественно неподвижной, а взгляд, тяжелый и пристальный, буквально прожигал меня насквозь. Я чувствовала его на своей спине, на своих влажных от пота висках.
— Все в порядке, — выдохнула я, сплевывая воду в раковину и глядя куда-то в сторону, избегая его глаз в зеркале.
Я снова наклонилась, умываясь холодной водой, смывая следы слабости. Капли стекали по лицу, затекали за воротник футболки, но не приносили желанного облегчения.
В зеркале краем глаза я видела его — все так же неподвижного, все так же молчаливого. Его пальцы медленно сжимались и разжимались, выдавая внутреннее напряжение, которое он так тщательно скрывал.
— Обычный утренний привет, — пробормотала я, вытирая лицо краем полотенца. — Так бывает.
Он молчал. Секунду. Две. Потом резко развернулся и вышел, не сказав ни слова. Но в тишине, что осталась после него, звенело громче любых упреков. Звенело его гневное, яростное, бессильное молчание. Молчание человека, ненавидящего саму возможность моего страдания.
Я собралась с силами, глубоко вздохнув, и вернулась в комнату. Натянула первые попавшиеся штаны — моя единственная цель сейчас была выйти на воздух и прогуляться с Графом. Мысли о еде вызывали новую волну тошноты, поэтому я просто проигнорировала пустоту в желудке.
Когда я вышла из комнаты и стала спускаться по лестнице, навстречу мне поднимался Шон. Его лицо озарила привычная улыбка, но в глазах читалась деловая urgency.
— Виолетта, а я вот как раз за тобой, — проговорил он, останавливаясь на ступеньке ниже. — Пошли есть, а то Энтони меня прибьет, если узнает, что ты голодная.
— Я не хочу, — тихо, но твердо ответила я, покачивая головой. Сама мысль о еде заставляла желудок сжиматься.
— Насколько я помню, ты не ела со вчерашнего дня. Пошли, — его тон стал настойчивее, в нем появились нотки приказа. — Либо Энтони сказал, что покормит тебя сам.
— Не хочу я, — повторила я уже более резко и, не дав ему сказать ничего в ответ, просто прошла мимо, направляясь к прихожей. — Граф, гулять!
Доберман моментально отреагировал на команду, его когти зацокали по паркету, когда он подбежал ко мне. Я натянула кроссовки и легкую куртку, не глядя на Шона, который все еще стоял на лестнице с озадаченным видом.
Я распахнула тяжелую дверь, и на нас пахнуло свежим, прохладным воздухом. Граф ринулся вперед, слетел по каменным ступеням и помчался по территории, обнюхивая знакомые кусты и столбы.
Я же свернула в сторону сада, надеясь, что тишина и уединение помогут справиться с противным чувством в животе и тяжестью на душе.
Я погуляла по саду. Впрочем, как и всегда, мы с Графом гуляли долго — он носился по дорожкам, а я вдыхала свежий воздух, пытаясь прогнать остатки тошноты и тяжёлых мыслей. Затем мы вернулись в дом. Теперь я была без тайны, а значит, могла позволить себе то, что скрывала всегда — лёгкую походку, прямой взгляд, отсутствие постоянной тревоги в плечах.
В холле я почти столкнулась со Шарлоттой, которая слетала с лестницы, уже одетая и собранная, с небольшой сумкой через плечо.
— Ой, прости! — прошептала она, слегка улыбнувшись, но в её глазах читалась торопливая нервозность.
— Ты куда? — удивлённо спросила я. Было странно видеть её такой стремительной.
— Да Шон сейчас повезёт меня до моего дома, мне там нужно забрать свои вещи, — проговорила она, поправляя свои рыжие волосы.
— А куда ты? — чуть нахмурилась я, пытаясь понять план.
— Ну, Энтони сказал, чтобы я пока что пожила у вас, — она пожала плечами, и в её голосе прозвучало облегчение. — Потом пройдут похороны отца, и он прикажет, чтобы меня перевезли в один из пентхаусов, а наш дом будет пустовать. Чему я, честно, рада.
Я кивнула и отошла от прохода, давая ей дорогу. Она прошла мимо меня, пахнущая духами и тревогой. И тут же из-за угла показался Шон. Увидев меня, он широко улыбнулся.
— Ну вот и всё, Загадка Скалли. Энтони сейчас будет тебя кормить, — проговорил он с преувеличенной серьёзностью, но глаза смеялись.
Я быстренько подошла и ущипнула его за бок. Он поморщился и дёрнулся, посмотрев на меня озадаченно.
— У вас же всё-таки что-то есть, да? — прошептала я ему едва слышно, наклонившись ближе.
Шон попытался избежать моего взгляда, его уверенность мгновенно испарилась. Он бросил быстрый взгляд в ту сторону, куда ушла Шарлотта, затем снова на меня, и едва заметно кивнул.
Я улыбнулась, чувствуя, как на душе становится чуть легче от этой маленькой тайны, от этого знака жизни среди всей этой странности.
— Я сохраню это в секрете, — проговорила я тихо и, повернувшись, ушла из холла, оставив его с его мыслями и лёгкой улыбкой на губах.
Когда я проходила мимо кухни, чья-то сильная рука резко дернула меня внутрь. Я вскрикнула от неожиданности и чисто рефлекторно нанесла ответный удар — ладонью в грудь тому, кто меня схватил.
Раздался шипящий звук — то ли от моего удара, то ли от возмущения. Я подняла голову и увидела Энтони. Он стоял, нахмурившись, одна рука все еще сжимала мое запястье, а другой он растирал грудь, куда пришелся мой удар.
— Нападение на меня? — прорычал он, но в его глазах, помимо раздражения, читалось что-то другое — беспокойство? — Ты где пропадала?
— Я гуляла, — выдохнула я, пытаясь вырвать руку, но его хватка была стальной. — С Графом. Ты же видел.
— Целый час, — его голос прозвучал низко и опасно. — Без телефона. В твоем состоянии.
Он не отпускал мою руку, его взгляд скользнул по мне, оценивающий, внимательный, будто ища признаки... чего? Усталости? Голода? Его брови были сдвинуты, создавая между ними глубокую складку.
— Я сказал Шону привести тебя завтракать, — продолжил он, наконец ослабив хватку, но не отпуская совсем. — А он докладывает, что ты убежала гулять с собакой. Голодная.
— Я не голодна, — попыталась я возразить, но мой желудок предательски заурчал в этот самый момент, нарушая тишину кухни.
Энтони замер. Его взгляд упал на мой живот, а потом медленно поднялся обратно к моему лицу. В его глазах вспыхнула знакомая тень раздраженной заботы, той самой, что всегда балансировала на грани ярости. Я сжала губы и отвела взгляд, чувствуя, как нарастает знакомое напряжение.
— Садись, — проговорил он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась стальная воля. Его руки легли на мои плечи, мягко, но неумолимо усаживая меня за кухонный стол.
Я нахмурилась и села, сжавшись в комок. Он поставил передо мной тарелку с аккуратно разложенной едой.
— Кушай, Льдинка.
Я взяла вилку с неохотой и стала безучастно ковыряться в еде, размазывая соус по тарелке. Краем глаза я видела, как его пальцы сжались в кулаки, а челюсть напряглась.
Внезапно его рука резко двинулась вперед. Он выхватил вилку из моих пальцев, твердо и без предупреждения. Прежде чем я успела что-то сказать, его пальцы сжали мои щеки, разворачивая мое лицо к себе. Его взгляд горел.
— Говорю тебе, ешь нормально, — прозвучало как низкий, угрожающий упрек.
— Я не в твоей семье, не указывай, — огрызнулась я, пытаясь вырваться из его хватки.
Моя фраза, кажется, стала последней каплей. Он отпустил моё лицо, но лишь для того, чтобы его руки переместились к моей талии. В следующее мгновение мир опрокинулся — он резко и легко подхватил меня на руки, как перо.
— Куда! — выкрикнула я, инстинктивно вцепившись в его плечи для равновесия.
Он уже нес меня прочь из кухни, его шаги были быстрыми и решительными.
— В семью сейчас будешь вступать. Клятву дашь. А потом и татуировку набьешь. Станешь официально Скалли, — проговорил он быстро, почти скороговоркой, и в его голосе звенела та самая безумная, неоспоримая решимость, что не признавала возражений.
— Я не согласна! — вырвалось у меня, но протест прозвучал слабо.
— Меня уже это не ебёт, — отрезал он, и в его голосе не было ни злости, ни раздражения — только плоская, безраздельная уверенность. — Сейчас станешь моей. Официально. Моей.
Я нахмурилась и плотнее скрестила руки на груди, хотя он всё так же держал меня, неся через холл. Он не обращал внимания на моё сопротивление, его шаги были твёрдыми и быстрыми.
Он занёс меня в кабинет, поставил на пол и повернулся, чтобы закрыть тяжёлую дверь. Щёлкнул замок, изолируя нас от остального мира. Сердце забилось чаще.
Он подошёл к массивному столу, открыл нижний ящик и достал продолговатую упаковку из чёрного бархата. Развернул её. Внутри, на тёмном ложе, лежал нож. Большой, с серебряной отделкой на рукояти, холодный и совершенный в своей смертоносной красоте.
— Ты что это будешь делать? — прошептала я, и мой голос предательски дрогнул, выдав страх. Ледяная полоса пробежала по спине. — Убивать меня?
Энтони повернулся ко мне, зажав нож в руке. Его лицо оставалось спокойным, почти отстранённым.
— Хотел бы я, но нет, — ответил он с какой-то странной, мрачной серьёзностью. — Подойди ближе, Льдинка.
Он не двинулся с места, просто стоял и ждал, держа тот серебряный клинок, который блестел в тусклом свете кабинета. Его взгляд был тяжёлым и неотвратимым, как приговор.
Я сделала неуверенный шаг вперёд, потом ещё один. Он взял мою руку — и его прикосновение было на удивление мягким, почти бережным. Я подняла на него глаза, полные безоговорочного доверия, ищу в его суровом лице хоть намёк на подвох, но нахожу лишь непоколебимую серьёзность.
Он взял мой указательный палец. Лезвие блеснуло — быстрый, точный надрез. Такой аккуратный, что я почувствовала лишь лёгкий холодок стали, а не боль. Капля крови, алая и тёплая, выступила на подушечке пальца.
Он достал два пожелтевших листа плотной бумаги и приложил мой палец к каждому, один за другим. Кровь отпечаталась на поверхности, оставив чёткий, кровавый след — физическое доказательство моего согласия.
Он отпустил мою руку. Я машинально, по привычке, засунула палец в рот, прижав язык к ранке, ощущая металлический привкус собственной крови.
Энтони наблюдал за мной, его взгляд был тяжёлым и неотрывным.
— Теперь просто повтори слова, которые я скажу, — проговорил он спокойно, его голос низкий и ровный, заполняющий тишину кабинета.
Я кивнула, вытащив палец изо рта. Не свожу с него глаз, с его пронзительных голубых глаз, в которых сейчас — вся наша общая судьба.
— Пусть земля содрогнётся под моей верностью, а небо запомнит мой последний вздох. Я вступаю в круг — не по имени, а по крови. Я вступаю в круг, где честь — закон, а молчание крепче стали.
Он говорил мерно, каждое слово падало, как камень в глубокий колодец, обретая вес и значение. Затем замолчал, дав мне пространство для ответа.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие.
— Пусть земля содрогнётся под моей верностью, а небо запомнит мой последний вздох. Я вступаю в круг — не по имени, а по крови. Я вступаю в круг, где честь — закон, а молчание крепче стали, — мой голос прозвучал тише, но так же чётко, без дрожи.
Энтони кивнул, почти незаметно, и продолжил уже шёпотом, который, однако, был слышен в самой глубине моей души:
— Кровь за кровь. Тень за тень. Смерть за предательство. Семья — или смерть. Скалли — или проклятие.
Моё сердце забилось чаще и громче, удары отдавались в висках. Он взял один из листков с моим кровавым отпечатком.
— Кровь за кровь. Тень за тень. Смерть за предательство. Семья — или смерть. Скалли — или проклятие, — повторила я, и слова обожгли мне губы, став реальностью.
Энтони поднёс листок к пламени зажигалки. Бумага вспыхнула мгновенно, сгорела ярко и быстро, словно сухие волосы, превратившись в пепел.
— А теперь иди есть, — его голос прозвучал низко, обретая привычные властные нотки, но в углу глаз заплясали знакомые искорки. — И это уже приказ.
Он едва заметно улыбнулся — не той своей язвительной усмешкой, а чем-то более сокровенным, что заставляло сердце биться чаще.
Я не ушла. Вместо этого я сделала шаг вперед, затем еще один, пока не оказалась в сантиметрах от него. Я посмотрела ему прямо в глаза, поймала его взгляд — тот самый, что мог парализовать и притягивал одновременно, — а затем мои пальцы вцепились в его шею, втягивая его в поцелуй.
Это было не просьбой, не вопросом. Это было заявлением. Ответом на его приказ. На его клятву.
И он ответил мгновенно.
Его руки обхватили мою талию с такой силой, что у меня перехватило дыхание. В следующее мгновение он поднял меня, как перышко, и усадил на край массивного стола, раздвинув мои колени, чтобы встать между ними. Его тело прижалось ко мне, жестко и властно, зажав меня между холодным деревом столешницы и его горячим, напряженным телом.
Поцелуй не прервался. Он стал только глубже, жаднее, требовательнее. Это был уже не просто поцелуй — это было продолжение клятвы. В нем было всё: ярость, собственничество, обещание и та самая дикая, необузданная нежность, которую он никогда не показывал другим.
Одной рукой он всё так же держал меня за талию, прижимая к себе, а другая вцепилась в мои волосы, слегка откинув голову назад, чтобы иметь еще больший доступ к моим губам. Мы дышали друг в друга, и в этом дыхании был весь наш мир — жестокий, опасный и безвозвратно общий.
Его губы оторвались от моих, но лишь для того, чтобы начать новое. Дыхание спёрлось в груди, когда его пальцы, твёрдые и уверенные, впились в пояс моих штанов. Одним резким движением он стянул их вместе с трусами вниз, сбрасывая на пол у стола. Холодный воздух кабинета обжёг кожу, но его ладони уже скользили по моим бёдрам, согревая, заставляя трепетать.
Он не останавливался. Его руки рванулись к подолу моей футболки, грубо задрали её вверх, обнажая живот, грудь. Взгляд его, тёмный и голодный, скользнул по моей коже, и по телу пробежала мелкая дрожь.
Он приник к моей шее, и губы его обожгли влажным жаром. Не целуя — кусая, помечая, спускаясь ниже, к ключице, оставляя на коже следы своих зубов, своего дыхания. Каждый его поцелуй, каждый укус был клеймом, напоминанием — чья я.
Он опускался всё ниже, его губы выжигали дорожку по центру моего тела, через дрожащий живот, к самой сокровенной, уже влажной от желания точке. Он не торопился, наслаждаясь моими сдавленными вздохами, тем, как моё тело выгибается навстречу его рту, его языку.
И когда его губы нашли ту самую, сведённую судорогой ожидания точку, я закинула голову назад с беззвучным стоном, вцепившись пальцами в его волосы. Мир сузился до этого стола, до его губ на мне, до хриплого, прерывистого дыхания, что разрывало тишину кабинета.
Его дыхание стало горячим и влажным предвестником на моей коже, прежде чем он погрузился в меня. Не с мольбой, а с правом — властно, безраздельно, как хозяин, вернувшийся на свою территория.
Я вцепилась пальцами в его волосы, не в силах решить — оттолкнуть или прижать ближе. Каждый нерв в моем теле пел и горел. Его язык был точным и безжалостным оружием, он знал каждую линию, каждый изгиб, каждое место, заставлявшее меня содрогаться. Он не просто ласкал — он изучал, доказывал, владел.
Прерывистые стоны рвались из моего горла, заглушаемые тяжелым, ровным гулом его дыхания. Он держал мои бедра своими сильными руками, не давая мне уйти, прижимая к столу, к своему рту, заставляя принять всю глубину этого интенсивного, почти невыносимого ощущения.
Он не торопился, растягивая удовольствие в пытку. Каждое круговое движение его языка было и обещанием, и угрозой. А потом он нашел тот самый ритм, то самое место — и мир взорвался белым светом. Мое тело выгнулось в немом крике, пальцы судорожно сжали его волосы, а он не отпускал, продолжая, пока последние судороги не отпустили меня, оставив лежать на холодном столе разбитой, дрожащей, полностью его.
Его губы обжигающе горячими прикоснулись к самой чувствительной точке, и я вздрогнула всем телом. Но это было лишь началом. Он укусил клитор — не больно, но достаточно властно, чтобы по спине пробежала судорога, смешивая боль с пронзительным наслаждением. Я вскрикнула, и мои ноги инстинктивно сомкнулись на его голове, бедра дёрнулись, пытаясь бежать от этого слишком интенсивного ощущения. Но он был неумолим.
Его сильные руки разомкнули мои бёдра, прижав их к столешнице, лишая возможности двигаться. А его язык, его язык начал свою работу. Медленно, плавно, он провёл от самого низа, от дрожащего входа, до верхушки, томно и нежно, заставляя меня сходить с ума. А затем сменил тактику — быстрые, точные движения кончиком языка прямо по клитору, заставляя меня биться под ним, стонать, молить о пощаде, которая не придёт.
Он то покрывал всю область плоскими, влажными ласками, то фокусировался на одной точке, нажимая сильнее, заставляя моё тело выгибаться дугой. Я уже не могла лежать смирно — мои бёдра предательски дёргались навстречу каждому движению его рта, а пальцы впивались в его волосы, то притягивая, то пытаясь оттолкнуть. Воздух наполнился звуками — его тяжёлое дыхание, мои сдавленные стоны, влажный звук его языка, от которого горели щёки и кружилась голова.
Он вёл меня к краю, не спеша, растягивая каждый момент, доводя до исступления. И когда я уже была на грани, он снова укусил — на этот раз чуть сильнее, — и этого оказалось достаточно, чтобы всё внутри взорвалось каскадом спазмов. Я закричала, мои ноги снова сомкнулись на его голове, держа его в ловушке, пока волны оргазма перекатывались через меня, а он не останавливался, продлевая наслаждение до боли, до тех пор, пока я не рухнула на стол, полностью опустошённая, вся принадлежащая ему.
Он медленно приподнялся, отрываясь от меня. Его губы и подбородок блестели влагой в тусклом свете кабинета. Он провел тыльной стороной ладони по рту, грубо стирая следы, но не сводя с меня темного, полного животного удовлетворения взгляда.
Уголок его рта дрогнул, и на его обычно суровом лице расплылась та самая редкая улыбка с ямочками.
— Все-таки я был прав тогда, — его голос прозвучал низко и хрипло, проникая в самую глубь. — Ты вкусная, Льдинка. Сладкая.
Прежде чем я успела перевести дыхание или что-то ответить, его пальцы потянулись к пряжке ремня. Резкий звук расстегивающейся молнии разрезал воздух. Он стянул брюки и боксеры одним стремительным движением, освобождая свое напряженное, готовое к обладанию тело.
Он не стал ждать, не стал готовить меня снова. Одной рукой он резко раздвинул мои бедра шире, встал между ними и без предупреждения, одним мощным, уверенным толчком вошел в меня. Глубоко. До самого предела.
Из моего горла вырвался сдавленный, хриплый стон — смесь остаточного наслаждения, легкой боли и оглушительной полноты. Он заполнил собой все пространство, каждую частичку, снова заявив свои права не словами, а действием. Жестко. Безвозвратно.
Но затем в его глазах, затуманенных страстью, мелькнула тень осознания. Внезапная мысль, резкая и отрезвляющая. Его тело напряглось, и он замер на мгновение, будто наткнувшись на невидимую стену.
Его движения, еще секунду назад резкие и требовательные, стали медленнее. Глубже, но осторожнее. Он не вышел, но его толчки потеряли свою первоначальную дикую стремительность, сменившись натянутым, почти болезненным самообладанием.
— Черт, — хрипло выдохнул он себе под нос, больше самому себе, чем мне. Его лоб уперся в мое плечо, и я почувствовала, как напряжены мышцы его спины под моими ладонями.
Он все еще двигался внутри меня, но теперь это было не буйное завоевание, а нечто другое — обряд, утверждение связи, но с оглядкой на хрупкую жизнь, что теперь была частью нас обоих. Каждое его движение было наполнено сдерживаемой силой, обещанием той ярости, что тлела под поверхностью, но была обуздана железной волей.
Его дыхание стало прерывистым, горячим на моей коже. В его медленных, глубоких толчках была вся его сущность — ярость, подчиненная ответственности, желание, сдержанное заботой. Это было даже интенсивнее, чем прежде — эта борьба с самим собой, эта демонстрация силы, которую он направлял не на разрушение, а на защиту. На защиту того, что теперь принадлежало ему безраздельно.
Его ритм, сдержанный и глубокий, начал сбиваться. Мускулы на его спине под моими ладонями напряглись до предела, словно стальные канаты. Глухой стон вырвался из его груди, и он погрузился в меня в последний раз, замирая всем телом, передавая мне всю силу. Волны его наслаждения выбили из меня ответ — тихий, сдавленный крик, и моё тело сжалось вокруг него в финальном, истощающем спазме.
Он оставался внутри меня ещё несколько мгновений, его тяжелое дыхание горячим паром обжигало мою шею. Затем он медленно поднялся, его взгляд был мутным, но уже проясняющимся.
— Теперь ты точно моя, — произнёс он хрипло, но с непоколебимой уверенностью, выводя меня из последних судорог наслаждения. — Мы закрепили твою клятву. Сексом, Льдинка. Кровью и плотью.
Он вышел из меня, и по моей коже пробежала легкая дрожь. Затем его ладонь шлёпнула меня по бедру — не больно, но властно, по-хозяйски, заставляя вздрогнуть.
— А теперь быстро есть, — его тон не допускал возражений, возвращая нас в реальность, где его приказы — закон.
Я, всё ещё дрожа и чувствуя его на коже, послушно сползла со стола и начала одеваться, пока он, не скрываясь, поправлял свою одежду, его взгляд время от времени тяжёлыми гирями ложился на меня, следя за каждым движением.
Он помог мне натянуть штаны, его пальцы ненадолго задержались на моей талии, поправляя ткань. Потом его рука обвила меня, притягивая к себе, и его губы коснулись моего лба в неожиданно нежном, почти отеческом поцелуе. Ладонь его легла на мою голову, большая и тяжелая, поглаживая волосы с непривычной бережностью.
— Моя, — прошептал он, и в его голосе было что-то новое — не просто утверждение, а какое-то глубинное, первобытное признание. Оно звучало тише, но от этого только весомее, еще более собственнически, будто это слово было высечено где-то глубоко внутри него и только сейчас обрело звук.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и мы вышли из кабинета. Его рука не отпускала мою талию, ведя меня через холл, и каждый его шаг отдавался во мне эхом.
На кухне он без лишних слов взял мою тарелку с нетронутой едой и одним точным движением отправил её в раковину. Никакого раздражения, только холодная, методичная решимость. Он открыл холодильник, достал другую порцию — свежую, еще пахнущую зеленью, — разогрел в микроволновке и поставил передо мной на стол. Всё это — молча, с сосредоточенной эффективностью.
Я села, чувствуя, как его взгляд прикован ко мне. Он не просто смотрел — он будто просвечивал меня насквозь. Этот взгляд стал другим — более интенсивным, более... осознанным. В нем читалось не просто желание или привычная властность. В нем была какая-то новая, обжигающая ясность. Он видел не просто меня. Он видел свою женщину. Мать своего ребенка. Свою Скалли.
Под этим взглядом по моей коже бежали мурашки — смесь страха, странного благоговения и пробудившегося глубокого инстинкта, который безошибочно узнавал в нем своего добытчика, своего защитника, своего хозяина. Я взяла вилку дрожащей рукой, пытаясь есть под прицелом этих глаз, которые теперь, казалось, видели самую мою суть.
Когда я подняла взгляд, то встретила его голубые глаза. Они стали пронзительно-ледяными, почти неестественно яркими, и в их глубине плясали алые прожилки — кровь прилила к белкам, делая взгляд диким, налитым странной яростью. Сердце упало, а в животе похолодело. Инстинкт кричал громче разума: опасность.
Я резко вскочила из-за стола, откинув вилку. Она с лязгом ударилась о тарелку.
Его взгляд стал ещё пристальнее, тяжелее. В нём читалось нечто первобытное, неконтролируемое — будто в нём проснулся не он, а кто-то другой. Кто-то, для кого клятва, только что данная, была не просто словами, а спусковым крючком.
В голове пронеслись, как вспышка, слова Шона, сказанные тогда с непривычной серьёзностью: «Всё изменится, когда ты вступишь в семью».
По коже побежали мурашки, волосы на затылке буквально встали дыбом. Это было не просто предчувствие — это было знание, выжженное в подкорке, доставшееся в наследство от всех тех, кого преследовали хищники.
Я не думала. Я рванула с места, выбежала из кухни, чувствуя его горящий взгляд у себя в спине. Ноги несли сами, сердце колотилось где-то в горле. Я не знала, почему он так смотрел, почему от него вдруг повеяло такой безумной, животной угрозой. Но я знала, что должна бежать. Потому что теперь я была его — полностью, безоговорочно. И его право на меня, похоже, включало не только защиту, но и нечто гораздо более тёмное, что только сейчас вырвалось на свободу.
Я влетела в свою комнату, сердце колотилось так, будто рвалось наружу. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и я, не дыша, повернула ключ в замке.
Но этого было мало. Ощущение опасности, дикое и первобытное, гнало меня дальше. Я бросилась к тяжелому дубовому комоду и, собрав все силы, с трудом сдвинула его с места. Ноги подкашивались, в ушах стоял звон. Я подтащила громоздкую мебель к двери, перекрывая вход. Дерево скрежетнуло по полу, и я отшатнулась, наконец выдыхая.
Я медленно сползла на край кровати. Колени подкашивались, руки дрожали. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но холодный ужас сидел глубоко внутри.
И снова перед глазами встал его взгляд. Не тот, что был всегда — жесткий, властный, но знакомый. А тот, новый, безумный. Голубые глаза, налитые кровью, пронзительные, будто видящие меня насквозь, видящие что-то, чего не видела я сама. В них читалась не просто ярость, а нечто древнее, хищное, неконтролируемое.
По коже снова побежали мурашки, и я сглотнула комок в горле. Что-то сломалось в нем в тот момент, когда клятва была произнесена. Что-то проснулось. И теперь я, запертая в своей же комнате, боялась не чего-то извне. Я боялась его. Своего Энтони.
Стук в дверь. Негромкий, но чёткий, будто вбиваемый гвоздь. Я замерла, превратившись в ледяную статую. Сердце пропустило удар, затаилось, а затем в груди взорвалась немая паника, кричащая: «Опасность! Беги! Спасайся!»
— Льдинка... — его голос прозвучал за дверью. Шёпот. Но не мягкий, а сиплый, сдавленный, будто сквозь стиснутые зубы. Чужой. Совсем чужой. — Открой дверь.
Дерево слегка затрещало под напором его плеча. Не попытка выбить, а просто — давление. Осознание того, что он там. Что он не уйдёт.
— Нет! — мой собственный голос сорвался с губ, тонкий и дрожащий, полный неподдельного ужаса. — Стой! Ты сейчас не в себе. Отойди от двери, Энтони.
Я отползла по кровати, прижимаясь к изголовью, вжавшись в стену. Взгляд прилип к запертой двери, к тому месту, где был его голос. Каждый мускул был напряжён, готовый к бегству, но бежать было некуда. Только ловушка и тихий, безумный голос за дверью.
Затем — удар. Не стук, а именно удар, от которого дверь вздрогнула всем полотном. Дерево треснуло с тоскливым скрипом.
— Дверь. Открой, — прорычал он из-за двери. Голос был низким, густым, почти звериным.
Я сжалась в комок, затаив дыхание, не в силах вымолвить ни слова. Звуки на мгновение прекратились, и в тишине звенело напряжение. Потом — еще один удар, резкий и мощный. Ногой.
— Уходи, Энтони, — выдохнула я так тихо, что сама еле услышала, но он уловил.
— Льдинка, пожалуйста, открой эту ебаную дверь! — его крик сорвался в почти животном рыке, и последовал новый удар, от которого замок содрогнулся.
— Ты не в себе!
Удар. Еще удар. Я вжалась в стену, зажимая ладонями уши, пытаясь заглушить этот кошмарный грохот. Но он не останавливался. Дерево трещало и стонало под его напором.
И вдруг — другой голос. Четкий, спокойный, режущий истерию Энтони.
— Босс? — это был Лиам.
— Не сейчас, — проворчал Энтони, не прерывая своего разрушительного ритма. — Уйди, Лиам.
Но удары стали только яростнее, отчаяннее. С каждым новым пинком я видела, как дверь прогибается, как щель вокруг замка становится шире. Сердце колотилось в горле, слезы текли по лицу сами собой.
И вдруг — тишина. Гробовая, давящая. Дыхание застряло в груди.
— Открой дверь, — его голос прозвучал сдавленно, сипло, будто его горло было сжато тисками. Это был уже не его голос.
— Нет, — вырвалось у меня резко, отчаянно.
И это слово, кажется, сорвало последний предохранитель.
Его крик, полный чистой, неконтролируемой ярости, оглушил тишину. Последовал сокрушительный удар, и дверь с грохотом распахнулась внутрь, сметая на своем пути комод, который с грохотом рухнул на пол. Я завизжала и отпрянула в самый угол комнаты, прижимаясь к стене.
— Нет! Не подходи! — мой голос сорвался на истеричный вопль, слезы текли ручьями.
Энтони возник в проеме, его силуэт заливал свет из коридора. Он вошел, его глаза, дикие и налитые кровью, мгновенно просканировали комнату и пригвоздили меня к месту. Все мое тело затряслось в судорожной дрожи, а разум кричал одно: «Беги! Спасайся!»
Он двинулся ко мне — не шагом, а каким-то плавным, хищным скольжением. Я выставила перед собой дрожащие руки, словно могла отгородиться от него ими.
— Нет! — всхлипнула я, отчаянно тряся головой.
Он был уже рядом. Его рука протянулась, но не для удара. Его пальцы, обжигающе горячие, коснулись моей щеки, смазывая слезы.
— Ты всё, что я хочу, — прошептал он, и в его сдавленном, хриплом голосе вдруг прорвалась невыносимая, жуткая боль. — Ты всё, что у меня есть, Льдинка.
В этих словах не было угрозы. Была безумная, всепоглощающая одержимость, от которой кровь стыла в жилах. Он смотрел на меня так, будто я была его единственным якорем в бушующем море его безумия, и он готов был разорвать меня на части, лишь бы не отпускать.