27. Яд и искупление.
Всю дорогу Энтони не выпускал меня из рук. Его хватка была парадоксальной: то почти болезненной, словно он боялся, что я рассыплюсь в прах или испарюсь, едва он ослабит хватку; то неожиданно нежной, когда его большой палец бессознательно проводил по моей мокрой коже, будто стирая капли воды и подтверждая реальность моего существования.
Но больше всего меня беспокоил его взгляд. Он не просто смотрел. Он впивался в меня. Голубые глаза в полумраке салона выжигали на мне метку. В них не было прежней ярости или привычной насмешки. Была какая-то новая, незнакомая интенсивность, смесь шока, остаточного адреналина и чего-то такого глубокого и невыразимого, что заставляло меня внутренне сжиматься.
Молчание становилось густым, давящим. Оно звенело в ушах громче, чем шум мотора. Я выдержала это несколько минут, но в конце концов не выдержала. Его взгляд физически ощущался на коже.
— Чего ты смотришь? — прошептала я, чуть нахмурившись. Мой голос прозвучал сипло и неуверенно, срываясь на фальцет.
Он не ответил сразу. Вместо этого он медленно, словно в замедленной съемке, наклонился еще ближе. Его лицо оказалось так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждую крошечную каплю воды, застрявшую в его темных волосах, почувствовать на своей коже его прерывистое, все еще учащенное дыхание. Он смотрел мне прямо в глаза, будто пытался заглянуть за них, в самую душу, прочитать каждую мысль, каждую тень, оставшуюся после моста и ледяной воды.
В его взгляде был немой вопрос. Не «зачем?» и не «почему?». Скорее — «кто ты?» и «что мы теперь будем делать?».
Затем, так же медленно, он отстранился. И улыбнулся. Это была не та его привычная язвительная, кривая усмешка, полная превосходства и цинизма. Это была странная, тихая, почти что изумленная улыбка человека, который только что чудом избежал гибели и внезапно осознал всю хрупкость и ценность того, что он едва не потерял. В уголках его глаз легли лучики морщинок, которых я раньше не замечала.
Я уставилась на него, совершенно не понимая. Мое собственное лицо оставалось застывшей маской недоумения и настороженности. Мои нервы были оголены, а разум, еще несколько минут назад смирившийся со смертью, отказывался обрабатывать такие простые и такие сложные вещи, как эта улыбка.
Он видел мой взгляд, мое замешательство. Его улыбка не исчезла, а лишь стала чуть более осознанной, чуть более его. Он покачал головой, но не с упреком, а с каким-то смиренным, усталым удивлением.
— Ничего, Льдинка, — наконец произнес он, и его голос был низким и хриплым, но без единой нотки гнева. — Просто смотрю. И запоминаю.
— Запоминаешь что? — выдохнула я, всё ещё не в силах разгадать выражение его лица.
Он задержал взгляд на моих глазах, потом медленно, почти с благоговением, провёл кончиками пальцев по моей щеке, смахивая несуществующую соринку или просто ощущая реальность меня под своей кожей.
— Этот момент, — его голос прозвучал тихо и с непривычной, обнажённой искренностью. — Твои глаза, в которых больше нет той пустоты с моста. Тот факт, что ты дышишь, и твоё дыхание сейчас совпадает с моим. Что ты здесь. Со мной. Живая.
Он сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым и бесконечно серьёзным.
— Я запоминаю, как выглядит дарованный шанс. Тот, который я, чёрт возьми, почти упустил. Чтобы никогда его больше не забывать.
Я замолчала, чувствуя, как под одеялом холодеют кончики пальцев. Его тихая откровенность была новой и потому ещё более пугающей. Я нашла в себе силы задать вопрос, который жёг меня изнутри всё это время.
— Ты же всё ещё не можешь полностью принять ребёнка, верно? — прошептала я, глядя куда-то. — Ты боишься, что будешь таким, как твой отец.
Его пальцы под моим подбородком мягко, но настойчиво заставили меня поднять голову, чтобы встретиться с его взглядом. В его глазах не было ни отрицания, ни гнева. Лишь та же усталая, выстраданная ясность.
— Боюсь, — признался он без тени колебаний. Его голос был низким и ровным. — Каждый день. Каждую секунду. Это не то, что можно просто выключить.
Он глубоко вздохнул, и его взгляд стал пристальным, почти гипнотическим.
— Но я принял решение. И это значит куда больше, чем любое мимолётное чувство. Страх — это просто шум. Фон. Принятие — это действие. Это то, что я делаю, а не то, что я чувствую.
Его рука опустилась с моего подбородка и легла поверх одеяла, точно на то место, где была его плоть и кровь. Я закусила губу, пытаясь побороть слёзы.
— Я буду делать всё, что должен. Не как мой отец. Не как кто-то другой. А как я. Со всеми моими демонами, со всей моей яростью. Но я направлю её не на вас, а ради вас. Это моя война, Льдинка. Мне не нужно не бояться. Мне нужно просто не дать этому страху победить.
Я сглотнула комок в горле, заставив слезы отступить. Мир за окном наконец замер — знакомые чугунные ворота, мрачные стены особняка, выстроившиеся в безупречную линию черные машины. Наша тоже плавно остановилась.
Двери открылись почти синхронно. Из машин высыпала дюжина людей — Шон, Лиам, другие бойцы. Они замерли в почтительном, но напряженном ожидании, взгляды прилипшие к нам, но ни один не осмеливался поднять глаза выше подбородка после той сцены на мосту.
Энтони вышел первым. Вид был сюрреалистичный: повелитель преступного мира Нью-Йорка, стоящий босиком на гравии своего владения в одних мокрых трусах, с телом, покрытым мурашками от холода и старыми шрамами, в смеси с татуировками. Но в его осанке не было и тени стеснения. Он был здесь абсолютным хозяином, даже в таком виде. Он обернулся, протянул руку мне.
Я вышла, кутаясь в грубое шерстяное одеяло, которое казалось единственным якорем в этом безумии. Босые ноги утонули в холодном гравии. Волосы ледяными сосульками хлестали по щекам. Мы должны были выглядеть как беженцы с тонущего корабля, но он вёл себя так, будто мы шли на коронацию.
Не выпуская моей руки, он повёл меня к особняку. Его люди образовали живой коридор, застыв по стойке «смирно». Тишину нарушал лишь хруст гравия под нашими ногами и далёкий вой сирены.
Мы переступили порог особняка. Тёплый, спёртый воздух, пахнущий старым деревом, воском и властью, обжёг лёгкие после уличного холода.
И тут же движение в холле замерло. На лестнице, у подножия, стояла Шарлотта.
Её рыжие волосы были взлохмачены, словно она только что вскочила с постели или провела пальцами в отчаянии. Лицо было бледным, без единой капли косметики, что делало её хрупкой и не по-детски уставшей. На ней был всего лишь длинный шёлковый халат, который она судорожно подтянула на груди.
Её глаза, широко раскрытые, метались от Энтони в его минималистичном и вызывающем виде ко мне, закутанной в одеяло, с мокрыми волосами и, должно быть, диким взглядом. Она увидела его окровавленные костяшки, мои босые грязные ноги, общую картину абсолютного хаоса и потрясения.
Её взгляд застыл на нас. Было лишь ошеломлённое, животное недоумение и тихий, леденящий душу ужас. Она выглядела так, будто видела призраков. Или самых настоящих монстров.
Она не произнесла ни слова. Просто стояла, вцепившись в перила, её пальцы побелели от напряжения. Казалось, она даже не дышала.
Энтони не удостоил её взглядом. Он лишь на мгновение остановился, его взгляд скользнул по ней, холодный и безразличный, как к предмету мебели, и он провёл меня дальше, вглубь холла, оставив Шарлотту застывшей в её немом, испуганном вопросе у лестницы.
— Что ты ей скажешь насчёт Сильвио? — прошептала я, едва слышно, едва шевеля губами. Холодный мрамор пола обжигал босые ноги. — Надо ведь сказать, что это я убила её отца.
Мы пересекли порог кухни. Свет был ярким, слепящим после сумрака холла. Энтони остановился, повернулся ко мне. Его лицо было маской абсолютного, ледяного спокойствия. В его глазах не было ни сомнений, ни колебаний. Только непоколебимая, высеченная из гранита уверенность.
— Скажу, что убил я, — его голос прозвучал тихо, но с той самой стальной твердостью, что рубит любые возражения на корню. Он не повышал тон. В этих простых словах был приговор, не подлежащий обжалованию.
Он сделал шаг ко мне, и его взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым.
— Моя вина. Мой гнев. Мой приказ. Моя пуля. Ты ничего не знала. Ты ничего не видела. Ты вообще не была там. Понятно?
Он говорил не предлагая, а констатируя. Переписывая историю одним единственным, безраздельным властным решением. Он брал на себя не только вину, но и сам факт, стирая мое присутствие в подвале, как стирают ошибку с чистого листа. Это была не просьба. Это был новый, непреложный закон.
Я молча кивнула, опустив взгляд. Он взял на себя не просто убийство — он взял на себя мое прошлое, мой грех, мое помутнение. Он стал стеной между мной и последствиями.
Кутаясь в грубую ткань одеяла, я пошла к кофемашине. Движения были автоматическими, механическими: щелчок, гул, горький аромат свежего кофе. Себе я заварила чай, пакетик, без особых церемоний.
Мы сели за стол. Молчание повисло между нами густым, напряженным клубком. Оно звенело в ушах громче любого разговора. Мы пили горячее, пытаясь согреть лед внутри, но холод был не снаружи.
Энтони допил свой кофе одним долгим глотком и поставил кружку на стол с тихим, но четким стуком. Он поднял на меня взгляд — тяжелый, неотрывный. Я встретила его, не в силах отвести глаза.
Не говоря ни слова, он поднялся из-за стола. Его шаги по каменному полу были беззвучными. Он подошел вплотную, его тень накрыла меня целиком. Я не сопротивлялась, когда его руки — твердые, уверенные — подхватили меня и подняли на руки.
Он понес меня из кухни, через холл. Я прижалась головой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца.
Он вошел в мою комнату, пронес через нее и толкнул ногой дверь ванной. Только тут он, наконец, опустил меня на пол. Его пальцы разжали одеяло, и оно с тихим шуршанием упало к нашим ногам, оставив меня стоять в мокром, холодном белье перед ним.
Я стояла, ощущая каждый мускул своего тела, каждую каплю высохшей речной воды на коже, каждый взгляд его, тяжёлый и изучающий.
— Ты вся дрожишь, — прошептал он, и его голос был низким, лишённым привычной команды. В нём слышалась какая-то новая, грубая нежность.
Его пальцы нашли застёжку моего бюстгальтера. Он не торопился, но и не медлил. Он стянул с меня мокрый бюстгальтер, затем наклонился и помог стянуть промокшие, холодные трусы. Они бесшумно упали на пол в общую кучу мокрой ткани.
Затем его руки перешли к себе. Он скинул мокрые боксеры одним резким движением и отшвырнул их в угол. Мы стояли друг перед другом голые, но не в страсти.
Он развернулся, повернул рычаг душа. Раздался шипящий звук, и из лейки хлынули мощные струи воды. Он провёл рукой под потоком, проверяя температуру, и слегка отрегулировал её.
Затем его рука обвила мою талию и мягко, но неуклонно повлекла меня под поток.
Горячая вода обожгла кожу ледяными иглами контраста. Я вздрогнула, и моё тело выгнулось непроизвольно. Он притянул меня ближе, встал спиной к потоку, приняв основной удар на себя, заслонив меня своим телом. Вода струилась с его плеч, стекала по напряжённым мышцам спины, заливала нас обоих.
Он стоял, держа меня в объятиях, пока дрожь постепенно не стала утихать, сменяясь теплом, проникающим глубоко внутрь, в самые закоченевшие от страха и холода уголки души. Мы не целовались. Мы просто стояли под водой, две спасшиеся души.
— Что-то я спать хочу, — прошептал он, и его голос был густым, замедленным. Он оперся лбом о мокрую плитку стены рядом со мной, глаза закрылись. Его веки казались неподъёмными. — Глаза... не открываются.
Теплая вода продолжала течь по его спине, но его мощное тело постепенно обмякло, расслабляясь против его воли. Адреналин окончательно отступил, и навалилась свинцовая усталость.
И тут меня осенило. Вспышка чистейшего, леденящего ужаса, за которой последовала волна абсолютного, сюрреалистичного абсурда.
Я, блять, же порошок снотворного запихала в кофемашину. Для Сильвио. Там ведь ещё оставалось. И он выпил целую кружку.
От этой чудовищной, нелепой цепи событий у меня вырвался смешок. Затем ещё один. И вот я уже не могла остановиться, тихо покачиваясь под струями воды, давясь смехом, в котором слышались истерика и облегчение. Слёзы смешивались с водой из душа.
Энтони с трудом приоткрыл один глаз, сонно и недоумённо уставившись на меня. Его взгляд был мутным, пойманным где-то на грани сознания.
— Чего? — он пробурчал, и слово вышло спутанным, едва внятным.
Я, всё ещё давясь смехом, вытерла ладонью глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.
— Энтони, — я начала, снова фыркая. — Дело в том, что в кофе-машине было снотворное. Там ещё осталось. Ты выпил добрую дозу.
Я наблюдала, как эта информация с трудом пробивается сквозь пелену накрывающей его дремы. Он медленно моргнул, потом ещё раз. Его мозг, обычно работавший со скоростью сверхзвукового истребителя, теперь с трудом складывал два и два.
На его лице появилось невыразимое выражение — смесь полнейшего недоумения, глубочайшей усталости и какого-то раздражения, на которое у него просто не осталось сил. Он выглядел как гигантский, разъяренный, но смертельно уставший медведь, которого только что оглушили транквилизатором.
— Ты... — он попытался что-то сказать, обвинить, но его речь расплылась. Его тело окончательно обвисло, и он начал медленно и неуклонно сползать по мокрой стене. — В кофе... блять... Льдинка...
И прежде чем он рухнул на пол ванной, я успела подхватить его под тяжелеющие плечи, постаравшись смягчить падение. Он был бесконечно тяжелым, полностью отключившимся. Его голова упала мне на плечо, дыхание стало глубоким и ровным.
Я сидела на мокром кафельном полу в потоке теплой воды, обнимая спящего босса мафии, и тихо смеялась, пока смех не перешел в рыдания, а потом снова в смех.
И тогда меня окончательно прорвало.
Всё — напряжение последних недель, ужас моста, ледяная пустота, ярость в подвале, облегчение спасения, абсурд этой секунды — всё это нахлынуло единым, сокрушительным валом.
Я не просто заплакала. Я разревелась, как ребёнок, вцепившись пальцами в его мокрые волосы, прижимая его тяжёлую, бессознательную голову к своей груди. Всё моё тело тряслось от рыданий, которые вырывались наружу с таким воплем, что, казалось, вот-вот разорвут меня изнутри.
Вода из душа продолжала литься на нас, смешиваясь с горячими, солёными слезами на моём лице. Я зарылась лицом в его мокрую шею, вдыхая знакомый запах его кожи, дорогого мыла и теперь ещё — этой химии, которая вырубила самого опасного человека на Восточном побережье.
А потом я начала смеяться. Сквозь рыдания, сквозь удушающие всхлипы прорывался дикий, истерический хохот. Я целовала его мокрый висок, его сомкнутые веки, уголки его губ, которые сейчас были мягкими и беззащитными.
— Идиот, — выдохнула я сквозь смех и слёзы. — Самый главный идиот.
Но это был не смех радости. Это был нервный, истошный. Смех над чудовищной нелепостью бытия. Над тем, что наш роман — это кровавая сказка, где принц усыпляет дракона, а потом выпивает отравленный кофе и засыпает сам. Над тем, что я, чуть не спрыгнув с моста, теперь сижу в луже и плачу над телом своего уснувшего монстра.
Я чувствовала... Всё и сразу. Безумную, всепоглощающую нежность к этому спящему великану, который только что переписал для меня законы мироздания и взял на себя мое убийство.
Глубокую, животную благодарность за то, что он не дал мне упасть. За то, что прыгнул вслед. За то, что его первым инстинктом было прикрыть меня своим телом.
Всесокрушающий ужас от осознания того, что я сделала. От крови на моих руках. От того, что наша жизнь — это не красивая картинка, а хаос, боль и абсурд. Щемящую жалость к нам обоим. К двум сломанным, искалеченным существам, которые не знают, как любить иначе, как через боль, разрушение и яд.
И дикий, неконтролируемый абсурд происходящего. Это было так чудовищно нелепо, что мозг отказывался это воспринимать, оставляя только смех как форму защиты.
Я сидела на полу, обняв его, и плакала, и смеялась, и целовала его в лицо, пока вода не стала прохладной, а мои силы не иссякли окончательно. Я смотрела на его лицо, смягчённое сном, и понимала, что это — моя судьба. Моя наказание и моё спасение. Мой монстр, уснувший на моих коленях после чашки кофе с моим же снотворным.
Я отпустила его, позволив его голове аккуратно лечь на мокрый кафель. Быстро встала и выключила воду. Внезапная тишина оглушила. Я промокнула себя полотенцем на автомате, натянула первое, что попалось под руку — чистые шорты и футболку.
Память подсказала план. Я босиком, по мокрым следам, выскочила из комнаты и рванула через коридор в его спальню. Комната, когда-то показавшаяся мне стерильным бункером, теперь выглядела просто строгой и пустынной. Я распахнула шкаф, выдернула первые попавшиеся черные боксеры и помчалась обратно.
Натягивать мокрые боксеры на его бесчувственное, тяжелое тело было «ещё то удовольствие». Я пыхтела, перекатывала его с боку на бок, пытаясь не поцарапать его кожу ногтями. В итоге он остался лежать на полу ванной в одних боксерах, могучий и беспомощный, с лицом, разглаженным сном.
Оставив его так, я выскользнула из комнаты и пустилась на поиски помощи. Шон, Лиам, да кто угодно.
Я нашла их на кухне. Картина была сюрреалистично мирной: Шон, присев на корточки, насыпал в миску корм мрачному доберману Графу, который смотрел на это действо с нетерпением. Лиам, развалившись на стуле, с аппетитом уплетал те самые фрукты, которые привез лично для меня. Аромат кофе все еще витал в воздухе.
Они оба подняли на меня взгляд одновременно. Я, должно быть, представляла собой жалкое зрелище: заплаканное лицо, мокрые, взъерошенные волосы. Я попыталась улыбнуться, но это вышло криво и нервно.
— Вы можете там Энтони поднять? — прошептала я, сдерживая новый приступ истерического смеха, который подкатывал к горлу.
Лиам медленно пережевал кусок манго, его темная бровь поползла вверх. Он отставил тарелку и поднялся со стула.
— Ты уже и босса убила? — проговорил он с невозмутимым видом, но в глазах мелькнул острый интерес.
— Ну если снотворное в кофе считается убийством, — выдохнула я, уже почти не сдерживая смех. Слезы снова навернулись на глаза от всей нелепости.
Наступила секундная пауза. И вот.
— Стоп, что? — Шон резко выпрямился, опрокинув пакет с кормом. Граф фыркнул и отошёл в сторону. Лицо Шона вытянулось в комической маске чистого, неподдельного ужаса. — Там было снотворное? Загадка Скалли, я выпил уже две кружки... Блять!
Он схватился за голову и медленно, очень медленно и театрально, начал сползать по кухонному шкафу на пол, закатывая глаза.
— О нет... Чувствую... Силу гравитации... Она зовет меня... — простонал он, уже сидя на полу и бессильно запрокидывая голову.
Лиам фыркнул, глядя на его представление, а затем перевел этот же тяжелый, невеселый взгляд на меня.
— Ведро со льдом, — безразлично констатировал он. — Ему. И тебе. И, видимо, вот этому придурку тоже, — он кивнул на корчащегося в «агонии» Шона. — Ведро.
— Не нужно ведра! — воскликнул Шон, мгновенно «приходя в себя». Он вскочил на ноги, отряхнулся, и вся его театральная слабость куда-то испарилась, сменившись деловой энергичностью. — Пошли уже поднимем Энтони.
Лиам лишь молча кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалась легкая обеспокоенность. Я повела их по коридору обратно в свою комнату, чувствуя себя немного виноватой за этот цирк.
Мы вошли. Дверь в ванную была распахнута, оттуда тянуло паром и влагой. Шон свистнул, увидев могучее тело Энтони, распластанное на кафельном полу в одних боксерах.
— Ну ты и влипла, Загадка Скалли, — прошептал он, но в его тоне было больше восхищения, чем укора.
Лиам без лишних слов переступил порог ванной, оценивающе окинул взглядом ситуацию. Он встал у плеч Энтони, жестом указав Шону занять позицию у ног.
— Бережнее, — тихо сказала я, заламывая руки в дверном проеме. — Он же спит.
— Он в отрубе, — поправил меня Лиам сухо. — На три счета. Раз, два...
На «три» они синхронно напряглись. Мышцы на их спинах выступили буграми под тканями рубашек. Энтони был тяжелым, мертвенно-неподвижным грузом. Они с трудом, кряхтя, приподняли его с мокрого пола.
— Тащи на кровать, — сдавленно просипел Шон, пятясь к выходу из ванной.
Они вынесли его, как на носилках, и аккуратно, с усилием уложили на мою постель. Матрас прогнулся под его весом. Голова Энтони бессильно упала на подушку, он глухо, по-медвежьи, хмыкнул во сне, но не проснулся.
Шон выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной ладони и посмеявшись сказал:
— Виолетта, вот нельзя тебя оставлять одну. Совершенно нельзя. Теперь ты не Загадка Скалли, а Бестия.
Лиам молча кивнул, его взгляд скользнул с неподвижной фигуры Энтони на меня, полный немого вопроса и упрека, но он ничего не сказал. Они вышли, оставив меня наедине со спящим Энтони, виной всей этой нелепой, опасной и до безумия трогательной ситуации.
Я прилегла на бок, лицом к нему, подтянув колени к груди. Он дышал глубоко и ровно, и этот звук был самым успокаивающим, что я слышала за последние сутки.
Я придвинулась ближе, стараясь не потревожить матрас. Осторожно, кончиками пальцев, провела по его скуле, ощущая под кожей твердую кость. Потом положила ладонь ему на грудь. Под моей рукой медленно и мощно поднималась и опускалась его грудная клетка.
Я прижалась лбом к его плечу. И закрыла глаза. Дрожь, что не отпускала меня с моста, наконец начала утихать, сменяясь тяжелым, почти осязаемым спокойствием. Впервые за долгое время я чувствовала себя в безопасности. Не потому, что нас охраняли стены и люди, а потому, что он был здесь. И пусть он спал, пусть был без сознания — его одно присутствие было щитом.
Я обвила рукой его талию и прижалась еще ближе, позволяя ритму его дыхания укачать себя.
— Я люблю тебя, — прошептала я в пустоту, зная, что он не услышит, но всё равно.