26. На краю.
Я приехала на мост и припарковалась к обочине, а затем открыла багажник и вышла из машины. Я подошла и стала смотреть, чем можно себя связать. Моя одежда в крови, а точнее, моё платье, которое я зачем-то надела. Плевать.
Волосы мешались, я их хочу сейчас обстричь. Некоторые машины затормаживали, чтобы посмотреть на меня, а затем с шоком просто уезжали. Кажется, что даже кто-то вызывает полицию. Мне плевать. Сегодня я умру.
От лица Энтони.
Рано утром, до убийства Сильвио.
Я прилетел обратно в Нью-Йорк сегодня рано утром. Самолёт приземлился в пятом часу, и город только начинал просыпаться, лениво и нехотя, заливая серые улицы грязноватым предрассветным светом. Я сел в машину, и охранник за рулём молча кивнул, ожидая указаний.
— В пентхаус, — бросил я, откидываясь на кожаном сиденье.
Машина тронулась, и я уставился в окно, но не видел ни небоскрёбов, ни улиц. Перед глазами стояло её лицо. Бледное, с огромными глазами, в которых читался животный ужас. И эти её слова. Всего одно слово. «Беременна».
Оно висит в воздухе уже две недели, сочась ядом. Со дня моего отъезда.
Я не могу вернуться в особняк. Я не могу, потому что блять. Льдинка беременна. Беременна от такого, как я.
Машина резко затормозила перед светофором, и я чуть не ударился лбом о стекло. Кажется, я даже не дышал все эти полчаса пути.
Пентхаус встретил меня ледяной, вымершей тишиной. Здесь пахло деньгами, дорогой пылью и стерильностью. Ничего живого. Ничего настоящего. Именно таким должно быть моё пространство. Таким оно и было до неё.
Я скинул пальто на мраморный пол и прошёл к бару. Рука сама потянулась к виски, но замерла в сантиметре от бутылки. В горле встал комок. Я с силой ударил кулаком по стойке, отчего хрустальные бокалы звеняще встрепенулись.
Такому, как я, нельзя создавать семью. Нельзя иметь детей. Это не право, это — приговор. Это закон выживания. Я — машина, отлаженный механизм для контроля, власти и уничтожения. Я создаю хаос и привожу в порядок чужие войны. Я принимаю решения, от которых люди исчезают. Навсегда.
А что я могу дать ребёнку? Какие уроки? Как целиться? Как вычислять слабости противника? Как хладнокровно принять решение о «чистке»? Его мать... Льдинку я привёл в этот ад сам. Сломал её, переплавил в оружие. И теперь это оружие носит во чреве моё подобие. Моего наследника.
Наследника чего? Империи страха? Долгов? Крови, которой хватит, чтобы заполнить все бассейны в этом проклятом городе?
Я представил её. Хрупкую. С едва заметным ещё животиком. С теми самыми глазами, которые смотрят на меня не с вызовом, не с ненавистью, а с надеждой? С вопросом? И этот взгляд прожигает меня насквозь больнее, чем любая пуля.
Она должна ненавидеть меня. Бояться. Бежать. А она осталась там. В особняке, который теперь оказался для неё гигантской клеткой. И ждёт. Ждёт, что я вернусь и... что? Обниму? Прижму к себе? Положил руку на её живот и улыбнусь, как долбаеб из дешёвой мелодрамы?
Я сдавил виски пальцами, пытаясь выдавить из себя хоть одну нормальную, человеческую эмоцию. Не вышло. Внутри — только сталь, лёд и всепоглощающая, первобытная ярость. Не на неё. На себя. На этот мир. На нелепую, чудовищную шутку судьбы.
Отец. Я — отец.
Это слово звучало в моей голове как приговор, как насмешка. Самый безжалостный приговор из всех возможных.
Я не могу вернуться. Потому что если я увижу её сейчас — я сломаюсь. Или сломаю её окончательно. Моё прикосновение отравит всё. Моё присутствие принесёт только боль. Я — проклятие, а не благословение.
Я подошёл к панорамному окну, смотря на просыпающийся город у своих ног. Моё королевство. Моя тюрьма.
Она там. Одна. Наедине с этим. Со всем этим ужасом и неопределённостью. И самое страшное — она, наверное, думает, что я её бросил. Что она мне не нужна.
А я просто не знаю, как подойти к ней, не запачкав кровью.
Она хочет, чтобы я изменился. Она в это верит, смотрит на меня этими глазами, в которых я читаю надежду на какого-то другого, несуществующего человека. На доброго. На нормального. Но я — грёбаный монстр, которого она почему-то любит. И я не поменяюсь! Я не могу дать ей то, о чём она просит. Это всё — не про меня.
Я не ввожу её в семью не потому, что стыжусь. А потому что это изменит всё. Сейчас у неё есть призрачный шанс. Ложка воображаемой свободы. Она гостья, временное явление. Она может исчезнуть. Сбежать. Испариться, если я стану для неё невыносим. Это её единственная защита от меня.
Но если она произнесёт клятву, если набьёт татуировку, если наденет на палец наше кольцо... Всё. Она станет собственностью. Семьи. Моей. Она будет обязана мне до гроба. Не сможет уйти. Не сможет даже вздохнуть без моего разрешения. Я возьму над ней абсолютную, тотальную власть. И это убьёт её. Потому что я не выдержу.
Я сойду с ума. Я потеряю последние остатки контроля, потому что она станет по-настоящему моей. Не временной, а частью моего кода, моей плотью. Я стану одержим ею. Я буду требовать, чтобы каждое её дыхание принадлежало только мне. Каждая мысль. Каждый взгляд.
Я видел, как это происходит. С моим отцом. Он был железным, холодным бульдозером, пока не ввёл мать в семью официально. Не надел ей то самое кольцо. И он сломался. Его одержимость ею стала болезненной, удушающей. Он то терял над собой контроль в ярости, то ползал перед ней на коленях. Он перестал быть Боссом. Он стал рабом своей одержимости. И он сломал её. Окончательно и бесповоротно.
Я пытаюсь её спасти! Оградить от самого себя! Я — это та стена, от которой я её защищаю. Если она перейдёт на мою сторону, я раздавлю её насмерть. Моя «любовь» — это не цветы и нежность. Это желание обладать, контролировать, поглотить целиком.
Меня учили не любить. Меня учили — владеть. Отец показывал на примере своих жён: они должны лизать ботинки, принимать любую грязь и быть благодарны за то, что их вообще заметили. Это единственный язык, который я знаю. И я заставлю её говорить на этом языке. Я унижу её, потому что не смогу иначе.
А теперь этот ребёнок... Она уже носит его. Часть меня. И это сводит меня с ума. Я не могу принять это. Потому что этот... этот маленький человек. Он заберёт её у меня. Полностью. До последней крошки её внимания, её нежности, её любви.
Её глаза, которые сейчас смотрят на меня с обожанием, будут смотреть на него. Её руки, которые тянутся ко мне, будут обнимать его. Её тихие ночи будут принадлежать ему. Она будет любить его чистой, светлой любовью, которой я никогда не смогу дать и которой никогда не заслужу. И я буду завидовать. Я буду ненавидеть. Своего же собственного ребёнка.
Я стану отцом. Таким, каким был мой отец. Холодным, язвительным. Или же — одержимым тираном, пытающимся контролировать каждый шаг своего сына, чтобы он не увёл у меня её любовь. Я утону в этой грязи. В этой болезни.
Я не могу этого допустить. Лучше я буду тем монстром, который сбежал. Который бросил. Лучше она будет ненавидеть меня, чем я сломаю её и этого ребёнка, пытаясь заставить их обоих любить меня так, как я не умею.
От своих мыслей я впал в ярость, от того что её заберёт какой-то ебанный ребенок. Я разрушил весь пентхаус. Я пробил пулями все стены, разбил всё, что можно было разбить, разломал все, что ломается.
Меня от всего этого отвлек звонок на телефон, я быстро ответил и прорычал с яростью:
— Что ещё?
— Босс, — начал нервно Шон, а на его фоне что-то кричал Лиам. — Тут дело такое, что кажется, что Виолетта сошла с ума.
— Что там у вас, быстро говори! — крикнул я, подходя к входной двери и вышибив её просто ногой.
— Шарлотта, видимо, накачана снотворным, а вот Сильвио, — говорил Шон, его холодный голос дрожал. — Он лежит в подвале на стуле, связанный и с пробитой бошкой. Тут столько крови.
Шон посмеялся, но затем перестал сразу же.
— Я еду, — проговорил быстро я и сел в машину, кивнув водителю. — Посмотри по чипу, где она находится.
— Будет сделано, — ответственно он произнес, но я слышал, как кто-то пинал что-то.
Видимо, они устроили чистку. Как мило. Сейчас совершенно не до этого.
Машина рванула с места, едва я захлопнул дверь. Я сидел на заднем сиденье, сжимая и разжимая окровавленные кулаки. По стеклу тонкими ручейками стекал дождь, размазывая огни города в грязные, кровавые пятна. В ушах всё ещё стоял гул, смешанный с бешеным стуком сердца.
— Координаты передали, босс, — голос водителя был глух и подчёркнуто нейтрален. — Она на Бруклинском мосту. Стоит на самом краю.
Мои пальцы впились в кожу сиденья. Край. Это слово отозвалось в животе ледяной пустотой.
— Гони. Все красные — проезжать. Всех — давить. Ясно?
— Так точно.
Машина взвыла, резко вильнула и вписалась в встречную полосу, вызывая визг тормозов и клаксонов. Я не видел этого. Я видел её. На краю. Стоящую над чёрной, ледяной водой.
Особняк промелькнул за окном как призрак. Я даже не смотрел в его сторону. Ворота были распахнуты, на подъездной аллее метались фигуры людей, освещённые мигалками машин. Я мельком заметил Шона — он стоял, опёршись руками о колени, с улыбкой. Рядом Лиам в ярости пинал тело Сильвио. Была «чистка».
Мне было плевать.
— Не останавливаться! — рявкнул я, когда охранник у ворот сделал шаг к машине.
Он отпрыгнул назад, и мы вынеслись на шоссе, оставив особняк позади. Всё это — трупы, кровь, предательство — было теперь просто фоном. Ничто по сравнению с той пропастью, в которую она сейчас смотрела.
— Свяжись с её телефоном! — приказал я, и мои пальцы сами собой сжались в беспомощные кулаки. Власть, миллионы, пистолеты — всё было бессильно против того, что происходило сейчас на том мосту.
Водитель что-то пробормотал в гарнитуру, потом обернулся ко мне, и его лицо было пепельно-серым даже в полумраке салона.
— Не отвечает, босс. Или выбросила, или...
Я не дал ему договорить. Сквозь стиснутые зубы выдохнул единственное, что имело сейчас значение:
— Просто гони быстрее.
Машина с визгом тормозов замерла, едва не врезавшись в ограждение. Я вылетел из неё, даже не захлопнув дверь.
И увидел её.
Она стояла спиной ко мне на самом краю парапета, вышедшая за пределы ограждения. Хрупкий силуэт на фоне грязного нью-йоркского неба.
Всё внутри меня сжалось в один сплошной, ледяной ком ужаса. Я сделал шаг вперёд, и гравий громко хрустнул под подошвой. Она не обернулась. Казалось, она не дышала, полностью слившись с пустотой, в которую смотрела.
— Льдинка... — сорвалось с моих губ хриплым, чужим шёпотом. Звук был тут же унесён ветром.
Она не шелохнулась. Было страшно даже дышать, чтобы не спугнуть, чтобы малейший звук не стал тем самым толчком, который унесёт её вниз.
Я замер в нескольких метрах от неё, парализованный этой тишиной. Впервые в жизни я чувствовал себя абсолютно бессильным. Не было врага, которого можно уничтожить. Не было сделки, которую можно заключить. Была только она и бездна.
От лица Виолетты.
Я услышала визг шин, резкий и пронзительный. Потом грохот захлопнувшихся дверей. Но я не обернулась. Мне было плевать. Я смотрела только вниз, на тёмную, холодную воду. Она казалась такой спокойной. Тишиной. Концом.
— Слезь, — Его голос прорвался сквозь шум ветра и города. Он был громче, и в нём дрожала та самая нотка. Ужас.
Медленно я повернула голову. Он стоял недалеко. Без гипса. Его руки были в крови, рубашка порвана, а на лице застыла маска такого отчаяния и ярости, что даже мою пустоту это пронзило ледяной иглой. Он снова бушевал. Опять что-то крушил. Но теперь мне было абсолютно, окончательно наплевать.
За ним, словно из-под земли, выросли машины. Они перекрыли мост со всех сторон, отсекая меня от всего мира стальным кордоном. Из них высыпали люди. Я увидела Шона и Лиама. Они бежали первыми, их лица сначала светились каким-то торжеством — видимо, «чистка» прошла успешно. Но потом их взгляды упали на меня.
Их ноги замерли на месте, как вкопанные. Все выражения слетели с их лиц, сменившись на шок и оцепенение. Они застыли за спиной Энтони, словно тени.
И теперь на меня смотрела целая дюжина глаз. Дюжина затаивших дыхание людей. Они смотрели с осторожностью, с которой смотрят на сумасшедшего, готового в любой момент сорваться в пропасть. Как на хрупкое, опасное и непредсказуемое существо, которое нельзя спугнуть ни единым звуком.
А я просто стояла на краю. Между их миром и своим концом. И ветер рвал мою одежду, пытаясь сделать последний, решающий толчок.
— А смысл? — мой голос прозвучал громко и чётко, разрезая шум ветра и отдалённый гул города. Он был плоским, пустым, без единой трещинки эмоций.
— Есть смысл! — его ответ был низким, прорычаным сквозь стиснутые зубы. Он сделал медленный, крадущийся шаг вперёд, думая, что я не замечу. Я заметила.
— Смысла нет, Энтони, — я горько улыбнулась, и эта улыбка была полным отчаянием. — Ты всё равно не примешь.
Воцарилась тишина. Даже ветер словно затих на мгновение. Он замер, его тело напряглось, как у зверя, готовящегося к прыжку. Казалось, он вот-вот кинется, схватит меня и стащит насильно. Но он не двигался. Просто стоял, впиваясь в меня взглядом, и в этой неподвижности было больше силы, чем в любой ярости.
Шон смотрел на меня с мучительной жалостью, я видела, как он сделал неуверенное движение вперёд — поговорить, уговорить. Но я не буду слушать. Лиам просто наблюдал, его лицо было каменной маской, а другие люди уже оттесняли застрявших водителей и договаривались с подъехавшими полицейскими, перекрывая мост. Образовался целый спектакль. И я — главная актриса на краю сцены.
Мне было неинтересно.
Я видела, как глаза Энтони наливаются кровью. В них бушевала ярость, бессильный гнев.
— Блять! — его крик сорвался, когда я на мгновение потеряла равновесие и чуть качнулась вперёд, к воде. — Стой! Не прыгай!
Я выпрямилась и посмотрела на него. В ожидании. Ждала слов. Ждала действий. Ждала хоть чего-то, что сможет пробить эту ледяную скорлупу внутри.
Он сделал резкий выдох, и его плечи опустились, будто из него выпустили весь воздух.
— Замолчи! — его голос не крик, а сдавленный, низкий рык. — Ты говоришь, что смысла нет? Смысл — это ты. Только ты. Все эти дни... я пытался убежать. От себя. От тебя. От этого ребёнка. Я сходил с ума от одной мысли, что всё это реально.
Он сделал шаг вперёд, и теперь его лицо было совсем близко. В глазах — не ярость, а какая-то животная, первобытная тревога. Я смотрела на него, мои волосы колыхались от ветра, а глаза были пустыми.
— Я ломал всё вокруг, потому что не мог сломать эту стену внутри себя. Я бежал, потому что не знал, как это — не быть монстром. Но я не могу. Слышишь? Не могу позволить тебе уйти. Не отдам тебя этой пустоте. Ты моя. Моя боль, моя ошибка, мой единственный грех, который я готов нести.
Он выдохнул, и казалось, это стоит ему нечеловеческих усилий. Я продолжала его слушать.
— Я не прошу прощения. Я не умею. Но я кладу к твоим ногам всё, что у меня есть. Всю свою власть, всю свою ярость, всю эту грёбаную империю. Она твоя. Ты — моя семья. Вы оба. Просто... дай мне попробовать. Слезь. Пожалуйста.
Я слушала его. Слушала каждое слово, каждую надрывную ноту в его голосе. Он стоял передо мной — не Босс, не хладнокровный правитель, а израненный, отчаявшийся человек. Он говорил это всё перед всеми — своими людьми, полицией, всем миром. Словно давал клятву. Словно отрекался от всего старого себя прямо здесь, на краю пропасти.
Я улыбнулась. Тихо. Это была не радость. Это было облегчение.
— Хорошо, — прошептала я так тихо, что услышать это мог только ветер.
И шагнула вперёд.
Невесомость. Вой ветра в ушах. Ледяной воздух больно ударил в лицо, заставляя глаза рефлекторно закрыться. Я приготовилась к удару о холодную, твёрдую гладь воды, которая должна была стать концом.
Но вместо этого меня резко дёрнуло. Чьи-то невероятно сильные руки с бешеной силой обхватили меня сзади, грубо прижав к твёрдой, знакомой груди. Нас крутануло в воздухе, и теперь я летела прижатая, а он — своим телом подо мной, закрывая меня собой.
Я открыла глаза. Над моим лицом было его лицо. Его глаза, в которых не было ни ярости, ни страха — только абсолютная, безоговорочная решимость. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было одно: «Я тебя не отпущу. Никогда».
Время замедлилось до полной остановки. Мы падали, и мир вокруг превратился в размытое полотно огней и темноты. Но я видела только его. Его глаза, прикованные к моим, в которых погасли все бури и осталась только тихая, бездонная уверенность.
Он не сказал ни слова. Он просто наклонился и прижался губами к моим.
Это не был поцелуй отчаяния или страсти. Это была печать. Клятва, скреплённая не на бумаге, а в падении с высоты. Его губы были холодными от ветра, но в них была такая невероятная нежность, такая всепоглощающая решимость, что внутри меня что-то надломилось. Лёд, сковавший сердце, треснул.
И в тот же миг мы ударились о воду.
Мир взорвался ледяным адом. Удар выбил из лёгких весь воздух, оглушил, ослепил. Ледяная вода обожгла кожу тысячью игл, сдавила виски стальными тисками. Темнота. Холод. Глухой рокот в ушах.
Но его руки не разжались ни на миллиметр. Он продолжал держать меня так крепко, будто наши жизни были сшиты в одну. Он принял на себя главную силу удара, и теперь, в мутной, тёмной пучине, он был моим единственным якорем. Щитом между мной и безумием.
Мы вынырнули. Ледяной воздух обжёг лёгкие. Он тяжело дышал, не отпуская меня. Вода стекала с его лица, а в глазах бушевала дикая смесь ужаса, ярости и облегчения.
Я смотрела на него, а сердце стало биться от ужаса. Я вышла из транса, а теперь пришло осознание, что я сама спрыгнула с высоты. Я прыгнула, забыв о страхе.
Мы просто висели в ледяной воде, двое выживших, дыша навстречу одним рваным дыханием.
Он не сказал ни слова. Лишь метнул на меня быстрый, оценивающий взгляд, убедился, что я в сознании, и резко развернулся, не отпуская моей руки.
Его движения были мощными и резкими. Он плыл брассом, рассекая ледяную воду, таща меня за собой как трофей, как добычу, которую отвоевал у смерти. Я не сопротивлялась. Моё тело одеревенело от холода, воля растворилась в апатии. Я просто плыла за ним, пассивно подчиняясь его тянущей руке, наблюдая, как его плечи напрягаются с каждым гребком.
Вода хлестала в лицо, сбивала дыхание. Он плыл, не оглядываясь, с мрачной, звериной целеустремлённостью — к огням набережной, к твёрдой земле, от которой нас отделяли какие-то десятки метров, показавшиеся вечностью.
И я покорно плыла за ним, в его кильватере, в полосе бурной воды, которую он оставлял за собой.
Мы выбрались на берег. Ноги подкашивались, цепляясь за скользкие камни. С нас потоками стекала ледяная вода, образуя тёмные лужицы на земле. Я чувствовала, как мокрое платье смертельно тяжелеет и липнет к коже, как ледяная саван. Волосы прилипли к щекам и шее.
Энтони, тяжело дыша, отряхнул голову, как медведь, и его взгляд упал на меня. Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом, и без лишних слов начал срывать с себя одежду. Мокрый пиджак, рубашка, всё это полетело на землю с громким шлепком. Он стоял передо мной в одних трусах, его тело покрывали мурашки от холода, которые были едва заметны. Мышцы играли под кожей от напряжения и адреналина.
— Раздевайся, — его голос был резким, командным, но без злости.
Мои пальцы дрожали, плохо слушались, но я стала стягивать с себя тяжёлое, мокрое платье. Оно с трудом поддалось, с гулким шлёпком упав в грязь. Я осталась в одном нижнем белье, тонком и почти прозрачном от воды, мгновенно почувствовав ледяное дуновение ветра на коже.
Его глаза на мгновение вспыхнули — тёмным, мгновенным огнём желания, но он быстро это подавил. На смену этому пришла собственническая ярость.
Он сузил глаза, его взгляд стал острым и опасным, как лезвие. Челюсти сжались, когда его внимание приковалось к подъезжающим машинам и людям, бегущим к нам с одеялами. В его позе читалась готовая вспыхнуть в любой момент ярость хищника, защищающего свою добычу.
Когда первый из его людей — молодой парень с одеялом в руках — оказался в паре шагов, Энтони резко, обрывисто крикнул:
— Глаза.
Команда прозвучала низко и зловеще, не терпя возражений. Я почувствовала, как внутри меня что-то дёрнулось — абсурдная истерика, готовая вырваться смехом. Выглядело это слишком театрально: он, почти голый, с бешеным взглядом, я в мокром белье и застывшие на месте бойцы.
Но я тут же замолчала, встретившись с его взглядом. В нём не было ни капли юмора. Только абсолютная, неоспоримая серьёзность.
Шон тут же театрально закрыл глаза ладонью, с преувеличенным вздохом покорности.
— Ничего не вижу, босс, клянусь! — пробормотал он, но на его губах играла улыбка. Он вытянул вперёд руку с одеялом и пошёл к нам на ощупь, как заправский калека.
Остальные замерли, будто вкопанные, уставившись куда-то в небо или в землю, демонстративно отворачиваясь. Картина была нелепой и в то же время пугающе дисциплинированной. Его слово было законом, даже в таком безумии.
Я взяла одеяло у Шона, а затем накинула на себя.
— Всё, — проговорила я, давая понять, что можно теперь смотреть.
Шон открыл глаза и сразу выдохнул, шепнул мне так, что слышала только я:
— Загадка Скалли, вот не жалеешь ты нас. Он же нас теперь захерачит, потому что мы оставили тебя одну. Ты вот серьезно тянешь всех за собой.
Я цокнула и закатила глаза, а затем посмеялась. Энтони быстро подошёл и схватил меня за руку, потянув к машине.
— Надо ехать, — прошипел он. — Ты вся синяя.
Я увидела, как Лиам смотрит на меня, чуть покачивая головой от моего поступка. Но затем он крикнул мне с улыбкой:
— Виолетта, спасибо, что дала нам «чистку»!
Я посмеялась, а Энтони тяжело вздохнул и усадил меня на заднее сидение, сев рядом. Я накрыла нас одеялом, а он зыркнул на меня и посадил к себе на колени, укатав нас крепче. Я поджала ноги и прижала к груди.
— Глупая Льдинка, — прошептал хрипло он, с ноткой ярости и чуть с облегчением.
Я посмотрела на него, его голубые глаза... Господи, я готова сама лечь к нему в ноги. Только из-за его глаз.
— Это всё из-за тебя, если бы ты не уехал, то этого не было, — я нахмурилась, буркнув это с обидой.
— Ты убила блять моего консильера. Я тебя казнить должен, милая моя, — он усмехнулся и убрал прядь моих мокрых волос с лица. — Идиотка, глупая идиотка.
— Мудак, — прошептала я и прижалась к нему ближе.
Машина тронулась, когда водитель сел на место, а затем мы поехали к особняку.
— Глупая и безумная Льдинка.
Я посмотрела на Энтони, снова в его глаза, а затем прошептала:
— Скажи это ещё раз. То, что ты говорил на мосту.
Машина катила по улицам, мир за окном был размытым пятном. Но внутри салона время словно застыло. Он не отвечал сразу. Его взгляд стал тяжёлым, непроницаемым, он будто смотрел сквозь меня, в какую-то бездну внутри себя.
Пальцы его, всё ещё сжимавшие моё плечо, разжались. Он медленно, почти с нерешительностью, которой я никогда раньше за ним не видела, провёл рукой по моим мокрым волосам, затем опустил ладонь ниже, туда, где под грубым одеялом угадывался ещё незаметный, но уже существующий изгиб.
Его прикосновение было на удивление мягким.
— Я принимаю, — его голос был низким, глухим, лишённым прежней ярости. В нём была только голая, оголённая правда, вывернутая наизнанку. — Это моё. Ты — моя. И он... — его взгляд наконец сфокусировался на мне; в синеве глаз бушевала буря из страха, ответственности и чего-то такого дикого, первобытного, что сжало мне горло. — Он мой. Моя кровь. Моя ответственность. Моя... семья.
Он произнёс это слово — «семья» — с таким надрывом, будто оно обжигало ему губы. Словно он впервые в жизни не просто произнёс его, а впустил внутрь, позволил зацепиться за самое нутро.
— Я не знаю, как это... — он честно признался, и в этой честности было больше силы, чем в любой уверенности. — Но я научусь. Для тебя. Для нас.
Он не просил прощения. Не давал пустых обещаний. Он просто констатировал факт, принятый где-то в самых глубинах своей искалеченной души. И в этой тихой, сдержанной клятве, данной в полумраке машины, было больше правды, чем во всех его прежних громких словах.