34. Последняя капля.
Примерно через полчаса
Я сидела на широком краю белого каменного бортика террасы, поджав под себя босые ноги. Внутри все еще немного отдавало дрожью после утреннего шторма, но прохладная вода, умывшая следы слез, и неспешное поедание киви делали свое дело.
Лиам появился так же внезапно и бесшумно, как всегда. Он молча поставил на стеклянный столик целую сетку пушистых коричневых плодов, кивнул мне.
Я выбрала одно киви, осторожно очистила его ногтями от жесткой шкурки, обнажив изумрудную, сочную мякоть. Первый кисло-сладкий кусочек, расплывающийся по языку, был почти целительным. Я смотрела, как солнечные зайчики играют на бирюзовой глади бассейна. Вода манила прохладой, но была еще обманчиво холодной. «Жаль, — подумалось мне. — Вряд ли он с подогревом. Хотя с Энтони ничего нельзя исключать...»
Тихое шарканье босых ступней по теплому камню вывело меня из задумчивости. Я обернулась.
Энтони стоял в проеме раздвижных дверей, молча наблюдая за мной. Он был только в темных спортивных шортах. Шрамы и татуировки. Солнце золотило его кожу и выхватывало из привычной мрачности черты лица.
Он молча подошел, его взгляд скользнул по моим рукам, липким от сока, по сетке с фруктами, потом снова вернулся ко мне.
Не говоря ни слова, он протянул руку. Я на мгновение замерла, но он просто взял из сетки одно киви. Его большие, привыкшие сжимать рукоятку пистолета или ломать кости пальцы, с неожиданной ловкостью и аккуратностью принялись очищать маленький плод. Шкурка отходила длинной спиралью, обнажая яркую зелень.
Он доел свое киви, не отводя от меня взгляда. Потом бросил огрызок в пепельницу, стоявшую на столе, и провел тыльной стороной ладони по моему заплаканному еще недавно лицу. Шершавая кожа, пахнущая солнцем и ним.
— Успокоилась окончательно? — спросил он, и его голос был низким, почти бархатным, без следов недавнего раздражения.
Я кивнула, прижимаясь щекой к его руке.
— Да.
— Предупреди заранее, в какой момент тебе понадобятся экзотические фрукты или танцы на шесте. Внесу в ежедневник. «Утром: минет, в обед: киви, вечером: стриптиз». Будем готовиться.
В его голосе звучала легкая, почти не уловимая насмешка, но теперь она была доброй. Он понимал. Может быть, не до конца, но пытался. И это было главнее любых слов.
Он потрепал меня по волосам и повернулся к бассейну.
— Насчет бассейна. С подогревом. Можешь лезть, если хочешь. Только не ныряй с разбегу.
И с этими словами он пошел внутрь, оставив меня на террасе с полной сеткой киви и с новым, тихим, спокойным чувством глубоко внутри. Шторм окончательно утих.
Я посидела еще двадцать минут, наслаждаясь тишиной и последними каплями сока на пальцах, а затем, с легким вздохом обреченного счастья, зашла в дом.
Я поднялась наверх, в спальню. Шумно выдвинула ящик комода и достала оттуда простой черный купальник. Надевая его, я на секунду задержала взгляд на своем отражении в зеркале. «Пока еще не бегемот», — с легкой улыбкой подумала я, проводя ладонью по еще плоскому животу.
Вышла на террасу и замерла на мгновение, щурясь от яркого света.
И тут же из-за шезлонга поднялась Шарлотта. Она была в элегантном слитном купальнике цвета морской волны, который выгодно оттенял ее рыжие волосы, собранные в высокий пучок. Увидев меня, ее лицо расплылось в широкой, ободряющей улыбке и подбежала.
Не дав мне опомниться, она поволокла меня к бассейну. На краю она ловко сбросила свои шлепанцы, одним грациозным движением занесла ногу и первой соскользнула в воду. Вода приняла ее почти беззвучно, с легким всплеском.
Она сразу же перевернулась на спину, откинула голову, и мокрые рыжие пряди раскинулись вокруг нее.
— Ооо, Виолетта, идеальная! — крикнула она, с удовольствием растягивая слова. — Залезай, не бойся!
Я скинула тапки и осторожно, по ступенькам, стала заходить в воду. И она действительно была не холодной. Приятная, обволакивающая теплота сразу же окружила ноги, бедра, талию. Это было потрясающе после всей этой нервной возни и духоты.
Я погрузилась с головой, и на секунду мир замолк, остались только пузырьки воздуха и приглушенный солнечный свет, играющий в бирюзовой толще. А затем всплыла, откинула мокрые волосы с лица и глубоко вздохнула.
— Ну? — Шарлотта подплыла ко мне поближе, ее глаза лучились участием. — Как ты? Правда же, вода лечит все печали?
И в тот момент, чувствуя поддержку воды и подруги, я поняла, что она абсолютно права. Остатки напряжения растворились без следа.
Вода стала моим коконом, моим убежищем. Я плавала от борта к борту, просто лежала на спине, глядя, как небо из ярко-голубого медленно перекрашивается в золотые и розовые тона. Шарлотта давно ушла, сославшись на дела, помахав мне рукой с порога.
Я осталась одна в наступающих сумерках. Тишину нарушал только плеск воды. Было так спокойно, что мысль о том, чтобы вылезать в прохладный воздух, казалась предательством.
Тяжелые, мерные шаги по каменной плитке террасы прозвучали как гром среди ясного неба.
— Льдинка. Вылезай. Хватит, — его голос был ровным, но в нем уже змеилось нетерпение.
Я лениво перевернулась на живот, уцепившись за край борта.
— Еще чуть-чуть. Здесь так хорошо. Тепло.
Энтони стоял на краю бассейна, темный силуэт на фоне алеющего неба. Руки скрещены на груди, а уже одет в футболку.
— Тепло? Вода уже ледяная. Ты всю ночь потом трястись будешь. Выходи. Сейчас же.
— Я не замерзла! — парировала я, чувствуя, как во мне просыпается утреннее упрямство. — И вообще, я взрослый человек, сама решу, когда мне выходить.
Он сделал шаг вперед, и его тень накрыла меня.
— Взрослый человек? Тот, что три часа назад ревел из-за киви и бегемотов? — его голос приобрел опасную, шипящую окраску. — Выходи. Не заставляй меня повторять.
Это было ниже пояса. Я отплыла от борта, к центру бассейна, вызывающе расплескивая воду.
— Нет! Я хочу еще плавать! Или ты теперь и это мне запрещаешь? Решил, что кроме как ходить по магазинам и лежать под твоим контролем, мне больше ничего нельзя?
Его лицо исказила гримаса раздражения. Он ненавидел, когда ему перечили. Ненавидел терять контроль.
— Я решил, что ты не будешь сидеть в ледяной воде и рисковать здоровьем! Нашего ребенка! Или тебе плевать?
— Не смей говорить так! — мои слова громко отдались эхом в тишине вечера. — Это не про ребенка, это про тебя! Тебе просто нужно, чтобы все всегда подчинялись! Даже если я просто хочу пять минут покоя!
Мы смотрели друг на друга через бирюзовую гладь воды — он, напряженный и гневный на берегу, я — взъерошенная и бунтующая в воде. Воздух трещал от напряжения.
Внезапно он резко наклонился, схватил моё запястье мокрое запястье. Его хватка была стальной, не оставляющей шансов на сопротивление.
— Последний раз говорю. Выходи. Добровольно или нет.
— Отстань! — я попыталась вырваться, но его пальцы впились в кожу. — Энтони, ты делаешь больно!
— А ты доводишь! — прошипел он, но его хватка чуть ослабла. Он не отпустил меня, а потянул к лестнице с такой силой, что мне пришлось сделать шаг по дну, чтобы не упасть. — Всё, представление окончено.
Я, фыркая от злости и чувствуя себя униженно влажной и побежденной кошкой, позволила ему вытащить себя из воды. Он тут же набросил на меня грубое полотенце и принялся растирать меня с такой яростью, будто хотел стереть верхний слой кожи.
— Горячий душ. Немедленно, — он отчеканил каждое слово, его глаза метали молнии. — И если ты еще раз посмеешь со мной так спорить...
— Что? — я выдернула у него полотенце, сама завернулась в него. — Что ты сделаешь? Опрыскаешь из пульверизатора? Запретишь плавать? Я не твоя собственность!
Он наклонился так, что его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Дыхание было горячим.
— Ты — моя жена. И ты носишь моего ребенка. И я буду решать, что для тебя безопасно, даже если тебе это не нравится. Понятно?
Не дожидаясь ответа, он развернулся и грузно зашагал в дом, оставив меня стоять одной на остывающей террасе, дрожащую от злости, холода и полного бессилия.
Он уже почти скрылся в темном проеме двери, его спина — прямая, негнущаяся доска — была воплощением непоколебимой уверенности в своем праве командовать. И это окончательно взорвало меня.
Я сжала края полотенца в белых от злости костяшках и крикнула ему вслед, вкладывая в слова всю накопившуюся обиду и ярость:
— Вообще-то я ещё не твоя жена!
Мои слова, громкие и резкие, застыли в вечернем воздухе. Он замер на пороге, не оборачиваясь, но его плечи напряглись, как у готовящегося к броску хищника.
Но меня уже понесло. Гормоны, усталость, ощущение, что меня лишают последней крупицы свободы, — всё это вырвалось наружу.
— А во-вторых, — голос сорвался на визгливую, дрожащую ноту, — пошел на хер!
Он медленно, очень медленно обернулся. Его лицо в сумерках было нечитаемой маской, но глаза пылали холодным, опасным синим огнем. В них не было ни ярости, ни крика. Была ледяная, бездонная тишина.
— Повтори, — произнес он тихо. Так тихо, что слова едва долетели до меня, но каждый из них был отточен, как лезвие.
Сердце бешено заколотилось где-то в горле, а внутри всё сжалось в комок страха. Но отступать было уже некуда. Гордость и ярость пересилили инстинкт самосохранения. Я выпрямилась во весь рост, подняв подбородок, с вызовом глядя на него через всю террасу.
— Я сказала, — мои слова прозвучали уже громче, отчетливее, прорезая вечернюю тишину, — Что я еще не твоя жена. И что ты можешь идти на хер!
Последнее слово повисло в воздухе, вызывающее и неприличное. Казалось, даже ветер затих, чтобы услышать ответ.
Энтони не закричал. Не двинулся с места. Он лишь медленно, преувеличенно внимательно оглядел меня с ног до головы — мокрую, дрожащую, завернутую в полотенце и пытающуюся казаться грозной. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой, холодной усмешке, от которой стало еще страшнее.
— Хорошо, — произнес он с ледяным спокойствием, которое было страшнее любой ярости. — Хорошо Льдинка, я пойду на хер.
Он больше ничего не добавил. Не стал ничего объяснять или угрожать. Он просто развернулся и скрылся в доме, оставив за собой гробовую тишину.
А я осталась стоять одна, внезапно осознав, что только что бросила спичку в складку с порохом. И тиканье часов где-то внутри дома теперь звучало как отсчет времени до взрыва.
Сердце бешено колотилось, в висках стучала кровь. Я, не раздумывая, швырнула мокрое полотенце на плитку и босиком, вся мокрая и злая, пошла за ним. Вода с меня текла ручьями, оставляя на полу темные следы, но я не обращала внимания.
Я ввалилась в дом следом за ним. Он уже был в гостиной, у стойки с виски, наливал себе в бокал порцию янтарной жидкости. Его спина была ко мне повернута — спокойная, расслабленная, будто ничего и не произошло. Это бесило еще сильнее.
— И что это значит? — выпалила я, останавливаясь посреди зала. Мой голос дрожал от ярости.
Он не обернулся сразу. Сначала медленно отхлебнул виски, поставил бокал со звонким стуком о столешницу. И только потом повернулся ко мне, облокотившись о стойку бедром. Его взгляд скользнул по моей мокрой фигуре, по лужам на полу, и в его глазах мелькнуло темное и нечитаемое.
— Это значит, что я тебя услышал, — произнес он на удивление спокойно. — Всё, что ты сказала. И принял к сведению.
— И что? — я скрестила руки на груди, пытаясь скрыть дрожь, которую вызывал не столько холод, сколько адреналин. — Будешь меня наказывать? Запрешь в комнате? Отберешь телефон?
Он помолчал, изучая мое лицо, истоки злобы в котором были ему, должно быть, совершенно непонятны.
— Ты ведешь себя как испорченный ребенок, которому отказались купить игрушку, — констатировал он без эмоций. — Кричишь о том, что ты не моя собственность. Что ты хочешь?
Его спокойствие было как масло, вылитое в огонь.
— Я хочу, чтобы ты перестал мной командовать! Чтобы ты не указывал мне, когда вылезать из воды!
— А если ты простудишься? — его голос наконец зазвенел сталью. — Если из-за твоего упрямства пострадает ребенок? Это того стоит? Ради пяти минут неповиновения?
— Это не пять минут! Это принцип! — почти закричала я, чувствуя, как слезы гнева и обиды снова подступают к глазам. — А то, что ты доводил меня?! Ты не думал, что из-за этого пострадает ребенок?! Твое безумие после клятвы, твое всё!
Мои слова, наконец, пробили его броню. Он замер, и его ледяная маска на мгновение дрогнула. В глазах мелькнуло что-то быстрое и острое — укол воспоминаний, может быть, даже тень вины. Но это длилось лишь долю секунды.
— Не смей, — его голос стал тихим и смертельно опасным, похожим на шипение змеи. — Не смей приплетать то, что было. Это не имеет никакого отношения к тому, что ты сидишь в ледяной воде, как упрямая дура.
— Имеет! — я не отступала, чувствуя, что наконец-то попала в цель. — Это имеет ко всему отношение! Ты довел меня до истерики сегодня утром! Ты превратил меня в куклу в этом магазине! Ты думаешь, этот стресс полезнее пяти минут в прохладной воде? Ты сам — самая большая угроза для моего спокойствия!
Он резко шагнул ко мне, закрыв расстояние между нами. Он не касался меня, но его физическое присутствие, его гневная аура давили сильнее любого прикосновения.
— Я пытался о тебе позаботиться, черт возьми! — он прорычал, и в его голосе впервые прорвалось настоящее, неконтролируемое чувство. — Купить тебе одежду, которая не будет тебя душить! Следить, чтобы ты не перегрелась! А ты... ты ведешь себя так, будто я пытаюсь тебя удушить!
— Потому что это и есть удушение! — я не отводила взгляда, хотя внутри всё сжималось от страха. — Твоя забота — это очередная клетка! Только с бархатными стенками! Ты не спрашиваешь, чего хочу я! Ты решаешь! Как всегда!
Мы стояли нос к носу, оба тяжело дыша, оба раненные и неспособные понять друг друга. Воздух между нами трещал от непроизнесенных обид и боли.
Меня уже понесло. Горький ком в горле, дрожь в руках, вся несправедливость этого мира — всё вылилось в одно страшное, тихое признание, сорвавшееся с губ почти беззвучно, но ударившее громче любого крика.
— Я жалею, что полюбила тебя...
Слова повисли в гнетущей тишине. И эта тишина взорвалась.
Энтони стоял и смотрел. А его глаза стали холодными.
— А я не просил чтобы ты меня любила! — его голос прорвался хриплым, разорванным криком, от которого вздрогнули стены. Он шагнул вперёд, сократив расстояние, и его глаза пылали синим адским пламенем. — Мне твоя любовь нахуй не сдалась!
Он кричал так, будто хотел выжечь этими словами всё вокруг.
— И ты! — он ткнул пальцем мне в грудь, и это было больно. —И все это!
Его взгляд дико метнулся по комнате, по нашему дому, по моему животу, будто охватывая всё, что связывало нас, всё.
Он тяжело дышал, его плечи вздымались. Казалось, он сейчас рухнет или разнесёт всё вокруг. Но вместо этого он отступил на шаг, его лицо снова застыло в ледяной, отчуждённой маске.
— Иди к чёрту, — прошипел он уже тихо, но с такой нечеловеческой ненавистью, что стало холоднее, чем от ледяной воды. — Иди к чёрту со своей любовью и сожалениями.
Он развернулся и ушёл. Не вышел, а именно ушёл — тяжёлыми, рубящими шагами, хлопнув дверью так, что с полки упала хрустальная ваза и разбилась вдребезги.
А я осталась стоять среди осколков, своих слов и оглушительной тишины, понимая, что только что сама разрушила всё.
Мои ноги понесли меня сами, будто я была куклой на ниточках. Я не чувствовала под собой пола, не видела ничего вокруг. Только его спину, удаляющуюся по длинному коридору.
— Энтони... — его имя сорвалось с моих губ хриплым, не моим шёпотом.
Он обернулся. Его лицо было искажено гримасой ярости и боли, которую он уже не пытался скрыть.
— Отстань. Я сказал всё.
— Нет... — я продолжала идти к нему, протягивая руку, сама не зная зачем. — Ты не... ты не значит этого...
— О, я ещё как значит! — он резко развернулся ко мне во весь рост, и я чуть не наткнулась на него. Его глаза были стеклянными от бешенства. — Ты думаешь, это игра? Ну так давай! Говори ещё! Говори, как ты ненавидишь меня! Как тебя тошнит от моих прикосновений!
— Перестань! — я закрыла уши ладонями, но он схватил меня за запястья, грубо оттянул их.
— Нет! Ты начала! Ты! — его дыхание было горячим и прерывистым. — Ты жалеешь, что полюбила? Отлично! Присоединяйся к клубу! Я с первого дня жалею, что забрал тебя с клуба! Жалею, что не вышвырнул тебя прошлым летом! Это сделало бы нас обоих чертовски счастливее!
Каждое слово било точно в цель, разрывая душу в клочья. Я зажмурилась, пытаясь вырваться, но он держал меня с силой, оставляя синяки.
— Я не это имела в виду! — закричала я, наконец сорвавшись. — Я имела в виду, что это больно! Так больно, что я не могу!
— Добро пожаловать в реальность! — он резко отпустил мои руки, и я едва удержалась на ногах. — Здесь всё болит! Любовь, ненависть, долг! Всё! И да, я делаю тебе больно! Мы идеальная пара, как погляжу!
Он фыркнул, и в этом звуке была бездна отчаяния.
— Я не хочу так! — слёзы хлынули ручьём.
— А что ты предлагаешь? — он развёл руками, и в его жесте была горькая насмешка. — Романтический ужин при свечах? Прогулку под луной? Мафия не для этого создана! Я — нет!
Он снова повернулся, чтобы уйти, на этот раз окончательно. Но я сделала последний, отчаянный рывок и обхватила его сзади, прижавшись щекой к его спине, не в силах вымолвить ни слова, просто держась изо всех сил.
Он застыл. Его тело было напряжённым, как струна. Он не оттолкнул меня. Но и не обнял.
— Отпусти, Виолетта, — его голос прозвучал устало и пусто. — Просто отпусти.
Но я не могла. Я знала, что если сделаю это сейчас — он уйдёт навсегда. И мы оба будем жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
— Нет... пожалуйста, не уходи, — мой голос был сдавленным, прерывивым от рыданий. — Ты же говорил... ты же говорил, что не можешь без меня. Вот не сможешь. Не уходи, Энтони. Нет. Пожалуйста...
Я чувствовала, как его спина под моей щекой вздымается от тяжелого дыхания. Все его мускулы были напряжены до предела, он замер, как вкопанный.
Прошла вечность. Тишину нарушали только мои всхлипы и его хриплое дыхание.
Затем его рука медленно поднялась и легла поверх моих пальцев, Его прикосновение было не грубым, но и не нежным. Оно было усталым.
— И что? — его голос прозвучал приглушенно, безжизненно. — Ты сказала, что жалеешь. Что я — твоя самая большая ошибка. А теперь говоришь «не уходи». Реши, наконец, чего ты хочешь от меня, Виолетта.
Он не пытался оторвать мои руки, но его слова ранили больнее, чем любое физическое усилие.
— Я хочу, чтобы перестало болеть, — прошептала я в его спину, чувствуя, как слезы впитываются в ткань. — Я не думала... я не это имела в виду. Я люблю тебя.
Он тяжело вздохнул, и его плечи под моими руками сникли, будто из них ушла вся энергия.
— В этом и есть проклятие. Мы калечим друг друга, потому что не знаем, как быть по-другому. И не можем отпустить.
Он медленно, очень медленно развернулся в моих объятиях. Его лицо было изможденным, глаза потухшими. Он больше не выглядел грозным боссом или разъяренным зверем.
— Я не уйду, — произнес он глухо, глядя куда-то мне через плечо. — Куда я денусь? Ты — моя самая страшная привычка. Моя зависимость. И мое наказание.
Он не обнял меня. Он просто стоял, позволяя мне держаться за него, принимая эту данность, как неизбежный приговор.
— Я сегодня слишком эмоциональная... — прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Голова закружилась, в висках застучало. — Давай просто... пойдем спать...
Слова заплелись в язык. Тени в коридоре поплыли и сплелись в единую серую пелену. Я почувствовала, как колени подкашиваются, и всё тело стало ватным и невесомым. Последнее, что я увидела перед тем, как глаза сами собой начали закрываться, — это лицо Энтони. Его глаза, только что пылавшие гневом, вдруг дико расширились от стремительно нахлынувшего ужаса.
Я не успела упасть.
Его руки — сильные, твёрдые — подхватили меня ещё до того, как я успела начать падение. Он не просто поймал меня. Он резко, почти грубо, прижал к своей груди, одной рукой поддерживая под спину, другой — под колени.
— Нет! Нет, ты не посмеешь! — его голос прорвался низким, хриплым рыком прямо над моим ухом. — Льдинка! Смотри на меня! Смотри, чёрт возьми!
Он не понёс, он понёсся. Его шаги по коридору были тяжёлыми и быстрыми. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце сквозь ткань футболки — ровный, частый, тревожный барабанный бой. Мерцание потолка над головой расплывалось в слепящую полосу.
Он влетел в спальню, резко опустил меня на кровать, но не отпустил. Его ладони грубо схватили меня за лицо, большие пальцы прижались к вискам, заставляя удерживать взгляд на нём.
— Дыши! — приказал он, и его собственное дыхание было частым и прерывистым. Он дышал мне в лицо, заставляя повторять ритм. — Глубоко! Слышишь меня? Не смей закрывать глаза! Если ты закроешь глаза, я тебе веки пришью на лоб.
В дверь резко постучали, и сразу же, не дожидаясь ответа, ворвались Шон и Лиам. Их лица были напряжены, руки на кобурах.
— Босс, мы услышали... — начал Шон.
— Не подходить! — заревел Энтони, не оборачиваясь. Всё его тело было напряжено, как у зверя, защищающего добычу. — Стоять там!
— Но, босс...
— Врача! — его крик был оглушительным, полным такой первобытной ярости и страха, что даже Лиам, обычно невозмутимый, отступил на шаг. — Сейчас же! Не стоять блять сука на месте! А везти его сюда! Если с ней что-то случится... — он не договорил, и лишь сильнее впился пальцами в мои виски, не давая уплыть в небытие.
Я видела, как Шон резко развернулся и выбежал из комнаты. Лиам замер у двери, его взгляд метнулся с моего бледного лица на спину Энтони, сжатую в тугой узел мышц.
— Дыши, Льдинка, — прошипел Энтони уже прямо мне в губы, его голос внезапно сорвался на низкий, сдавленный шёпот. — Всё хорошо. Просто дыши. Я здесь. Я никуда не уйду.
— Мне плохо... — прошептала я, и голос мой прозвучал чужим, слабым, будто доносящимся из-под воды.
Слова стали вязкими, тяжелыми. Язык едва повиновался. Белый шум в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул, который заглушал всё остальное.
Я почувствовала, как веки становятся свинцовыми. Я пыталась удержать взгляд на лице Энтони, на его перекошенном ужасом лице, но мышцы больше не слушались.
Мои глаза медленно, неудержимо начали закатываться вверх. Не резко, а плавно, будто против своей воли подчиняясь какому-то неумолимому закону тяжести.
Это было медленное, пугающее ощущение потери контроля. Сознание не выключалось мгновенно, а словно тонуло, уступая место нарастающему мраку, который затягивал всё глубже и глубже. Последнее, что я успела почувствовать, — это его пальцы, впившиеся мне в плечи, и его отчаянный, сорванный крик, который донесся до меня словно сквозь толщу океана:
— Льдинка!