Игра с огнём: Тень его сердца.

Три дня спустя.

Я стою перед зеркалом в ванной, вглядываясь в свое отражение. Поворачиваюсь боком, кладу руку на низ живота. Он все еще идеально плоский, без единого намека на то, что происходит внутри. Ничто не выдает мою тайну. А мне так хочется уже увидеть этот изгиб, этот маленький, но уже настоящий животик. Чтобы наконец-то не просто знать, а чувствовать — всем существом, каждой клеткой кожи — себя беременной. Будущей матерью. Чтобы это перестало быть абстрактной мыслью и стало осязаемой, зримой реальностью.

Постепенно, почти неохотно, мое состояние начинает нормализоваться. За эти три дня я смогла съесть чуть больше, чем обычно. Утренняя тошнота отступила. Сейчас меня не тянет в туалет каждые полчаса, и я безмерно, до слез, рада этому простому, обычному чувству — чувству здорового тела. Я снова могу нормально ходить по комнате, спускаться в сад — просто существовать. А не жить в полусне, прислушиваясь к каждому спазму, в ожидании очередного приступа.

Сегодня утром зашел Шон. В его руках была маленькая, знакомая картонная упаковка.

— Держи, — протянул он мне, коротко кивнув. — Закончились же, да?

Я взяла пачку витаминов, теплое и щемящее сжалось у меня в груди. Он не просто заметил. Он запомнил и привез.

— Спасибо, — сказала я, и голос мой прозвучал тише и искреннее, чем я планировала. — Правда, огромное спасибо.

Он лишь махнул рукой, сделав вид, что это ерунда, но в его глазах я поймала тень той самой суровой, мужской заботы, которую он так тщательно скрывает.

— Не за что. Что еще нужно — скажи, — он улыбнулся.

— Где Энтони? — прошептала я, доставая две таблетки витаминов.

— Он должен скоро приехать, — ответил спокойно Шон и вышел из моей комнаты.

В этот момент я с особой ясностью поняла: он мне теперь как брат. Не по крови, а по выбору. В этом особняке, пропитанном чужими страстями и опасностями, его присутствие — один из немногих островков тихой, надежной безопасности.

Я вышла на кухню, чтобы взять стакан воды. Поставив стакан в раковину, я на мгновение задержалась, разглядывая пачку витаминов, оставленную на столе. Простой пластиковый блистер с капсулами казался сейчас самым дорогим подарком — символом заботы, которую я уже и не надеялась здесь встретить.

Граф, уловив знакомый звук моих шагов, тут же материализовался в дверном проеме, виляя хвостом и вопросительно тычась влажным носом в мою ладонь. Его умные глаза безошибочно читали мое намерение.

— Пошли, — тихо сказала я, проводя рукой по его шелковистой шерсти. — Нам обоим нужен воздух.

Мы вышли наружу, и я вдохнула полной грудью. Граф, почуяв свободу, рванул вперед, но тут же вернулся, соблюдая негласное правило — не отходить далеко. Мы гуляли неторопливо, обходя всю территорию особняка. Под ногами хрустел прошлогодний гравий, а Граф деловито обнюхивал каждый куст. Потом я свернула в сад. Я опустилась на холодную скамью, а Граф улегся у моих ног, положив тяжелую голову на лапы.

И тут я увидела. Присмотрелась. Точно. Из-под слоя прошлогодней листвы и темной земли уже пробивались первые, робкие ростки. Кое-где на ветвях деревьев набухли почки, готовые вот-вот лопнуть и выпустить на свет нежные зеленые листочки. В горле неожиданно встал комок. Я так рада этому. Простой, вечной смене циклов. После долгой, мертвенной зимы, после моих собственных внутренних бурь и серых дней — природа брала свое. Она просыпалась, дышала, жила. Я закрыла глаза, подставив лицо слабому, но уже по-весеннему ласковому солнцу. Скоро лето. Скоро тепло. И эта мысль наполняла меня тихой, почти несмелой надеждой.

Мы с Графом вернулись в особняк точно так же через долгое время. Кажется, что нам с ним нельзя гулять, ибо мы застрянем на улице на несколько часов.

Как только я переступила порог особняка, меня накрыла знакомая, густая волна — горьковатый, обволакивающий аромат свежесваренного кофе. Мое сердце, еще секунду назад спокойное от прогулки, вдруг провалилось в пустоту, а потом ударило с такой силой, что перехватило дыхание. Энтони на кухне. Мысль пронеслась молнией, острая и обжигающая. И следом за ней — вторая, леденящая: витамины на кухне.

Я замерла в прихожей, чувствуя, как кровь отливает от лица. Пачка лежала на самом виду, на столе, где я ее и оставила. Глупая, непростительная оплошность. В груди все сжалось в тугой, болезненный комок. Страх. Но это был не тот животный ужас, который я испытывала перед Сильвио. Это было иное — щемящее, тоскливое чувство, в котором смешались боязнь его гнева, леденящая душу неизвестность и... стыд? Стыд за эту тайну, за необходимость скрывать. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Весь умиротворенный покой, подаренный прогулкой и первыми почками, испарился, оставив после лишь вакуум тревоги. Что я скажу? Как объясню? Или он уже все видел?

Я сделала шаг вперед, потом еще один, двигаясь на запах кофе и навстречу своей судьбе, чувствуя, как дрожь подкашивает ноги. Каждый звук из кухни — звон ложки, скрип стула — отзывался внутри оглушительным грохотом.

Я зашла на кухню и увидела, что Энтони скучает в телефоне, а пачка так и лежит нетронутая. Я быстро подошла и забрала пачку и спрятала в карман, но затем вздрогнула от внезапного голоса Энтони.

— Льдинка, — проговорил он спокойно. Я потерялась, и моё тело пробило дрожью.

— Да? — мой голос сорвался и задрожал.

— Подойди, — сказал он, поднял голову от телефона. Его голос был спокойным, не холодным.

Я сжала губы и через страх и силу подошла, но не стала слишком близко.

— Ближе, — прошептал он.

Я подошла ближе, а он взял мою руку в свою и подтянул так, чтобы я была между его ног. Я задрожала сильнее, а его рука прошлась мне по спине. Он меня успокаивает? Так он знает?!

— Энтони, я... — мой голос снова сорвался.

— Что с тобой, Льдинка? Ты боишься меня, избегаешь, трясешься только от моего голоса и присутствия рядом, — шептал он хрипло, но спокойно. Даже с какой-то заботой.

Я выдохнула и уткнулась ему в грудь, он приобнял меня и погладил по голове.

— Я не знаю, все так сложно, — прошептала я ему в грудь. — Я боюсь, что ты не простишь меня.

— Простить за что? — усмехнулся он.

— То, что я... — я не смогла признаться, не смогла договорить.

Он вздохнул и чуть прижался губами к моему лбу, а затем к макушке. Его рука запуталась в моих волосах, а он прошептал:

— То, что ты поцеловалась с Антонио, да, я злился, очень злился. Но потом как-то все это улетучилось и всё. Ты не обязана просить прощения. Тем более ты вытащила меня из того здания.

Моё сердце остановилось. Он не знает, что я беременна! Он не заметил витамины! Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Его голубые глаза изучали моё лицо, а на губах застыла маленькая и очень малозаметная улыбка. И не скажешь, что у такого человека в комнате творится ад.

— То есть ты не злишься на меня, да? — прошептала я.

— Именно так, — он кивнул и убрал с моего лица волосы, поправляя их за ухо. — Я не могу злиться на тебя долго, потому ты и бесишь меня.

— Придурок, — прошипела я, фыркнув. Энтони посмеялся и погладил мою щеку большим пальцем, чуть оттягивая её. Я посмотрела на его гипс. — И долго тебе с этим ходить? — прошептала я, положив свою руку на его гипс.

— Я его прям сейчас нахер сниму, — проворчал он. — Он меня так уже достал. Это невозможно.

Я посмеялась, а он зыркнул на меня со злостью, я рассмеялась ещё больше. Энтони нахмурился.

— Чего смеешься? — пробубнел он, притягивая меня к себе ближе. — Я серьезно, его сейчас сниму.

— Не нужно, — сказала я сквозь смех. — Нельзя же, нарушишь.

— Ой, да как мне насрать. Раньше и без этого ходил, все нормально было, — пробормотал он.

Я посмотрела ему в глаза, ища правду или же ложь. Но Энтони полностью говорил сейчас правду.

— Ты серьезно ходил когда-то с переломом без гипса? — я выгнула бровь. — А если срасталось неправильно?

— Ходил. А если неправильно срасталось, то приходилось ломать заново и просто подставлять туда какую-то палку и обматывать повязкой, но без гипса, — спокойно ответил он.

— Ты псих, — я недоверчиво пробормотала, смотря на его гипс.

— Кто бы говорил. Я не отрубаю половые органы мафиозным боссам, — подколол меня он.

— А я не встаю на колени перед обычной девушкой, — съязвила я.

Он потрепал меня по голове с цоканьем, но затем улыбнулся. Я смотрела ему в глаза, и тогда он встретил мой взгляд своими голубыми глазами, в которых я тону до сих пор. И буду тонуть всегда. Да, может, у нас и будет постоянно такие вот страсти, интриги и всякое такое. Но это мы. Это наша жизнь, и она станет скучной, если мы будем как все. Это наша изюминка.

В тот миг, когда его пальцы коснулись моей губы, оттягивая ее вниз с почти болезненной нежностью, мир сузился до точки. До гула в ушах и внезапной, абсолютной тишины внутри. А потом его губы коснулись моих, и эта тишина взорвалась.

Сначала это была просто мягкость, знакомое тепло, от которого по коже побежали мурашки. Но затем — его язык, влажный и горячий, вторгся в мой рот с властной нежностью, и у меня перехватило дыхание. Не от испуга, а от нахлынувшей волны такого острого, такого всепоглощающего желания, что подкосились ноги. Я инстинктивно придвинулась ближе, вжалась в него, ища опору в твердости его тела, в тепле, исходящем от него сквозь тонкую ткань рубашки.

Его рука на моей спине... Боже, его рука. Пальцы скользили по позвоночнику, обжигая кожу даже через одежду, выписывая тайные узоры, от которых все внутри сжималось и плавилось одновременно. А потом — ладонь на затылке. Твердая, властная, не позволяющая отстраниться. Но мне и не хотелось. В этом было не ограничение, а обещание. Жест, говоривший: «Никуда. Ты здесь. Со мной».

И я погрузилась. С головой. В этот поцелуй, в этот густой, пьянящий аромат его кожи, смешанный с горьковатым послевкусием кофе. Я тонула в нем, как в омуте, и это было сладким, долгожданным падением.

Весь страх, вся тревога, все мысли о витаминах и тайнах — все растворилось, сгорело в одно мгновение под жаром его прикосновений. Осталось только это — лихорадочное биение сердца в унисон с его, прерывистое дыхание, смешивающееся в одном порыве, и вкус его. Вкус, который был как дом. Как опасность и спасение одновременно. Вкус, от которого кружилась голова и перехватывало дух, и я ловила его губами, жадно, как будто он был воздухом, а я — задыхающейся.

Я чувствовала каждое движение его языка, каждый жест, каждый намек на его желание, и отвечала тем же, с такой же яростью, с такой же тоской. В этом поцелуе была вся наша сумасшедшая, изломанная история — вся ярость, вся нежность, все невысказанное «прости» и «останься». Это был не просто поцелуй. Это была клятва, данная без слов. Признание. И падение. И я падала, зная, что он меня не отпустит.

Из его нутра вырвался рык, когда я прикусила его нижнюю губу, а затем прошлась языком. Он отстранился от поцелуя, тяжело дыша, его зрачки становились чуть больше. Я тонула. Блять, я тону в нём.

— Льдинка, — прошептал он. — Ты такая сука.

— Сам такой, — я нахмурилась. — Нахер все портишь?

— Я порчу? Ты охренела? — он выгнул бровь, его рука спустилась ниже на мою ягодицу и чуть сжала.

— Да ты, — цокнула я.

Энтони встал, я чуть попятилась, его рука взяла мою руку и повёл за собой. Я без вопросов и протестов пошла. Мы поднялись на второй этаж, а затем ко мне в комнату. Он что, хочет потрахаться? Но у него же гипс.

— Энтони? — прошептала я.

— Чертов гипс! — проворчал громко он. Я хихикнула, а он посмотрел на меня. — Ну, ты же можешь поездить да на мне? — он улыбнулся мне кокетливо.

— Я подумаю, — пробормотала я.

Он сел на кровать, и теперь его лицо было недовольным, ворчливым, и будто я сейчас смотрю на ребенка, который не получил что-то сладкое.

— Я сниму этот гипс, — прошипел он.

Я решила, что мне пора переодеться, самое главное — не выронить витамины. Я быстро сняла джинсы и надела шорты, а затем и майку. Когда я повернулась, то увидела, что Энтони сканировал каждое моё движение, с сжатыми губами. Я подошла и легла на кровать, он проследил за моим взглядом и остановился, когда я уже легла на кровать. Его рука потянулась к моему животу, и я замерла. Он нежно провёл по животу, а затем вверх, под мою майку.

— Я чувствую себя сейчас каким-то блять девственником-подростком, — прошипел он.

Я посмеялась, а он сжал мою грудь — не больно, но властно. Впрочем, как всегда.

— Льдинка, — прохрипел он.

— Что? — я выгнула бровь и легла на бок, подперев голову рукой.

— Может, всё-таки наездницей станешь, а? — он нахмурился, продолжая сжимать мою грудь.

— На колени встанешь? — усмехнулась я.

— Никогда, — прошептал он, сжимая мой сосок. — Мне кажется, или они стали больше?

Я замерла, смотря ему в глаза.

— Тебе кажется, — быстро буркнула я.

Энтони снял с себя брюки и рубашку, а затем, оставшись в одних боксерах, лёг на спину и повернул голову ко мне.

— Ты серьезно не хочешь? — он посмотрел на меня недоверчиво.

— Ты меня по-нормальному не просишь, — проговорила я, поглаживая ему грудь.

Он взял мою руку со своей груди, а затем поднес к своему рту и поцеловал ладошку. Моё сердце пропустило удар. Его губы поцеловали моё запястье. Моё сердце пропустило удар. Он увидел, что я ничего не делаю, чтобы поездить, от этого он застонал с досадой. Мои глаза упали на его пах, Энтони был уже готов взорваться.

— Никто меня никогда не жалеет, — пробубнел он.

— Ну, рукой, — я решила его помучить.

— Рукой? Да я рукой не пользовался со времен динозавров, — зло прошипел он. — Хватит уже меня мучать и сядь на меня.

— Нет, — твердо сказала я.

Он потянулся на кровати и вздохнул тяжело, а затем посмотрел на меня с гневом и с недовольством.

— Тебя давно с моста кидали? — проговорил он.

— Ну, чуть больше полугода назад, — я улыбнулась.

— Я думаю, что пора снова тебя кинуть с моста, — прошипел он, а затем отвернул свою голову от меня.

Я придвинулась к нему ближе и присела на кровати, смотря на него. Энтони был нахмурен и что-то шептал себе под нос.

— Ты как дед, — посмеялась я.

— Иди на хер, — прорычал он. — Я сейчас очень расстроен.

Я расхохоталась, но не успев погрузиться в смех, потому что рука Энтони накрыла мои губы, заглушая его. Я удивлённо посмотрела на него.

— Просто сядь на меня и поезди, в чем проблема, а? — проворчал он уже на серьезной злости. — Я ещё блять никого так не уговорил.

Я убрала его руку и нахмурилась.

— Ну и иди ищи тех, кто даст тебе! — чуть крикнула я, а затем отвернулась от него на другой бок и накрылась одеялом.

Молчание окутало комнату, я смотрела в окно. Энтони не двигался, а просто лежал.

— Я сказала иди, — прошипела я.

— Ты командуешь мной? Вот видишь, ты уже доминируешь, значит, можешь и сесть, — прошептал он с мольбой. — Тебе что, сложно просто сесть и поездить на мне?

— Можешь идти и искать тех, кто тебе даст без вопросов. Может, шлюху какую-то, или иди выкопай Адриану, мне кажется, что она даже будучи трупом даст тебе, — прошипела я яростно, укутываясь лучше в одеяло.

Он посмеялся хрипло, а затем его рука чуть погладила мой бок через одеяло.

— Ревнуешь даже к трупу, — он посмеялся ещё сильнее. — Давай, давай, давай, — его рука опустилась, похлопала мне по ягодице.

— Я сказала тебе идти, — прошептала я с дрожащим голосом, а слёзы стали наворачиваться на глаза.

Энтони облокотился на локоть, а затем развернул меня. Я пыталась удержаться на боку, но он уже придавил меня ногой и удержал лицо на месте. Господи, он даже будучи со сломанной рукой может меня удержать.

— Почему ты плачешь? — прошептал он.

— Я не плачу! — крикнула резко я.

— У тебя пмс? — он выгнул бровь. — Ты в последнее время стала слишком эмоциональной.

— Отвали, — прошипела я.

Он наклонился ближе ко мне, его глаза смотрели в мои.

— Ты же не беременна? — прошипел он с каким-то холодом, его глаза вспыхнули яростью и подозрением.

— Нет, — быстро ответила я, но моё сердце забилось быстрее.

Он выдохнул и улыбнулся, его губы прижались к моей щеке, а затем он прикусил её. И как после такого мне ему признаваться? Если он просто от своих мыслей так злится, то как я должна ему признаться?!

— Тогда в чем проблема, Льдинка? — прошептал он прямо в место укуса. — М?

— Просто я не знаю, — я нахмурилась.

— Может, мне и правда пойти кого-то трахнуть? — он сузил глаза и отодвинулся от меня, чтобы посмотреть мне в глаза.

Мои губы задрожали, и я сдерживала слёзы, но какие-то капельки все равно скатились по щекам. Брови Энтони взлетели вверх, но затем он улыбнулся и вытер мне слёзы.

— Тогда давай ты, — прошептал он и снова улегся на спину. — Я жду уже минут двадцать. Двадцать блять минут.

Я посмотрела на него. Его слова висели в воздухе, густые и тяжелые, как его парфюм. И мой живот сжался. Не от тошноты. От другого спазма — острого, живого, пульсирующего где-то глубоко внутри желания, смешанного с вызовом.

Не говоря ни слова, я двинулась к нему. Не быстро, а медленно, давая ему рассмотреть каждое движение, каждый изгиб тела. Коленями я уперлась в матрас по обе стороны от его бедер, ощущая под собой жесткие мышцы его ног. Потом опустилась сверху, удобно устроившись на нем, чувствуя всей кожей, как его тело отзывается на мое прикосновение.

Он лежал неподвижно, лишь его голубые глаза, темные и бездонные в полумраке комнаты, пылали хищным огнем, следя за мной. Я склонилась над ним, мои волосы упали ему на грудь шелковистой завесой, отгораживая нас от всего мира.

И только потом я опустила губы к его. Это не был нежный поцелуй. Это было завоевание. Я прижалась ртом к его рту с такой силой, будто хотела вдохнуть в себя его душу, его гнев, его двадцать минут ожидания. Мой язык грубо вторгся в его рот, встречая тот же яростный, безраздельный отклик. Я чувствовала вкус его — кофе, Энтони, — и он дурманил меня сильнее любого вина.

Я целовала его так, как будто хотела стереть в порошок его раздражение, заставить забыть обо всем на свете, кроме этого момента, кроме моего веса на нем, моего дыхания в его легких. Это был не просто поцелуй. Это была месть и награда. Подарок и требование. Молчаливое, но абсолютное доказательство того, что я — его, а он — мой, в этом безумии, в этой ярости, в этой порочной, прекрасной связи, которая была нашей жизнью.

Его рука опустилась ко мне на резинку шорт, а затем стал стягивать их. Я привстала и сняла с себя шорты с трусами, а затем и с него боксеры. Энтони наблюдал за каждым моим движением.

Я опустилась на него ещё раз, но не садилась. Лишь придавила своим весом, и он чуть подвигал бедрами, стимулируя мой клитор своей длиной. Я выдохнула, и его рука сжалась на моем бедре, а затем потянулась вверх к майке, заставив меня снять.

Я сняла майку и теперь оставалась полностью голой перед ним. Его рука сжала мою грудь, а пальцы занялись соском, он потеребил его между большим и указательным. Мои соски затвердели, я стала дышать чаще. Губы Энтони растянулись в улыбке, его рука соскользнула с груди и потянулась вниз по животу, а затем к моей промежности. Я перестала дышать. Его рука прошлась по моей промежности, ощущая мою влагу, а пальцы прошлись по половым губам, стимулируя их, и затем он ввел палец внутрь меня. Я вздрогнула. Он сжал губы и начал чуть двигать пальцы, от чего я становилась ещё влажнее.

— А теперь, — прохрипел он, приподнимая меня.

Я опустилась на него. Медленно, мучительно, давая каждому сантиметру его длины разрывать меня изнутри. Это было болезненно-сладостное чувство растяжения, наполнения, абсолютного поглощения. С моих губ сорвался прерывистый, сдавленный стон, когда он вошел в меня до конца.

Я ощутила его полностью — каждую пульсацию, каждую прожилку, каждый изгиб, идеально подходящий мне. Он резко втянул воздух сквозь сжатые зубы, и его веки на мгновение дрогнули, выдав испытываемое им наслаждение.

Я замерла на секунду, привыкая к этому чувству полного единения, к тому, как он заполняет все. Потом, опираясь ладонями о его мощную грудь, я начала двигаться.

Сначала это были робкие, неуверенные движения вверх — едва отрываясь от него, чувствуя, как его длина почти покидает меня, оставляя жгучую пустоту. А затем — падение вниз. Мягкое, но уверенное, снова принимая его в себя, все глубже и глубже.

Он вошел в свой ритм, его бедра встретили мое движение, помогая мне, направляя, поднимаясь навстречу моим опусканиям с резким, точным толчком. С каждым движением нарастала волна. Я поднималась выше, почти освобождая его, чувствуя прохладу воздуха на влажной коже, а затем снова опускалась, с резким выдохом и глухим стоном.

Его рука на моем бедре теперь не просто держала, а контролировала мой темп, то ускоряя, то замедляя его, то заставляя меня опуститься резко и полностью, чтобы я почувствовала, как он упирается в самую глубь. Мое тело покрылось испариной, волосы прилипли к вискам и шее. Дыхание стало частым и прерывистым, превратившись в серию коротких стонов и вздохов, вырывающихся синхронно с нашими движениями.

Я откинула голову назад, полностью отдавшись ощущениям — трепету в животе, нарастающему огненному комку удовольствия, фрикциям его тела внутри моего. Он смотрел на меня, его взгляд был прикован к моему лицу, сметанному наслаждением, к груди, колеблющейся в такт нашим яростным движениям. Его собственное дыхание было хриплым, на лбу выступили капли пота.

— Льдинка, блять... — его голос прозвучал низко, почти как рычание, и его пальцы впились в моё бедро еще сильнее, заставляя меня двигаться быстрее.

Я уже не контролировала себя. Тело двигалось само. Мир сузился до кровати, до его тела подо мной, до этого безумного, сладостного трения, заставляющего вихриться мысли и сжиматься живот в предвкушении пика.

Я ускорилась, моё тело выгнулось, а голова откинулась назад. Я двигалась резко. Мои бедра делали круговые движения, и тогда я получила его стон. Стон, который постоянно сводил меня с ума, заставляя расстраиваться и потонуть ещё глубже в этой тине. Я посмотрела на него, его губы были чуть приоткрыты, и тогда склонилась и поцеловала его, не прекращая движения.

Его ноги уперлись в матрас пятками, мышцы бедер и пресса напряглись, как тетива. И всё изменилось. Пассивное принятие сменилось яростной, хищной атакой. Он перестал просто позволять мне двигаться и начал диктовать свой ритм. Властный, неумолимый, сметающий всё на своём пути. Каждый его толчок снизу вверх был точным, мощным, глубоким.

Он входил в меня с такой силой, что моё тело податливо прогибалось в арке, а с губ вырывались не стоны, а короткие, надрывные выкрики, которые он тут же ловил своим ртом.

Наши губы встретились вновь в жаждущем, влажном поцелуе. Это уже не было нежностью. Это была битва, яростный танец двух голодных друг до друга существ. Наши языки сплетались, скользили, воевали и мирились, повторяя бешеный ритм наших тел.

Я могла чувствовать его низкое рычание прямо у себя в груди, в самом сердце, ощущать его прерывистое, горячее дыхание на своей коже. Он не просто был внутри меня. Он заполнял собой всё. Каждый толчок отзывался глухим эхом во всём моём естестве, заставляя трепетать каждую клеточку, каждое нервное окончание.

Рука его, обхватившая мое бедро, была как стальные тиски, не позволяющие уйти ни на миллиметр, заставляя принимать его всю ту ярость, всю ту страсть, что вырывалась из него наружу.

Мир расплылся, потерял четкие очертания. Существовало только это: звонкий стук наших тел, хриплое дыхание и всё нарастающая, сжимающая всё внутри пружина наслаждения. Он выбивал из меня всё: мысли, страх, память. Оставлял только животное, всепоглощающее чувство, белое и слепящее изнутри.

Всё было окончено. Последняя, оглушительная волна наслаждения прокатилась по моему телу, заставив его содрогнуться в мелкой судороге. Внутри всё сжалось, судорожно и цепко, удерживая его, не желая отпускать. Из горла вырвался низкий, сдавленный стон — звук полного, абсолютного саморазрушения и блаженства.

В ответ его тело напряглось подо мной. Глухое, животное рычание, идущее из самой глубины его груди, стало моим последним причастием. Он совершил несколько последних, глубоких толчков, будто желая впечатать себя в самую мою суть, оставить отметину навсегда. Но он давно уже оставил там метку.

И затем — излияние. Теплая, сокрушительная волна изнутри, разливающаяся по самым сокровенным уголкам, стирающая границы между нами.

Силы окончательно покинули меня. Я вся обмякла и тяжело, безвольно рухнула на него грудью, чувствуя под щекой бешеный стук его сердца в такт моему собственному. Воздух свистел в легких, я ловила его с трудом, как рыба, выброшенная на берег океаном наслаждения.

Мир сузился до темноты за закрытыми веками, до влажной кожи. Его большая, теплая ладонь мягко, почти невесомо легла на мою спину. Он не говорил ни слова. Просто водил рукой от плеча до поясницы и обратно, успокаивающе, бесконечно нежно. Этот медленный, ритмичный жест говорил обо всём лучше любых слов. Он говорил: «Я здесь. Всё хорошо. Ты со мной».

И в этой тишине, под его ладонью, под его тяжелым и спокойным дыханием, я нашла свой потерянный рай.

— Я люблю тебя, — прошептала я почти неслышно.

Он напрягся, но ничего не сказал. От этого стало больно. Очень больно. Слёзы навернулись на моих щеках, а в горле встал ком, не давая мне дышать.

— Льдинка, — прохрипел он, поднимая мое лицо к себе. — Ты и правда стала эмоциональной.

— Заткнись, — прошептала я, а слёзы стали спускаться по моим щекам. — Достал меня.

— Почему ты винишь меня? Я же говорил, что я не способен на любовь. Как ни стараться, но я ничего не чувствую. Я не создан для любви, — сказал он спокойно.

— Ты врешь. Все могут любить, просто ты это закрыл от всех. Закрыл от меня. Из-за своего гребаного отца. Ты закрываешься, чтобы тебе не сделали больно, — прошипела я, а затем встала с него.

Энтони смотрел на меня без эмоций, без ничего. Меня это вкатило в истерику.

— Я не понимаю, почему ты не хочешь даже попробовать! Ты не пытаешься открыться и не пытаешься бороться! — я разревелась. — Я устала от твоего холода, я устала от загадок, которые ты постоянно выкидываешь. Неужели ты и правда не хочешь совершенно ничего? Неужели ты не хочешь даже попробовать полюбить?!

Энтони привстал с кровати, смотря на меня.

— Любить? — усмехнулся он. — Льдинка, я монстр. Я чудовище. Неужели ты ещё не поняла? Сколько раз я тебе говорил, что я не люблю. Я владею. Я никогда не смогу полюбить кого-то.

— Хватит уже врать даже самому себе! — крикнула я, задыхаясь в слезах. — Ты можешь говорить это любому дураку, но не мне. Я знаю, что в глубине души ты наоборот нуждаешься в любви, потому и держишь меня около себя. Потому и не можешь отпустить.

Энтони зыркнул на меня, но не уходил. А я заливалась в слезах, а затем взяла новую одежду и ушла в ванную, до сих пор плача.

Я смыла с себя следы секса, а затем вышла обратно в комнату, уже не плакала, уже не думала, а просто легла в кровать. Энтони так и сидел на краю кровати.

— Льдинка, — прошептал он.

— Нет, я не хочу разговаривать, — ответила резко я. — Оставь меня в покое.

Он не ушел, он просто сидел и всё. Я отвернулась к окну и закрыла глаза, чтобы погрузиться в сон.

— Ты всё так же не хочешь даже поговорить, — прошептал он. — Действуешь постоянно на эмоциях.

— А ты? Почему ты никогда не пытался поговорить со мной, когда я шла к тебе навстречу? Я всегда делала к тебе несколько шагов, но получала что? Получала лишь твои шаги назад. Ты боишься, Энтони. Боишься, — прошептала я.

— Может, и так, — согласился неуверенно он. — Может, и правда боюсь. Но никто не узнает, потому что даже я этого не знаю.

— Ты придурок, — прошипела я.

— А ещё я мудак, козёл и ублюдок, — посмеялся он.

— Всё именно так, — быстро ответила я.

Он лёг на кровать, а затем его рука погладила мой бок. Я напряглась, но затем расслабилась и повернулась к нему. Он смотрел в потолок и, кажется, о чём-то думал.

— Сильвио тебя ведь достаёт постоянно? — прошептал он.

— Ну, не то чтобы, — ответила я, не желая жаловаться.

— Да, можешь не скрывать. Шон уже предлагал сделать чистку. Порой Сильвио и меня бесит, но я не могу его убить, потому что он хороший консильере, — со вздохом сказал Энтони. — Хотя может, Шона поставить.

— Шон сказал, что это скучно, — буркнула я. — Я ему уже говорила.

— Получается, уже решаешь, кто встанет на пост у меня консильере? — усмехнулся он.

— Может, и решаю, — нахмурилась я.

Энтони повернул голову ко мне, я посмотрела ему в глаза.

— Скажи мне ещё раз, — прошептал он.

— Что сказать? — я выгнула бровь, совершенно его не понимая.

— Ну, то, что ты говорила, — буркнул он.

— Шону скучно быть консильере, — повторила, чуть нахмурившись.

— Да не это, — цокнул он. — Другое. То, что ты говорила, и потом ещё разревелась.

— Про любовь? — я выгнула бровь, а он немного кивнул. — Я люблю тебя.

Энтони смотрел мне в глаза, словно проникал в самое нутро, искал что-то лживое, но мои слова были полностью правдивы. Я хочу, чтобы у нас была семья. Я, он, Граф и ребёнок, который внутри меня.

— Любишь... — прошептал задумчиво Энтони. — Прям да?

— Прям люблю, — цокнула я.

— А минет будет? — быстро спросил он. Я уставилась на него в шоке. — Ты голодная, Льдинка? — он облизнул губы.

— Нет, — быстро ответила я.

— Ну, тогда может по твоей «любви» сделаешь? — он улыбнулся с ожиданием.

— Иди к черту, — прошипела я.

Он сжал губы и нахмурился, но затем улыбнулся.

— Чертова Льдинка,— прошептал он.