21. Тишина.
Я проснулась уже будучи на кровати, хотя я не помню, чтобы я сюда ложилась. В мыслях пусто. Я взяла телефон и посмотрела на экран.
Четырнадцатое апреля.
У меня сегодня день рождения. О господи. Теперь мне двадцать семь.
Тишина в голове вдруг наполнилась гулом. Двадцать семь. И как сегодня я проведу свой очередной день рождения? Все прошлые дни, когда я была в обычном мире, а не в мафии, я проводила в клубе «Бархат». Я танцевала, я парила, я была центром всеобщего желания и восхищения, сбегая в этот миг от самой себя.
А сейчас что? Что я сделаю сейчас, будучи беременной, запертой в золотой клетке особняка, где каждый уголок пропитан чужой яростью и моим страхом?
Горькая усмешка сама сорвалась с губ. Отпраздновать? Поднять бокаш... с витаминным соком? Задуть свечи на торте под присмотром вооруженных охранников? Устроить танцевальный номер на шесте из барной стойки на кухне? Мой живот сжался спазмом, на этот раз не от тошноты, а от щемящего чувства абсурда и потери.
Я пойду в душ. Смою с себя остатки вчерашнего ужаса и слез. Потом попытаюсь проглотить какой-нибудь завтрак, потому что «надо». Возможно, выйду в сад, если погода позволит, и буду сидеть на скамейке, гладя Графа по голове и притворяясь, что я просто наслаждаюсь тишиной и покоем. Я буду ждать. Ждать, вспомнит ли кто-нибудь. Ждать, заметит ли он. Ждать, станет ли этот день хоть чем-то отличаться от вчерашнего, кроме цифры в календаре.
Скорее всего, нет. Этот день рождения станет самым тихим, самым одиноким и самым странным в моей жизни. Праздником, который отмечают в тени чужого безумия и в ожидании своей собственной, еще не рожденной, бури.
Я перевела взгляд на окно. За тяжелыми шторами было обычное утро. Мир не изменился. Изменилась я. И мой день рождения теперь был не про танцы до утра, а про тишину. Тишину, в которой слишком громко стучит собственное сердце и слышен шепот навязчивой, опасной мысли: Сильвио должен исчезнуть.
Не самый радостный тост на день рождения.
Как и подумала, я так и сделала. Я помылась и привела себя более-менее в порядок, а затем, переодевшись, спустилась вниз на кухню, чтобы позавтракать. Кофем не пахло, а значит, что Энтони не дома. Снова мысль о его комнате, и желудок сжался.
Я зашла на кухню и достала из холодильника греческий салат, который, видимо, сделал повар, а затем села за стол и стала есть. Миска Графа была наполнена, скорее всего, кто-то из охраны.
На кухню забежали Алессия и Кармела, я вздрогнула и замерла.
— С днем рождения! — воскликнули они одновременно.
Их внезапный взрывной вход, хорный возглас — мое тело, привыкшее за последние недели к постоянной опасности, среагировало раньше сознания. Сердце на секунду провалилось в пустоту, а потом ударило с такой силой, что перехватило дыхание. Ладонь инстинктивно рванулась к животу, защищая.
А потом волна. Теплая, неожиданная и от этого еще более щемящая. Она растопила ледяной комок страха внутри, и по телу разлилось странное, почти забытое чувство. Смущение? Радость? Нет, не совсем радость. Что-то более хрупкое и горьковатое.
Мои глаза сами собой наполнились влагой. Я попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. Это было что-то маленькое, тихое и от этого бесконечно настоящее. Казалось, кто-то налил в грудь немного теплого света, и он затрепетал там, согревая изнутри.
— Спасибо... — мой голос прозвучал сипло и неуверенно, будто я разучилась говорить эти слова. — Вы... как узнали?
Я смотрела на их улыбки, на сияющие глаза, и этот простой, человеческий жест казался таким несовместимым с мрачными стенами особняка, с оружейным хаосом в комнате наверху, с ядовитой ненавистью Сильвио. Это был луч света, пробившийся сквозь толщу черной воды.
И в тот же миг, следом за теплом, накатила острая, режущая жалость к самой себе. До слез. До кома в горле. Потому что этот простой, искренний порыв двух девушек вдруг с болезненной ясностью показал, чего мне не хватает. Какого-то простого человеческого тепла, которого так мало в моей жизни теперь.
— Мы всё знаем, — улыбнулась Кармела и подошла ко мне, обняв меня.
— Теперь тебе двадцать семь, — поцеловала меня в щеку Алессия.
Я улыбнулась и тихо посмеялась, а затем убрала руку от живота.
— Да, двадцать семь, — сказала я задумчиво.
— Так, а теперь надо отметить! — воскликнула Алессия.
— Идиотка, ей нельзя, — прошипела Кармела.
Алессия поникла, а я рассмеялась.
— Тогда можем заказать доставку чего-то, — прошептала я. — Может быть, пиццу или суши?
— Отлично, — улыбнулась Кармела и достала телефон, начала звонить.
Мы подождали, пока Кармела закажет нам доставку, а затем сели за стол, и я налила пока что всем чаю. Алессия о чем-то думала и уставилась на свою чашку, а Кармела посмотрела на меня.
— Как ты? — проговорила она спокойно. — Ничего не болит?
— Нет, — улыбнулась я. — Все в порядке.
— А Энтони? Где он? — она облизнула свои губы и сделала глоток чая. — Он поздравил тебя?
— Видела бы я его ещё, — я усмехнулась иронично. — Его, как я поняла, нет дома.
Кармела чуть сжала губы и кивнула, а Алессия посмотрела на меня, затем снова на Кармелу и опять на меня.
— Что-то случилось? — я выгнула бровь, сделав глоток чая.
— Нет, просто непривычно, что Кармела теперь мама и ты... — она не договорила.
Я сжала губы и вздохнула, откинувшись на спинку стула. Кармела тоже задумалась, и теперь мы втроем сидели и думали обо всем.
Примерно через час зашел на кухню Шон, у него в руках было два пакета.
— Так, во-первых, вот ваша доставка, бедный курьер стоял около ворот. А во-вторых, Виолетта, с днем рождения, — он поставил пакеты на стол и улыбнулся мне. — Теперь тебе двадцать семь.
— Вы решили все мне напомнить об этом? — я цокнула и покачала головой.
— Двадцать семь, — он подразнил меня.
Кармела и Алессия посмеялись, я же достала всё из пакетов и расставила на стол, взяв блюдца, чтобы туда перелить соевый соус.
Шон уже ушел куда-то по делам, а мы сидели втроем за столом, заваленным картонными коробками и разноцветными банками. Воздух сладко пах томатным соусом, морепродуктами и ванильной газировкой. Я сделала глоток спрайта, чувствуя, как пузырьки щекочут горло, и с наслаждением протянула кусочек пиццы «Пепперони» — острую, жирную, такую запретную и такую желанную.
Алессия, облизывая пальцы после ролла «Филадельфия», мечтательно подперла подбородок ладонью.
— А я вот серьезно хочу себе мужа. Нормального. Чтобы приходил вечером домой, рассказывал, как день прошел, мог ремонт сделать... а не... — она замялась, покосившись на меня, — В общем, чтобы не было этих вот постоянных стрессов. Чтоб тихо и спокойно.
Я слушала, и на душе становилось и тепло, и горько одновременно. Их проблемы были такими... земными. Такими человеческими. Рядом с моими кошмарами — комнатой-склепом, беременностью, которую нужно скрывать, и навязчивой мыслью об убийстве — их жалобы казались сказочной роскошью. Я ловила себя на том, что завидую этой нормальности, этому праву на простые, бытовые проблемы.
Мы смеялись. Это был легкий, беззаботный смех, который на несколько минут прогнал тени из углов кухни. В этом смехе, в хрусте теста, в болтовне о пустяках была какая-то исцеляющая сила. Крошечный островок обычной жизни, за который я цеплялась изо всех сил, пока за стенами особняка бушевал мой личный ад.
Мой телефон завибрировал, и я посмотрела: номер неизвестный. Ну, я ответила.
— Алло, — спокойно произнесла я.
— Виолетта, доченька, — прозвучал голос моего отца. — С днем рождения!
— Спасибо, пап, — ответила я с улыбкой.
— Ты уже такая большая, прости, но не могу долго разговаривать. Тут дела решаю, позвоню как смогу, пока, — проговорил он быстро и сбросил.
Я выдохнула и убрала телефон в карман, а Кармела на меня странно смотрела.
— Ты с ним общаешься после того как он объявил на тебя охоту? — она выгнула бровь.
— Получается, что так, — вздохнула я и встала со стула. — Сейчас я схожу быстренько на второй этаж, мне нужно взять витамины.
Алессия погрузилась полностью в поедание суши, а Кармела кивнула. Я быстро пошла на второй этаж и зашла в свою комнату. Подняв матрас, я взяла две штучки витаминов и закинула их в рот. Проглотила, не запивая водой.
Через минут десять я спустилась обратно. Алессия уже тяжело дышала от суши, но до сих пор ела. Кармела же ела по чуть-чуть, но тоже много. Я взяла сок и сделала глоток. На кухню вошла Шарлотта.
— Виолетта, с днем рождения, — она улыбнулась. — Будь такой же красивой.
— Спасибо большое, — я улыбнулась. — Проходи и садись с нами.
Она задержалась, посмотрев на Кармелу и Алессию.
— Давай, садись, — улыбнулась Кармела.
Шарлотта с улыбкой села за стол и тоже стала есть всё, что стояло на столе.
Мы продолжали разговаривать, иногда вспоминая с Кармелой, как она меня тогда со склада забрала, как мы убегали по подвалу. Я совершенно забыла о каких-то проблемах, будучи в кругу девушек. Мне было так тепло и хорошо.
Когда на кухню зашел Сильвио, буквально все напряглись.
Он должен исчезнуть.
Пронеслось у меня в голове, как только я почувствовала его парфюм, его запах. Моя рука сжалась на железной палочке для суши, а Алессия, посмотрев на него, расхохоталась с набитым ртом, от чего поперхнулась, и Кармела побила её по спине. Шарлотта быстро посмотрела на отца и отвернулась к еде. Моя рука на палочке сжималась все сильнее и сильнее.
— Какой-то праздник? Чего это тут отродья Манфреди делают? — фыркнул Сильвио.
Кармела посмотрела на него с яростью, которую я помню, когда она защищала меня от Алессандро, телохранителя. Алессия перестала кашлять, и теперь на Сильвио уставились две пары глаз. Манфреди.
— Ты бы свой язык себе в задницу засунул, — прошипела Алессия. — Тебе просто везет, что ты консильере Скалли, давно был бы убит, ублюдок.
Шарлотта как будто нихера не слышала, продолжала есть, поедать и наслаждаться. Ей было похер на своего отца.
— Еще одна сука, — усмехнулся Сильвио. — Теперь понятно, почему вы с Виолеттой общались. Вы совершенно не ставите мужчин в нашем мире.
— Сильвио, — прошептала Кармела. — Будучи взрослым человеком, ты говоришь какую-то херню.
Я удивилась от языка Кармелы, но затем удивление сменилось на улыбку. Я посмотрела на Сильвио.
— Ушел бы ты отсюда, — спокойно сказала я. — Иначе Шон серьезно поднимет вопрос насчёт «Чистки».
Сильвио фыркнул и вышел раздраженный, а Кармела уставилась на меня вопросительно.
— Что такое «Чистка»? — быстро спросила она и закинула в рот ролл.
— Что-то вроде пытки, — я пожала плечами, не желая вдаваться в подробности.
Шарлотте серьезно было наплевать, что говорят о её отце, видимо, и он её уже достал.
Через время Кармела и Алессия должны были уехать, я их проводила, и мы попрощались. И теперь снова осталась в одиночестве, но я не позволю этому чувству нарушить то тепло, которое я получила от времени с ними.
Мы с Шарлоттой ещё чуть посидели и поговорили.
— И как у тебя там всё? — спросила она, переводя взгляд на мой живот и обратно к лицу.
— Всё в порядке, — улыбнулась я, убирая со стола коробки.
— Я рада, — она улыбнулась и помогла мне убрать оставшийся мусор.
Попозже я вернулась и пошла в свою комнату, чтобы отдохнуть и полежать.
Я закрыла за собой дверь, с наслаждением растягивая уставшие мышцы. Комната тонула в мягких сумерках, и только последняя алая полоска заката догорала на горизонте. Я потянулась к выключателю, но рука замерла в воздухе.
Их было невозможно не заметить. На прикроватной тумбочке, в высокой хрустальной вазе, стояли белые лилии. Совершенные, царственные, с бархатными лепестками, отороченными лишь легкой прозеленью у сердцевины. Они были похожи на призраков в наступающих сумерках — чистые, молчаливые и прекрасные.
Воздух в комнате был напоен их тяжелым, пьянящим ароматом. Но был и другой запах. Едва уловимый, но знакомый до дрожи.
Я медленно, будто во сне, подошла ближе. Рядом с вазой лежал сложенный пополам листок плотной бумаги. Ни имени, ни подписи. Только слова, выведенные уверенным, резким почерком: «С днем рождения».
Я взяла записку. Кончики пальцев ощутили легкую шероховатость бумаги. И тогда он накрыл меня волной — тот самый, единственный и ни на что не похожий аромат. Его духи. Его след.
Энтони.
Сердце пропустило удар, а потом застучало чаще. Я поднесла записку к лицу, закрыла глаза и вдохнула глубже.
Молча. Без лишних слов. Так, как мог только он.
В горле встал ком. Не от горя, а от чего-то щемящего и сложного. От этой внезапной, скупой нежности в мире, полном жестокости. От осознания, что где-то там, в своем темном мире, он нашел минутку, чтобы отдать приказ о цветах. Чтобы напомнить о себе этим знакомым, вселяющим страх и трепет, запахом.
Я опустилась на край кровати, не выпуская из рук записки. Белые лилии безмолвно благоухали, наполняя комнату горьковато-сладким дыханием. И среди этого аромата жизни и праздника стойко держался его — холодный, опасный и бесконечно мой.
Я опустила руку на еще плоский, почти невидимый живот, ладонью к тому месту, где билось крошечное, тайное сердце. И тогда все нахлынуло разом.
Сначала была просто дрожь — мелкая, предательская, идущая из самой глубины. Потом горло сжалось тугим, болезненным узлом, стало нечем дышать. А затем слезы хлынули — горячие, соленые, беззвучные ручьи, оставляющие влажные дорожки на коже.
Я плакала. Обо всем.
Об этих идеальных, беззащитных лилиях, таких хрупких в жестоком мире. О его духах на бумаге — молчаливом признании, в котором было больше вопросов, чем ответов. О комнате-склепе, о его боли, выплеснутой на стены, которую я теперь носила в себе как страшное знание.
О ребенке. О том маленьком существе, которое уже было частью этого безумия, этой тьмы и этой любви, такой же яростной и опасной, как сам Энтони. Что я ему подарю? Какое будущее? Мир, где пахнет порохом и дорогими духами, а стены испещрены следами ярости?
Я плакала от страха. Дикого, животного страха за это крошечное создание. От беспомощности. От осознания, что я заперта в золотой клетке, где даже день рождения отмечается под шепот об убийстве.
Но сквозь слезы, сквозь этот водоворот ужаса и отчаяния, пробивалось еще что-то. Любовь. Острая, как лезвие, и безоговорочная. И к нему, с его израненной душой. И к этому ребенку, нашему ребенку.
Моя ладонь легче прижалась к животу, как бы пытаясь защитить, укрыть, обещать то, в чем сама не была уверена. А слезы текли и текли, смешивая в себе весь ужас, всю боль, всю жалость и ту странную, непобедимую надежду, что теплилась где-то очень глубоко, под грузом всех этих тяжелых мыслей.