20. Комната-склеп.
Дверь особняка захлопнулась за мной, но я уже не слышала. Весь мир сузился до одной цели — добежать. Адреналин, подпитывавший меня в машине и в присутствии Энтони, иссяк мгновенно, сменившись накатывающей тошнотой, острой и неотвратимой.
Я ринулась по коридору, срывая с себя плащ и бросая его на пол. Ноги стали ватными, в висках стучало. «Только бы успеть, только бы добежать...» — стучало в такт этому стуку.
Влетев в спальню, я почти не сбавила скорость и рухнула в ванную комнату, прижавшись холодным лбом к унитазу. Тело выкручивало судорожной спазмом, но выходила лишь горькая, обжигающая желчь. Меня выворачивало наизнанку с такой силой, что слезы текли ручьем сами по себе, смешиваясь с потом на висках. Воздух свистел в перехваченном горле.
Когда конвульсии наконец отступили, оставив после себя лишь пустую, ноющую дрожь во всем теле, я отползла и облокотилась о холодную стену. Руки тряслись так, что я едва могла их контролировать. По лицу катились градом крупные капли пота, пропитывая волосы у висков. Слабость накатила такой густой, тяжелой волной, что мир поплыл перед глазами. Голова кружилась, словно я только что сошла с карусели.
Нужно было добраться до кровати. Я доползла, почти не чувствуя ног, цепляясь за мебель, чтобы не рухнуть. Поверхность одеяла показалась невероятно мягкой и далекой. Я повалилась на нее без сил, не в состоянии даже накрыться.
Сознание уплывало с пугающей скоростью. Ватная голова утонула в подушке, последнее, что я ощутила перед тем, как провалиться в бездну, — это бешеный стук собственного сердца в ушах и ледяной холод влажной кожи. Сон накрыл меня с головой, мгновенный и беспросветный, как забвение.
Сон был черным и бездонным, как смола. Я проваливалась в него все глубже, пытаясь согреться в его густой, безмятежной тишине. Но что-то вырвало меня оттуда — резко, безжалостно.
Прикосновение. Чужие руки на моем плече. Тяжелые, уверенные.
Мое сознание взорвалось паникой еще до того, как я успела открыть глаза. Я рванулась с кровати, отскакивая к изголовью, как загнанный зверь. Сердце в груди колотилось бешено. Комната плыла в полумраке, очертания мебели казались зловещими и незнакомыми.
Инстинктивно, почти рефлекторно, моя ладонь рванулась к животу — защитить, спрятать, проверить. Но движение оборвалось на полпути. Я замерла.
В нескольких шагах от меня, на краю кровати, сидел Энтони.
Он не двигался, не говорил. Просто сидел в темноте, погруженный в тень, из которой виднелись лишь силуэт его мощных плеч и холодный блеск глаз, пристально устремленных на меня. Он изучал мое лицо, мой испуг, каждый мой предательский вздох. Его молчание было густым и давящим, словно он искал ответы на вопросы, которые боялся или не хотел задавать вслух.
Я пыталась дышать глубже, унять дрожь в коленях, но горло жгло едкой горечью желчи — я так и не прополоскала рот, и теперь этот вкус страха и болезни предательски висел между нами. Каждый вздох обжигал.
А потом его взгляд, холодный и тяжелый, скользнул вниз — к моей руке, застывшей в полусотне сантиметров от живота. К тому самому, почти неосознанному жесту, что мог меня погубить.
И мое сердце, и без того бешено колотившееся, словно сорвалось с цепи. Оно застучало где-то в горле, громко, неистово, выставляя напоказ каждый мой испуг. Казалось, весь мир замер в ожидании. Вот оно. Сейчас. Сейчас он все поймет. Все — мой секрет, мой страх, мое предательство — рухнет в одно мгновение под тяжестью его молчаливого взгляда. Все уйдет под откос, и остановить это будет уже невозможно.
— Льдинка, — прошептал хрипло он. — Ты холодная.
— Это просто, — мой голос сорвался. — Это просто сон мне приснился плохой.
Энтони кивнул, но это получилось так, будто он мне не верил.
— Как себя чувствуешь? — прошептал он.
Я громко сглотнула, пытаясь успокоить себя, и провела рукой по волосам и выдохнула.
— Нормально, — прошептала хрипло я.
Он чуть наклонил голову набок, а затем проскользнул взглядом по моему лицу, шее, плечам, груди, талии, бедрам, ногам, которые находились под одеялом.
— Ты вытащила меня из того дерьма, — констатировал он факт. — Будучи сама в херовом состоянии, вытащила меня из-под обломков и довезла до больницы.
Я смотрела на него, а мое сердце не успокаивалось. Неужели он подумает, что теперь я его поставила перед долгом? Не хочу, чтобы он так думал. Я делала это не чтобы он был мне обязан, а потому что я его люблю. Я делала это в трансе из своих чувств.
— А ты как себя чувствуешь? — прошептала я.
Он усмехнулся и посмотрел на меня пристальнее и инстинктивно.
— Прекрасно. Лучше, чем ты, — спокойно ответил он.
Я кивнула, а он затем просто встал и вышел из моей комнаты. Мое сердце билось быстро, но потом стало успокаиваться, и мои веки стали тяжелеть. Я снова погрузилась в сон.
Проснулась я уже утром, когда солнце было высоко в небе. Полежав еще чуть-чуть, я пошла приводить себя в порядок. Сейчас с утра меня не тошнило, это хорошо. Очень хорошо.
Через время я спустилась вниз на кухню, чтобы позавтракать. Привычного запаха кофе не было, а значит, что Энтони нет дома. Либо есть, но еще не ел.
Я быстро зашла на кухню, а затем открыла холодильник и взяла себе готовую еду, которая была в контейнере, а затем села за стол и начала есть. Еда не лезла, но мне нужно поесть, ибо вчера я ничего не ела.
Через силу и терпение я поела, но не сильно много. Надеюсь, что этого достаточно, чтобы не умереть. Смешно.
Я позвала Графа, который быстро прибежал, и, накинув на себя куртку, вышла с ним на улицу, чтобы прогуляться. Мы гуляли все так же по всей территории особняка. Как же я хочу курить, но нельзя. Ведь я беременна, и это плохо скажется на ребенке.
Мы погуляли с Графом довольно долго, очень даже. Затем мы вернулись в особняк, и я наложила в его миску корм и добавки, а сама себе налила стакан воды и вернулась в свою комнату, чтобы выпить витамины, которые я перепрятала под матрас.
Я быстро их вытащила и взяла две штучки, а затем запила и вздохнула. Я открыла окно в комнате, чтобы свежий воздух ворвался внутрь, как незваный гость.
Посидев еще чуть-чуть в комнате, я вышла и пошла по длинному, погруженному в тишину коридору. Мое внимание привлекла одна из многочисленных закрытых, но не запертых дверей. Рука сама потянулась к ручке — любопытство, смешанное с желанием отвлечься, оказалось сильнее.
Я толкнула тяжелую деревянную дверь, и она бесшумно уступила, впустив меня в кромешную тьму. Воздух внутри был спертным, пах пылью, металлом и чем-то едким, кислым — потом, адреналином. Я провела ладонью по холодной стене, нащупывая выключатель.
Щелчок прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине. Мерцающий свет люстры залил комнату, и я замерла на пороге, дыхание перехватило.
Это была не комната. Это был склеп. Склеп для чьего-то безумия. С первого взгляда было ясно — здесь не жили. Здесь сходили с ума.
Стены, некогда оклеенные дорогими обоями, теперь представляли собой лоскутные клочья и глубоких борозд, будто здесь буйствовал загнанный в угол зверь. И в эти изодранные стены были воткнуты ножи. Десятки ножей — разных форм и размеров, от изящных стилетов до тяжелых тесаков. Они торчали из гипсокартона под неестественными углами, будто их не втыкали, а швыряли с дикой, слепой яростью, раз за разом, пока рука не онемела.
Пол был усыпан оружием. Пистолеты, словно брошенные в спешке, автомат с разобранным магазином, валявшиеся среди пустых гильз и темных, засохших пятен, происхождение которых я боялась предположить.
А в центре этого хаоса, этого алтаря ярости и разрушения, лежал матрас. Он даже не стоял на кровати, а был сброшен прямо на пол, испещренный такими же пятнами, что и пол вокруг. На нем не было постельного белья — лишь скомканное, грязное одеяло, сдвинутое на край.
Это место дышало насилием. Каждая царапина на стене, каждый воткнутый клинок, каждая гильза кричали о невыносимой боли, о ярости, которую некуда было деть, кроме как обратить на себя и на все вокруг. Меня охватил ледяной ужас. Это была не просто комната. Это была ловушка для демонов, и я боялась, что один из них все еще может здесь прятаться.
Я услышала шаги в коридоре и, быстро выключив свет, я вышла из комнаты, захлопнув дверь. Сильвио шел по коридору и встретился со мной взглядом, его губы растянулись в жесткой улыбке.
— Виолетта, ты что, это снова хочешь сбежать? Давай я помогу тебе, — прошипел он. — Твое присутствие меня достало, если честно.
Я хотела уже что-то сказать, как послышался голос Шона, который поднимался по лестнице.
— Сильвио, я прошу вас заткнуться, — прошипел он. — Она под защитой босса, а если вы к ней неуважительно относитесь, то одновременно оскорбляете и босса.
— Да кому она нужна, — фыркнул Сильвио. — Так, чисто, еще раз повторюсь. Шлюха.
Меня затрясло от ярости. Я хотела зайти в комнату, взять какой-то из пистолетов и пустить пулю ему в лоб. Я хочу его убить.
— Сильвио, не заставляй меня просить босса о чистке, — проговорил холодно Шон.
Сильвио сжал губы и, лишь нахмурившись, не стал больше спорить, а спустился по лестнице. Я выдохнула. Шон повернулся ко мне.
— Как чувствуешь себя? — прошептал он.
— Все хорошо, спасибо, — улыбнулась я. — Что за «чистка»?
— Когда человек становится надоедливым, то мы вправе попросить Энтони о чистке, и, как тебе сказать... — почесал он затылок. — Потом он отдает нам этого человека, а мы его... Ну, мы его, так сказать, чистим.
— Говори как есть, — нахмурилась я.
— Срываем кожу и органы вытаскиваем, — выпалил он, а я замерла. — Вот видишь, не нужно было говорить об этом.
— Это... жестко, — прошептала я. — А что в этой комнате?
Я указала на дверь, которая была у меня за спиной, а Шон напрягся и хотел было отойти от разговора, но я настояла:
— Говори. Пожалуйста.
— Комната Энтони, — прошептал он.
Эти два слова прозвучали как приговор, как ледяной удар в самое сердце. Воздух перехватило, и мир на мгновение сузился до одной этой двери за моей спиной.
Внутри все оборвалось и рухнуло. Тот хаос, то поле битвы с самим собой, что я только что видела... Это был он. Его боль. Его ярость. Его демоны, которых он выпускал на волю в четырех стенах, чтобы снаружи оставаться холодным, контролирующим себя боссом.
Мой разум отказывался складывать эти два образа в одного человека. Тот, чей взгляд заставляет трепетать, чье прикосновение обжигает холодом, чье присутствие заполняет собой все пространство, и этот зверь, рвущий обои когтями, швыряющий ножи в стену в слепой ярости, спящий на грязном матрасе посреди оружейного хаоса.
По спине пробежал ледяной пот. Я машинально отшатнулась от двери, словно она могла меня обжечь. Это было не просто открытие. Это было падение в бездну. Я думала, что знаю его, видела его темные стороны. Но это... Это было его самое настоящее, неприкрытое, дикое и израненное нутро. Его частный ад.
И самое ужасное — это щемящее, пронзительное чувство жалости и боли за него. Весь мой гнев на Сильвио мгновенно испарился. Теперь я понимала. Понимала ту тьму, что он в себе носил. Ту цену, которую он платил каждый день за свое положение, за свой контроль.
И вместе с жалостью пришел новый, вдвое более сильный страх. Не за себя. А за него. И за того крошечного, беззащитного человека внутри меня, который нес в себе частичку этого темного, разорванного на части мира своего отца.
— Такое же было и с прошлым особняком, — подкинул еще больше шока Шон.
— Это... — я не договорила. Слова застряли в горле комом, тяжелым и колючим.
— По большей части из-за тебя, — это был не упрек, не злость, а просто какое-то бессилие от Шона. — Но сегодня утром он сказал, чтобы это все убрали. Мы не успели. Ты увидела. Ты не должна была видеть это.
Последняя фраза прозвучала как приговор. Не должно была. Но увидела. Увидела самое сокровенное, самое уродливое и незаживающее нутро человека, которого любила. И причина этого ада — я. Мои побеги, мои предательства. Я была тем спусковым крючком, что снова и снова отправлял его в эту бездну.
Внутри что-то оборвалось. Невидимая плотина, сдерживающая весь ужас, всю боль, всю жалость и вину, рухнула в одно мгновение. По щекам покатились горячие, тяжелые слезы, первые, предательские, а за ними хлынул настоящий потоп.
Я не всхлипывала тихо и изящно. Нет. Это были глубокие, надрывные, удушающие рыдания, вырывавшиеся из самой глубины души. Горло сжалось спазмом, стало нечем дышать. Тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Я обхватила себя руками, пытаясь удержать то, что разваливалось на части, но это было бесполезно.
Шон сжал губы, его обычно насмешливое и уверенное лицо исказилось растерянностью и той самой жалостью, которую я сейчас ненавидела больше всего на свете. Его взгляд, полный понимания и бессилия, добил меня окончательно.
Он сделал нерешительный шаг вперед, а затем — еще один. И вдруг его руки обняли меня, грубо, по-братски, но крепко, создав хоть какой-то пункт опоры в этом рушащемся мире. Я не сопротивлялась. Я уткнулась лицом в грубую ткань его рубашки, вцепилась пальцами в рукав, словно он был тем самым спасательным кругом, который не давал мне утонуть в собственных слезах.
Плечи мои судорожно вздрагивали. Я рыдала, давясь собственными слезами и слюной, пытаясь заглушить звук, но он вырывался наружу — тихий, жалобный стон, полный отчаяния. Я плакала о нем. О его боли, которую он прятал за стальными стенами. О его одиночестве в этом аду, который он сам для себя создавал. И о страхе. Диком, животном страхе за наше будущее, за то крошечное существо внутри меня, которое уже было частью этого безумия.
Я плакала, а Шон просто молча держал меня, позволяя всему этому хлынуть наружу, принимая этот немой крик моей души на себя.
— Виолетта, — проговорил голос с другого конца коридора.
Я подняла голову и посмотрела. Шарлотта стояла, ее рыжие волосы были завязаны в небрежную шишечку, а голубые глаза смотрели на нас с Шоном с непониманием и жалостью.
Она подошла к нам и посмотрела на меня внимательно, а затем на Шона с вопросом.
— Просто эмоциональный срыв, — прошептала хрипло я, вытирая слезы.
Шон отошел от меня, чтобы снова создать такой барьер поддержки, но без объятий.
— Пойдем выпьем чаю, — прошептала Шарлотта. — Успокоишься.
Я кивнула, а она взяла меня за руку и пошла по лестнице вниз. Шон пошел следом за нами и затем подозвал двух охранников и указал на второй этаж. Скорее всего, чтобы они уже убрали это дерьмо из комнаты Энтони.
Шарлотта завела меня на кухню и сделала быстро чай. Я попросила, чтобы она сделала мне мятный. Мы стали пить, а я уже стала потихоньку успокаиваться, но, вспоминая его комнату...
Вот она, еще одна тень его сердца. Одна из многих теней, которые он хранит в себе.
— Виолетта, а ты случаем не беременна? — прошептала мне на ухо Шарлотта. Я вздрогнула.
— Нет-нет, — быстро ответила я, делая глоток чая.
— Я не думаю, ты можешь мне доверять. Я никому не расскажу, — прошептала снова она мне.
Я посмотрела на камеру в углу кухни около потолка, а затем сжала ее руку в знаке ответа «Да».
— Я могила, — прошептала она снова мне на ухо.
Я улыбнулась мягко, а в голову пришла мысль. Вот почему в той комнате, когда Энтони рассказал про собак, было темно. Неужели там точно так же все выглядело? Что с ним было, когда меня не было все это время? Что он думал...
Еще так же в моей голове поселилась мысль об убийстве Сильвио. Как бы отреагировала Шарлотта? Как бы отреагировал Энтони?
Дверь в мою комнату закрылась с тихим щелчком, отгородив меня от всего мира. Спина прислонилась к прохладному дереву, и я зажмурилась, пытаясь загнать обратно нахлынувшие образы.
Комната. Его комната. Его боль, размазанная по стенам, вонзенная в них лезвиями. Это из-за меня. Я — причина этого безумия. Каждый мой побег, каждая ложь — вот этот нож, вот эта дыра в стене, вот это пятно на полу.
Я медленно соскользнула по двери на пол, обхватив колени руками. В горле снова встал ком, горький, как та желчь, что поднималась утром.
Он приказал все убрать. Пытался стереть следы своего падения. Скрыть это от меня. А я вломилась туда, увидела то, что никогда не должна была видеть. Увидела ту часть его, которую он ненавидит больше всего на свете.
Мысль о ребенке пронзила меня новой острой болью. Наш ребенок. Часть его. Часть этого темного, яростного, израненного мира. Что я несу в себе? Как защитить этого кроху от демонов его отца? От моих собственных демонов?
А потом лицо Сильвио. Его мерзкая ухмылка. Я хочу его смерти. Я представляю, как его не станет. Как он просто исчезнет. Но Шарлотта... Она догадалась. Она увидела все мои страхи как на ладони. Могила. Тихая, надежная, хранящая секреты. Но скольким могилам можно доверять, пока одна из них не станет твоей?
Я провела рукой по еще плоскому животу. Вот он, мой главный секрет. Мое сокровище и моя самая страшная тайна. Он бьется там, это маленькое сердечко, не зная, в какой ад оно попадет. А Энтони... Что он сделает, когда узнает?
Я чувствовала себя на краю пропасти. С одной стороны — дикая, всепоглощающая жалость и любовь к нему, к его боли. С другой — леденящий страх. И посередине — тихий, настойчивый шепот, рожденный яростью: Сильвио должен исчезнуть.
Я закрыла глаза, пытаясь заглушить этот голос. Но он звучал все громче, сливаясь с эхом моих собственных рыданий и мерцающим образом комнаты-кошмара, которая была душой человека, которого я люблю.
Сильвио должен исчезнуть.
Мысль проросла, пустила корни. Сначала это была лишь мимолетная вспышка ярости, искра, вызванная его мерзкой ухмылкой. Но теперь она не угасала. Она тлела где-то в глубине сознания, подпитываясь каждым воспоминанием, каждым взглядом, каждым шипящим словом «шлюха».
Он должен исчезнуть.
Это уже не было просто желанием. Это стало необходимостью. Острой, физической потребностью, как глоток воздуха после долгого удержания под водой. Его присутствие в этом доме, в моем пространстве, в воздухе, которым я дышала, стало невыносимым оскорблением. Ядовитым испарением, от которого меня тошнило сильнее любого токсикоза.
Я ловила себя на том, что подсознательно изучала анатомию: угол челюсти, где пульсирует артерия, висок, тонкая кость которого могла бы хрустнуть под точным ударом.
Он должен исчезнуть.
Это сводило с ума. Я ловила себя на диких, отчужденных мыслях и не могла остановиться. Это была черная дыра, которая засасывала все мои страхи о будущем, всю боль от увиденного в той комнате, всю ярость за свои унижения. И направляла это в одну точку. В него.
Он должен исчезнуть.
Это была уже не эмоция. Это был план. Холодный, безэмоциональный, единственно верный выход из кошмара. И с каждым часом, с каждой новой встречей с ним, эта мысль становилась все отчетливее, все реальнее, пока не начала казаться единственной правдой в этом мире лжи и боли.
Он. Должен. Исчезнуть.
Исчезнуть.
Исчезнуть.
Исчезнуть.