19. Тайна в кармане.
Неделя спустя.
Моё состояние за эту неделю вроде и ухудшилось, а вроде и я хорошо себя чувствую. Тошнота отступает на второй план, а сейчас я хочу больше кислого. Шон в тайне от Энтони покупает мне лимоны, киви и всё в этом роде. Я ему очень благодарна, ведь он до сих пор держит мой секрет в тайне.
Почти два месяца беременности. Мой живот еще плоский, но если приглядеться... нет, это, наверное, кажется. Я ловлю себя на том, что постоянно кладу на него руку, будто проверяя, не изменилось ли что-то. Внутри пока тихо, никаких шевелений, только эта постоянная, едва уловимая тяжесть, напоминающая о себе по утрам легкой дурнотой, а днем — дикой тягой к чему-то острому и терпкому.
Я стою перед зеркалом в ванной, вглядываясь в свое отражение. Черты лица будто стали чуть мягче, кожа — какой-то более хрупкой, прозрачной. В глазах, кажется, поселилась вечная усталость, смешанная с тревогой. Я поворачиваюсь боком, натягивая тонкую ткань футболки. Да, вроде бы ничего. Просто самовнушение.
Но когда я одеваюсь, я уже не могу натянуть джинсы на привычную пуговицу. Приходится застегивать их на следующую, чуть свободнее. И это маленькое, никому не заметное изменение заставляет сердце бешено колотиться где-то в горле. Это начало. Неотвратимое и пугающее.
С каждым днем тайна становится все тяжелее. Она давит на плечи, заставляя меня вздрагивать при каждом резком звуке, отводить взгляд, когда Энтони смотрит на меня слишком пристально. Я ловлю его холодные, изучающие взгляды и чувствую, как по спине бегут мурашки. Он что-то подозревает? Или это мне только кажется?
Шон стал моим единственным сообщником. Он приносит не только фрукты, но и странные, ободряющие улыбки, и иногда, когда мы сталкиваемся взглядами, я читаю в его глазах немой вопрос: «Ну что, как сегодня?» И это хоть немного, но согревает. В этом ледяном доме, полном невысказанных угроз и прошлых обид, его молчаливая поддержка — единственное, что не дает мне сломаться.
Я уже почти привыкла к этому внутреннему напряжению, к этой двойной жизни. Почти. Но иногда, особенно по ночам, когда дом затихает и слышно только мое собственное дыхание, меня накрывает волна чистого, животного страха. Что будет, когда правда откроется? Сможет ли что-то защитить меня от гнева Энтони? И главное — что он почувствует, узнав, что внутри меня растет его часть?
Я вышла из комнаты, чтобы найти Шона. Мне нужно срочно на УЗИ, чтобы посмотреть, хорошо ли ребенок развивается или же нет. Я боюсь за ребенка. Очень.
Шон стоял на улице и курил, он смотрел, как бегает Граф. Мне так стало неловко, что я не занимаюсь Графом как надо, но мне сейчас чуть-чуть некогда.
— Шон, — прошептала я, и он обернулся с улыбкой.
— Загадка Скалли, что такое? — спросил он, делая затяжку.
Кстати, от табака меня больше не тошнит, и вроде я стала устойчивее к запахам, но это вроде.
— Мне нужно на УЗИ. Очень нужно, чтобы понять, что там с ребенком, — прошептала я едва слышным голосом. Шон на мгновение задумался, а затем кивнул. — Спасибо.
— Через пять минут поедем, Энтони дома нет, он уехал, — спокойно сказал он.
— Куда? — резко спросила я. Шон выгнул бровь на мою резкость, но посмеялся.
— К Манфреди, у них там насчёт того взрыва разговор, туда ещё приедет скоро Риццо. Они там надолго.
Я кивнула и выдохнула с облегчением. Если они надолго, то я смогу быть незамеченной.
Ровно через пять минут черный «Мерседес» Шона уже мягко гудел у лестницы. Я, накинув темный плащ с капюшоном и зарывшись в него по самые глаза, скользнула на пассажирское сиденье.
— Готовься, Загадка Скалли, — он бросил на меня быстрый взгляд, прежде чем тронуться с места. — Всё будет нормально. Дыши глубже.
Я лишь кивнула, сжимая в кармане плаща дрожащие пальцы. Мы выехали за ворота, и мое сердце на мгновение ёкнуло — словно я совершала побег. Я смотрела в боковое окно, на мелькающие улицы, но не видела их. Перед глазами стояли только смутные, пугающие образы: пустой экран, молчание врача.
Шон, словно чувствуя мой накаляющийся страх, включил тихую, отстраненную музыку — какой-то джазовый мотив, который должен был успокаивать, но на мне не действовал.
— Клиника в двадцати минутах езды, — его голос прозвучал спокойно и деловито, возвращая меня в реальность. — Я всё согласовал. Нас ждут, никто лишний не увидит. Войдем и выйдем через черный ход.
Я снова кивнула. Горло сжалось. Я боялась не быть пойманной. Я боялась того, что нам скажут за дверью кабинета УЗИ.
Машина плавно катила по городу, и с каждым поворотом, с каждым светофором ком тревоги в груди нарастал, становясь тяжелым и холодным, как камень. Я машинально провела ладонью по еще плоскому животу, мысленно умоляя, прося прощения за все свои страхи, за всю эту нервозность.
Наконец, «Мерседес» свернул в неприметный переулок и остановился у заднего входа современного белого здания. Шон выключил двигатель.
— Ну что, пошли, будущая мамочка? — он обернулся ко мне, и в его взгляде я увидела не привычную иронию, а редкую, ободряющую серьезность.
Я кивнула и улыбнулась, а затем мы под тихий смех вышли из машины и направились к двери.
Тихое эхо наших шагов сопровождало нас по длинному, почти безлюдному коридору. Каждый наш шаг отдавался гулко в тишине, словно объявляя о моей тайне всему миру. Я шла, зарывшись в плащ, стараясь сделать свои шаги бесшумными, пытаясь слиться с тенью Шона, который шел впереди уверенной, размашистой походкой.
Он не смотрел по сторонам — он уже все продумал. Его спокойствие было почти осязаемым щитом, но мое сердце колотилось где-то в горле, бешено и громко. Каждая табличка на дверях заставляла вздрагивать: «Процедурный кабинет», «Лаборатория»... И вот она, последняя в коридоре, скромная и такая пугающая: «Кабинет УЗИ-диагностики».
Шон остановился, положил руку на холодную металлическую ручку и обернулся ко мне. Его взгляд был спокоен и тверд.
— Готовься, Виолетта. Сейчас всё увидишь, — сказал он твердо.
Он толкнул дверь, и она бесшумно уступила, впуская нас в полумрак, пахнущий гелем-антисептиком и тишиной, полной невысказанных ожиданий, и мы прошли внутрь.
Дверь бесшумно закрылась за нами, поглотив шум коридора. В небольшом кабинете царил приглушенный полумрак, нарушаемый лишь мягким свечением монитора. Узистка, женщина в возрасте с усталыми, но добрыми глазами, лишь кивнула нам, не задавая лишних вопросов. Ее взгляд скользнул по моему напряженному лицу, по фигуре Шона, занявшего позицию у стены, скрестив руки на груди, — и всё понял без слов.
— Ложитесь, дорогая, — ее голос был низким, успокаивающим, как теплое молоко.
Я быстро сняла плащ, а затем легла на кушетку и подняла футболку. Холод геля заставил вздрогнуть. Сердце колотилось так, что, казалось, его отстук эхом разносится по кабинету. Я сжала края халата так, что костяшки пальцев побелели, и уставилась в потолок, боясь посмотреть на экран. Боясь увидеть пустоту или молчаливый приговор на лице врача.
Щелчок клавиш. На мониторе заклубилось черно-белое марево. Женщина поводила датчиком, ее лицо было сосредоточенным, непроницаемым. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Рука сама потянулась к животу.
И вдруг ее лицо озарила мягкая, широкая улыбка.
— Вот смотрите, — она повернула экран ко мне. — Все прекрасно. Абсолютно.
Я поднялась на локти, и дыхание перехватило. В сердцевине хаотичных черно-белых линий пульсировала маленькая, четкая точка. Рядом мерцал крошечный огонек — бешеный, отчаянный стук.
— Видите? Это сердечко бьется, — голос врача звучал тепло и гордо, будто она показывала мне самое большое чудо на свете. — Очень уверенно, очень хорошо. Все развивается строго по срокам. Ровно восемь недель. Ваш малыш — настоящий боец.
Я не смогла сдержать счастливого всхлипа. Слезы покатились по вискам сами, горячие и облегченные, смешиваясь с холодным гелем на коже. Я смотрела на эту маленькую пульсирующую жизнь внутри меня и впервые не чувствовала страха. Только щемящую, всепоглощающую нежность и дикое, оглушительное облегчение.
Мой взгляд метнулся к Шону. Он стоял все так же, скрестив руки, но его обычно насмешливый рот тронула редкая, почти неуловимая улыбка. Он кивнул мне.
— А можно сделать снимок? — прошептала я врачу, голос сорвался на шепот, полный робкой надежды.
Узистка кивнула, и ее пальцы снова заскользили по клавиатуре.
— Конечно, дорогая. Первое фото в альбом. Самый главный кадр, — она улыбнулась.
Принтер под столом гудел и щелкал, будто раздумывая, стоит ли выдавать такое сокровище. Наконец, он с тихим шелестом выплюнул небольшой листок. Врач протянула его мне.
Я взяла его дрожащими пальцами. На теплой, глянцевой бумаге было запечатлено чудо. Не просто черно-белое пятно. Маленькая фасолинка. Рядом с ней — крошечная пульсирующая звездочка, отметка того самого неутомимого сердечка. Я водила подушечкой пальца по снимку, боясь смазать изображение, пытаясь ощутить эту связь здесь, снаружи. Это было доказательство. Реальное, осязаемое.
Мы вышли из кабинета тем же безлюдным коридором. Но теперь я шла иначе. Плечи расправились, шаг стал увереннее. В кармане плаща лежал тот самый листок, обжигающий пальцы сквозь ткань. Я прижимала к нему ладонь, словно боялась, что он исчезнет.
Мы молча сели в «Мерседес». Шон завел двигатель, и тихий гул мотора заполнил салон. Он не сразу тронулся с места, дав мне минуту прийти в себя.
Я снова достала снимок, рассматривая его уже при свете, пробивающемся через тонированное стекло. Внутри всё пело и трепетало. Страх отступил, уступив место хрупкому, но такому прочному чувству — осознанию, что я не одна.
Шон бросил короткий взгляд на фото, потом на мое лицо, озаренное тихой улыбкой.
— Ну что, Загадка Скалли? Все в порядке? — спросил он, и в его голосе не было привычной иронии, только настоящее участие.
— Да, — выдохнула я, и это короткое слово вмещало в себя целый мир облегчения, счастья и благодарности. — Все прекрасно. Спасибо тебе, Шон.
Он лишь кивнул, удовлетворенный, и направил машину к дому. Я же так и не отпускала снимок до самого конца пути, словно это был мой самый главный и самый страшный секрет, который теперь стал самым большим сокровищем.
Через несколько минут полной тишины Шон решил ее нарушить.
— Виолетта, я думаю, что лучше все-таки уже рассказать Энтони, — прошептал он, бросив на меня взгляд через зеркало заднего вида.
— Нет, — резко ответила я, а затем прошептала. — Лучше не сейчас. Потом. Я еще не готова.
— Хорошо, — со вздохом сказал он. — Но знай, что я никому не расскажу, пока ты не разрешишь.
— Ты же не какая-то собачка, — съязвила я.
— Собака не собака, а твое решение и мнение я буду уважать. Это наследник. Это Скалли, — улыбнулся он.
— А что если это девочка? — спросила я спокойно.
— Значит, принцесса Скалли, — с веселым тоном он ответил. — Но все же я думаю, что это мальчик.
Я тоже задумалась: кто это может быть? Как отреагировал бы Энтони, будь это дочка? А если он вообще не хочет дочку? Принципиально он и так детей не хочет.
Мы вернулись в особняк, а затем я вышла из машины, и Граф подбежал ко мне, ткнув меня своим мокрым носом. Я его погладила и посмотрела на Шона.
— Спасибо большое, еще раз, — прошептала я с улыбкой.
— Всегда пожалуйста, Загадка Скалли. Главное, прячь тот снимок, если хочешь, чтобы никто не узнал, — он ответил спокойно и как-то нежно, а затем пошел по своим делам.
Я же пошла гулять с Графом по всей территории, а особенно захотела пойти в сад. Я не ела сегодня, да и не хочу. Сегодня нет аппетита.
Сев на лавочку в саду, я снова аккуратно достала снимок и посмотрела на эту маленькую горошинку, которая у меня в животе. Я чуть снова не расплакалась, но сдержалась. Мой телефон завибрировал, заставляя меня вздрогнуть. Я быстро посмотрела на экран и увидела, что мне звонит Алессия.
— Привет, — ответила нежно я, когда взяла трубку.
— Виолетта! — воскликнула она радостно. — Приезжай сегодня к нам. Посидим, поговорим.
Я задумалась: стоит ли мне ехать к ним? Впрочем, я бы хотела рассказать, что я беременна.
— Да, я приеду.
— Отлично, приезжай прямо как сможешь, — с улыбкой в голосе сказала она.
Затем я сбросила звонок и пошла обратно в дом. Граф бегал за мной и одновременно еще нападал на охранников особняка. Они смеялись и игрались с ним, а он звонко лаял.
Зайдя в дом, я увидела Сильвио, который хотел выйти, но когда увидел меня, то улыбнулся своей хреновой улыбкой.
— Виолетта, ты еще жива, жаль, — прошептал он с обидой.
Я не хочу на это реагировать, но ярость стала нарастать во мне. Я прошипела:
— Отвали.
— Какая же ты грубая сука, — он выплюнул эти слова, словно яд.
— Не переживай, скоро, я думаю, ты умрешь, — улыбнулась я.
Он посмотрел на меня с убийственным выражением лица. Скорее бы, он меня ударил, если бы не зашел Лиам. Сильвио сразу себя отдернул и просто вышел из особняка.
— Лиам, — прошептала я. — Я могу тебя попросить?
— Да, — кивнул он. — Сможешь отвезти меня к Манфреди? — я улыбнулась.
— Смогу, — прошептал он. — Что не так с этим придурком?
— Старческий маразм, — прошипела я с отвращением.
Лиам посмеялся и кивнул на дверь, чтобы я следовала за ним. Мы сели в «Роллс-Ройс». А затем Лиам тронулся, и мы поехали к воротам особняка.
Через почти сорок минут мы наконец-то остановились перед воротами особняка Манфреди, и охранник посмотрел на меня.
— Я к Алессии и Кармеле, — ответила я спокойно, когда вышла из машины.
Он кивнул и отступил от ворот, чтобы я прошла. Я посмотрела на Лиама, который пристально следил за мной.
— Спасибо, — тихо сказала я, а он кивнул и стал уезжать.
Пройдя через большой двор особняка Манфреди, я наконец-то дошла до лестницы, а из дома выбежала Алессия с улыбкой.
— Виолетта! — она вскинула руки и быстро спустилась ко мне, чтобы обнять.
Я встретила ее с улыбкой и обняла, она чмокнула меня в щеку и, взяв за руку, потащила к входу.
Мы зашли в особняк и пошли в маленький зал, обычно там Алессия пила вино, когда хотела. Но сегодня мне нельзя вино и нельзя будет еще семь месяцев.
Кармела сидела на диванчике, а в руках у нее был Нико, который спал. Я улыбнулась.
— Кар, — прошептала я. Она подняла на меня взгляд и осветилась своей красивой улыбкой.
— Ветта, — прошептала она. — Сейчас я скоро унесу Нико, и мы посидим, поговорим.
Я кивнула, а Алессия уже зашла с бутылкой вина и двумя бокалами. Я бы хотела выпить, но нельзя.
Через полчаса где-то, когда Кармела отнесла в комнату Нико, мы наконец-то сели и стали разговаривать спокойным голосом. Алессия налила нам с ней по бокалу вина, и я отказалась, от чего она на меня посмотрела, выгнув бровь.
— Я хочу вам сказать кое-что, — прошептала я, а затем достала из кармана джинс фотографию УЗИ.
Кармела сразу замерла, а Алессия, кажется, еще ничего не поняла. А затем она завизжала.
— Ты беременна?! — воскликнула Алессия и вскочила, а Кармела за ней.
— Тихо! — прошипела я. — Никто не должен узнать!
Она сразу прикрыла рот, а Кармела взяла снимок и посмотрела.
— Я помню, как заходила на УЗИ, чтобы посмотреть на Нико, — она улыбнулась, предаваясь воспоминаниям.
— Когда ты узнала? — прошептала Алессия.
— Когда очнулась в больнице после твоего дня рождения, — спокойно сказала я.
— И ты молчала, — расстроенно вздохнула Кармела. — Ну ладно, я тоже молчала.
Мы сидели втроем на диване и смотрели на мой снимок. Я до сих пор не могу поверить, что я беременна. Алессия положила руку мне на живот, и я посмеялась, а Кармела цокнула и прошептала:
— Ты уже рассказала Энтони?
— Нет, — быстро ответила я.
— Ветта, стоит рассказать, — нежно сказала она. — Лучше рассказать.
— Кстати, он тут, — прищурилась Алессия.
Я посмотрела на нее, а она улыбнулась и построила мне глазки, вызвав у меня смех.
— И Каспер Риццо тоже тут, — быстро добавила она и сжала губы.
— Я знаю,— со вздохом сказала я.
— И как ты? Токсикоз мучит? — поинтересовалась Кармела.
Я вздохнула и рассказала, как справлялась с этим ужасом всю почти беременность, не считая те прошлые четыре недели. Кармела смотрела на меня с сочувствием, ведь у нее такого не было. А Алессия уже допивала свое вино.
— Вот, тоже что ли найти себе мужчину, — прошептала она задумчиво.
Кармела уставилась на нее удивленно, что, в принципе, сделала и я тоже. Она посмотрела на нас и нахмурилась.
— Ну да, я тоже уже хочу быть любимой, и что? Это преступление? — фыркнула она. — Надо будет папу попросить, чтобы подыскал мне мужчинку.
— Удивляешь, — в один голос сказали мы с Кармелой, а затем раздался смех.
Мы сидели, разговаривали, я уже давно убрала снимок обратно в карман, когда в комнату вошел Лючио и удивленно на меня посмотрел, но потом улыбнулся. За его спиной показался Каспер Риццо, который, кажется, выкован теперь из льда после смерти жены. А затем мое сердце стало биться быстро, когда за спиной показался Энтони.
Такой высокий, крепкий, его глаза будто не были живыми, он просто смотрел на все бесстрастно.
— Виолетта, — сказал Лючио и раскрыл руки.
Я встала и улыбнулась, а затем подошла к нему, и он меня обнял, поцеловав в две щеки. Я чувствовала, как Энтони напрягся. Каспер же мне просто кивнул.
— Как себя чувствуешь? — прошептал Лючио.
— Все хорошо, — я чуть наклонила голову набок.
А затем стоило мне отойти, как меня за руку схватил мягко Энтони, но крепко сжал.
— Я думаю, что можно поехать домой, да? — проговорил он спокойно, смотря сквозь меня.
Алессия что-то хотела сказать, но Кармела закрыла ей рот рукой и шикнула на нее.
— Да, — быстро сказала я, а затем посмотрела на девушек и помахала им.
Они мне кивнули, точно так же как Каспер и Лючио. Каспер вышел следом за нами из особняка и сел в свой автомобиль. Энтони не отпускал мою руку, а мой пульс просто участился на миллион процентов. Его палец лег мне на запястье, и он посмотрел на меня.
— Тебе что, страшно? — спросил он с недоумением.
— Нет, просто я ничего не ела, и мне стало плохо, — быстро ответила я.
Он кивнул, и мы сели в машину, а затем, когда тронулись и уже выезжали за ворота особняка, я почувствовала, что меня жестко тошнит. Но я не попрошу остановиться, потому что он может понять.
Через сорок минут мы приехали в наш особняк. Я уже около трех раз проглотила рвоту, чтобы не блевануть. Когда мы остановились, то я быстро побежала в дом, а затем в туалет.