Воровка моего сердца

                             8 лет назад

Чонгук с восхищением смотрел на черного гнедого коня, на котором гордо восседал Чимин с улыбкой, растянутой до ушей. Он держался в седле неуверенно, и Бан Чан то и дело делал ему замечания, чтобы тот собрался и выпрямил спину. Но Чимин не обращал внимания на своего наставника – ничто не могло испортить настроение мальчику, которому отец на тринадцатилетие подарил породистого скакуна.

– Чонгук, хочешь прокатиться на Вороне? – спросил Чимин охрипшим от восторженных криков голосом.

– Ворон? Ты назвал своего коня Вороном? – Чонгук всеми силами пытался искренне радоваться за брата и запрятать зависть как можно дальше.

– Да, он же черный, как ворон. Ну так что, прокатишься?

– Нет, спасибо, Чимин. Это твой конь, он должен привыкнуть к тебе, как к новому хозяину.

– Через три месяца прокатимся вместе, – сказал Чимин и заговорщически подмигнул брату.

Когда он спешился и подошел к ограде, Чонгук поинтересовался, что он имел в виду, говоря о совместной конной прогулке. Оглянувшись на Бана, чтобы убедиться, что тот их не услышит, Чимин наклонился через низкую ограду к уху Чонгука.

– Я видел в конюшне в закрытом загоне еще одного жеребца. Серого только. Их привезли в один день, и конюх обмолвился, что он был куплен отцом в качестве подарка для кого-то. Держу пари, это твой подарок на тринадцатилетие, – скороговоркой прошептал он и топнул ногой от переизбытка чувств, разбрызгивая вязкую весеннюю грязь во все стороны. Несколько крупных кусков мокрой глины попали на до блеска начищенные сапоги и белые штаны Чонгука. Чимин виновато почесал нос при виде запачканных штанов педантичного брата, но тот не обратил на это внимания.

Сердце мальчика колотилось в грудной клетке, робко и несмело. Боялось радоваться в полную силу и не верило, что такое возможно.

– Отец собирается подарить мне коня? – Чонгук постарался говорить твердым голосом, но тот предательски дрогнул.

– Ну, а кому еще? У Джина день рождения не скоро, у Намджуна уже есть конь. Значит, тот красавец предназначен для тебя, – уверенно сказал Чимин.

Чонгук старался сдерживать счастливую улыбку, но губы сами расползлись по лицу, образуя на левой щеке ямочку. Он по-прежнему сомневался, точны ли домыслы Чимина, но ему отчаянно хотелось в это верить.

Со дня его приезда в столицу прошел почти год. За это время он ни на йоту не стал ближе с отцом. Король Алан не удостаивал младшего сына ни добрым словом, ни улыбкой. Он даже не смотрел ему в глаза, отчего Чонгуку казалось, что отец предпочитает его не замечать вовсе.

Чонгук не показывал никому своего разочарования, а на холодность отвечал полным равнодушием. Хотя в глубине души надеялся, ждал, что отец примет его и полюбит, как обещала мама, и он наконец-то обретет настоящего родителя.

В тот день надежда маленького Чонгука озарилась теплым, еле осязаемым огоньком. Он грел его душу на протяжении почти трех месяцев. Неужели отец хочет наладить с ним отношения? Неужели стена, что росла между ними на протяжении тринадцати лет, пустила трещину? Объятый теплом крохотной надежды, он даже пытался сам пойти навстречу Алану. На семейных трапезах старался быть дружелюбным и с братьями, и с мачехой, и особенно с отцом. Улыбался каждой его шутке, бросал на него взгляд после всякой сказанной реплики, надеясь увидеть в отцовских глазах хотя бы толику одобрения. Но король Алан вел себя, как прежде, – совершенно не замечал сына, будто тот пустое место.

Но Чонгук не терял надежды, она только крепла с приближением именин.

Когда до долгожданного события оставалось меньше месяца, Чонгук уже не мог думать ни о чем другом, кроме как о своем дне рождения и отцовском подарке. Может, тогда папа наконец-то поговорит с ним. Может быть, скажет нечто важное: что любит его, что Чонгук такой же сын для него, как и все остальные.

С такими мыслями Чонгук направлялся на урок истории Великого Материка. Из размышлений его вырвал тихий голос, лишенный каких-либо эмоций. Голос мачехи.

– Мы будем готовить пир в честь дня рождения твоего младшего сына?

Чонгук замер. Он замер у приоткрытой двери, ведущей в покои мачехи, в ожидании ответа.

– Когда? – Сухой, немного раздраженный голос отца заставил Чонгука затаить дыхание.

– Через три недели. Нужно уже начинать подготовку.

– Нет. Прикажи отправить мальчишку к деду, пусть тот и устраивает ему празднество.

Крохотный огонек надежды, который все это время лелеял Чонгук, угас, погрузив сердце в ледяную воду. Отец не приготовил для него подарок, не собирался что-то менять в их отношениях – он вообще не помнил о его дне рождения. Чонгук хотел убраться отсюда скорее, но ноги его не слушались и, налившись свинцовой тяжестью, будто приросли к каменному полу.

– Хорошо. Ты подготовил для него подарок?

Чонгуку показалось, или в голосе Королевы слышалось осуждение?

– Его поездка к родне и будет подарком.

– А что же конь? Ты купил двух гнедых жеребцов. Я думала, один из них предназначен Чонгуку.

Его сердце трепыхнулось от волнения.

– Что? Этого коня я купил в подарок на свадьбу лорду Пейну.

– Чимин мне все уши прожужжал. Он уверен, что ты подаришь его мальчишке.

– Йеджи, ты в своем уме? Я не собираюсь делать бастарду такие подарки. Самый большой подарок он уже получил – земли Ардена.

Сердце Чонгука покрылось толстой коркой льда, сковав внутри надежду на признание и любовь отца.

– Алан, он твой сын...

– Нет, Йеджи. Он – наказание за все мои грехи.

В тот день Чонгук похоронил в ледяном плену мальчишку, который после потери матери надеялся обрести отца. Мальчик переродился в жестокого демона. Жил глубоко в сердце и был смиренным пленником тюрьмы, которая сдерживала гнев, ярость и обиду Чонгука, не давая ему сойти с ума от боли. А демон всегда напоминал о своем незримом присутствии и никогда не позволял забыть, кем был Чонгук на самом деле – проклятым бастардом, не заслуживающим чьей-то любви.

9 лет назад...

Бледная, тонкая как пергамент кожа обтягивала кости матери так, что Чонгук мог разглядеть каждую вену на ее руках. Под ее глазами залегли темные круги, а обсохшие, испещренные маленькими ранками губы уже давно утратили алый оттенок. Ключицы выпирали сквозь тонкую ткань сорочки, подчеркивая и без того болезненную худобу.

Чонгук дрожащей рукой провел по сухим волосам матери и поправил жиденькую косу. А ведь когда-то густые роскошные кудри леди Виктории были предметом зависти многих женщин.

Покои матери были наполнены солнечным светом, но никакое солнце не могло одолеть царящий мрачный холод – холод приближавшейся смерти. Все здесь пропиталось хворью. Терпкий запах болеутоляющих настоек въелся в мебель и стены и раздирал нос и горло при каждом вздохе. Чонгук сидел у изголовья кровати. Это место за последние месяцы стало для него единственным уголком света в огромном замке – и пыточной камерой тоже.

Он наблюдал, как с каждым днем матери становилось хуже. Из-за болезни, которая настигла ее сразу после родов, высасывала все силы и стремительно приближала тот день, когда он потеряет маму навсегда.

– Сынок, – хриплым шепотом прошелестела Виктория.

– Да, мама, я здесь. – Чонгук наклонился ближе и погладил рукой ее лицо.

Мама слегка приподняла уголки губ и накрыла его руку ладонью. Она была ледяной.

– Сынок, – более живо произнесла она, словно прикосновение к сыну придало сил. – Что тебя тревожит, мальчик мой?

Чонгук тяжело сглотнул и стиснул зубы, чтобы сдержать непрошеные слезы, которые плотной пеленой заволокли глаза.

– Я не хочу, чтобы ты умирала. – Он положил голову на грудь матери и судорожно всхлипнул.

Нет, он не должен плакать!

– Я понимаю, сынок. Но такова жизнь, эта болезнь долгие годы отбирала мои силы. – Она замолчала, чтобы перевести дух. Каждое слово давалось ей с большим трудом. – Ты должен понять, что смерть – это не плохо. Я наконец-то избавлюсь от боли...

Чонгук сжал руками ткань пододеяльника, стремясь справиться с собственной болью. Он не хотел понимать, он был не готов.

– Это я во всем виноват, – прошептал он.

Да, Чонгук винил во всем только себя. Если бы он не появился на свет, его мать не настигла бы эта хворь, с каждым годом по крупице отбиравшая жизнь. Если бы он не появился на свет, не было бы войны, которая унесла сотни жизней, в том числе и единственного наследника дома Корвинов.

Он принес в этот мир одни лишь страдания.

– О чем ты говоришь, сынок?

Чонгук поднял голову и посмотрел в глаза матери.

– Это я виноват во всем. Лучше бы я вовсе не рождался, – сказал он твердым тоном, не терпящим возражений.

Виктория встрепенулась и попыталась приподняться, но сразу закашлялась и побледнела еще больше. Чонгук приобнял ее за плечи и помог сесть, подложив за спину побольше подушек.

Украдкой вытерев кровь на губах красным платочком, она посмотрела на сына пронзительным взглядом.

– Чонгук Регулус Вейланд, – в ее голосе появились металлические нотки, – запомни раз и навсегда. Твое рождение было велением самого Господа. И то, что произошло потом, это не твоя вина, а воля Его. – Она сделала паузу и трясущейся рукой потянулась к стакану, что стоял на прикроватной тумбочке. Чонгук тут же налил из графина воды и добавил болеутоляющее снадобье. Он поднес стакан к губам матери, и та сделала два небольших глотка. – А что касается меня, – продолжила она, – то ты самое ценное, важное и дорогое, что есть в моей жизни. Ты мой сын, моя великая и светлая любовь...

Виктория погладила ледяными пальцами сына по щеке, и тот не смог сдержать судорожный всхлип.

– Но из-за меня ты умираешь, – шепотом сказал он, чтобы не выдать своего отчаянья.

– Чонгук, если такова цена за твое появление на свет, то я готова отплатить ее в пятикратном размере. Сын мой, в тебе течет кровь двух могущественных семей Великого Материка. И я уверена, что тебя ждет славное будущее. – Она говорила таким твердым тоном, чем напоминала сейчас Чонгуку дедушку. – Ты станешь великим правителем, таким, какого еще не видывал народ Ардена. Имя твое войдет в историю, я не сомневаюсь в этом.

С малых лет Чонгук слышал об этом и уже привык жить с чувством ответственности, которая тяжелым грузом давила на плечи. Но ему было плевать на титул, земли и даже на людей Ардена. Ничто из этого не имело значения, когда единственный человек, которого он любил больше жизни, на протяжении двенадцати лет медленно умирал по его вине.

– Это все я, – едва слышно произнес он, но мама услышала.

– Чонгук, я могу просить тебя кое о чем?

– Конечно, мама...

Виктория притянула сына к себе за шею, оставляя между ними несколько сантиметров. В такой близи Чонгуку казалось, что он может видеть сквозь прозрачную сухую кожу матери кости черепа. Ему стало страшно. Он отчетливо видел, как из серой глубины ее глаз на него смотрит сама смерть.

– Запомни, сынок, ты ни в чем не виноват. Пообещай мне, что избавишься от чувства вины и не будешь разрушать себя. Пообещай!

Чонгук не знал, сможет ли выполнить это обещание, но он постарается.

Ради нее.

– Обещаю, мама. – Слезы текли по его щекам, но он уже не обращал на них внимания. Осознание безнадежности сломило его и лишило последних сил.

– Я люблю тебя, люблю больше жизни, Чонгук. А теперь позови дедушку и тетю, я хочу попрощаться...

* * *

Пальцы сводило судорогой от напряжения. Они до боли сжимали карандаш и с остервенением выводили одни и те же слова, раз за разом.

Чонгук сидел на полу у камина. Ему было нестерпимо жарко, по оголенной спине уже скатывались капельки пота, но он упрямо продолжал сидеть в опасной близости от огня и беспрерывно писал. Когда на бумаге не осталось свободного места, он устало выдохнул и расправил затекшую спину. И только сейчас вчитался в слова, которыми исписал весь лист:

«Ты ни в чем не виноват».

Одна и та же фраза повторялась сотни раз и заполнила все пространство желтой пергаментной бумаги.

– Дьявол, – громко выругался Чонгук и со злостью вырвал страницу из этюдника. Разорвав ее на мелкие кусочки, он швырнул бумагу в огонь.

Вот что душило его. Вот что заставило демона бесноваться в груди и жаждать крови. Не равнодушие отца, а отправляющее разум и сердце чувство вины.

Чонгук не сдержал данное матери слово. Когда она испустила свой последний вздох, а на лице появилась смиренная улыбка, будто леди Виктория была рада смерти, Чонгук понял – он не сможет простить себе этого. Никогда.

И эта всепоглощающая вина была любимой пищей для демона. Он с упоением вгрызался в мягкую плоть его сердца, с хищной жадностью тянул горячую кровь, приправленную горечью вины и сожаления. За последние дни демон насытился на славу.

«Это ты разрушил жизнь своей матери. Не будь тебя, Виктория была бы жива!»

Слова точно солью въедались в оголенную рану на сердце Чонгука, проникали в самую глубь и тревожили обитающего там демона. Он крушил стены своего ледяного плена, царапал об него когти и грыз их зубами, пытаясь вырваться на волю. Но Чонгук давно научился жить с этой болью, никогда не покидавшей его после того дня.

Он пытался стать достойным преемником своего деда. Достойным крови Корвинов. Но все его попытки шли прахом. Не успел Чонгук перенять титул Хранителя, как на деревни Ардена совершили набег. Такое случалось и раньше, но не чаще пары раз в год. А с приходом к власти Чонгука на простых деревенских жителей напали дважды за месяц.

«У тебя нет ни рода, ни племени!»

Как бы ни пытался он убедить себя в обратном, но слова отца сильно ранили. Он был прав. Чонгук – не Вейланд и не Корвин. Он самозванец.

Бастард.

Быть может, суеверия северян не лгут и бастарды находятся во власти дьявола и приносят одни лишь боль и разрушение вокруг. И в глубине души Чонгук знал это. Наверное, поэтому слова Авроры так разозлили его. Потому что она говорила правду.

Чтобы хоть как-то утихомирить боль в груди, Чонгук снова взял карандаш и начал рисовать, отключив все свои мысли и отдавшись на волю чувств. На плотной желтоватой странице стал вырисовываться знакомый женский силуэт. Он злобно чертыхнулся и, выдрав страницу из альбома, бросил ее в камин. Демон внутри него злобно зарычал и вонзил острые клыки в самую глубь сердца.

Сжав челюсть до скрежета в зубах, Чонгук принялся за новый рисунок. Он пытался прислушиваться к треску огня в камине, к глухому шуршанию карандаша, но ему не удавалось – в голове набатом звучали слова отца.

На бумаге появился новый набросок. Мужская рука, сжимающая розу. Острые шипы впиваются в нежную плоть, и капли крови стекают с порезов.

Чонгуку эскиз понравился, и он уже хотел было продолжить работу, как его отвлек шум открывшейся двери.

На пороге стояла Лиса. Ее одежда была покрыта пыльными пятнами, а в густой длинной косе виднелась паутина. Он на мгновение отвлекся от своих гнетущих мыслей и внимательно рассматривал ее, удивленно выгнув бровь.

Ничего не сказав и даже не поздоровавшись, она прошла в спальню.

Чонгук грустно улыбнулся. Он ожидал, что Лиса воспримет новость о его происхождении без особой радости. И не ждал, что она простит его. Не ждал, что она примирится с этим. Он обрек совершенно молодую девочку на жизнь с тем, кто ей противен. Снова накормил досыта внутреннего демона своей плотью.

Он уставился на свой набросок. Даже рисование не смогло отвлечь его от ноющей боли в груди. Чонгук потянулся за лежащей на кресле рубашкой, чтобы одеться и отправиться на тренировочную арену, как дверь спальни снова отворилась. Его рука так и замерла, коснувшись ткани рубашки.

Лиса подошла к нему и уселась на пол напротив камина.

– С приездом.

Он повернул голову и с интересом осмотрел ее с ног до головы. Лиса переоделась в тонкое синее платье со шнуровкой на груди.

– Спасибо.

Лиса долго смотрела себе под ноги, пока, в конце концов, не решилась поднять глаза на Чонгука. Он пытался распознать в них злость или отвращение, но видел лишь смущение, растерянность и печаль.

– Как прошла поездка?

Чонгук был в замешательстве. Он ждал очередной порции оскорблений и гневных обвинительных речей. Так какого дьявола она ведет с ним светские беседы как ни в чем не бывало?

– Без происшествий, – будничным тоном сказал Чонгук и опустил взгляд.

Лиса заметила этюдник в его руках.

– Ты рисуешь? – с удивлением спросила она.

– Да, – коротко ответил Чонгук, захлопнув этюдник. – Но показывать свои художества не буду, не проси.

– Я и не собиралась, – обиженно сказала Лиса и отвернулась к камину.

Близость Лисв напрягала. Он не знал, как вести себя с ней после того разговора, и это выбивало из колеи. Но виду он, конечно, не подавал. Внешне Чонгук выглядел совершенно спокойным и равнодушным, несмотря на лютые беснования демона в ледяной клетке. Он открыл было рот, чтобы извиниться за недавнюю грубость, но она его опередила.

– Чонгук, прости меня.

В камине громко треснуло горящее полено. Даже огонь изумился словам северной княжны.

– За что простить, Лиса?

Ее щеки мгновенно залил румянец, но она упрямо смотрела Чонгуку в глаза.

– За то, что назвала тебя мерзким бастардом.

Чонгук нахмурился. Что произошло с его несносной вредной женой за время его отсутствия? Всего за неделю она успела избавиться от предрассудков, вбиваемых ее народу веками?

– Лиса, почему ты извиняешься за правду? Я и есть мерзкий бастард. И я это осознаю. – Чонгук вонзился в нее тяжелым взглядом. – Просто не позволяю другим говорить так о себе.

– Нет, – Лиса тяжело вздохнула, будто набираясь смелости, чтобы продолжить. – Ты не мерзкий.

Чонгук замер. Почувствовал, как острые когти впиваются в его сердце.

Ее губы нервно подрагивали.

– Не мерзкий, говоришь? – С этими словами Чонгук медленно пригнулся к ее губам, но Лиса тут же отпрянула. Из его груди вырвался горький смешок. – Твои обвинения никак меня не тронули, так что можешь оставить свои неловкие попытки извиниться. Я на тебя не обижаюсь. – Чонгук отстранился от нее. – Вот только мне интересно, с каких пор ты с таким благоволением стала относиться к проклятому дитю тьмы? С каких пор я не вызываю у тебя отвращения?

Лиса стушевалась под его взглядом. Чонгук вспомнил, в каком виде она вошла в покои – с паутиной на одежде и в волосах. Но ее обувь была чистой. Где в замке, каждый уголок которого слуги начищали до блеска, его женушка отыскала паутину? Разве что любительница изучать каждый закоулок старинного здания нашла тайный проем.

Чонгук вспомнил странные звуки за гобеленом в покоях отца. В какой-то миг ему даже почудилось, что тяжелая ткань отодвинулась, будто кто-то подглядывал через щель.

В следующую секунду Лиса вскрикнула от испуга, когда Чонгук схватил ее за горло и повалил на пол, подмяв под себя. Он не забыл при этом подложить под ее затылок ладонь, чтобы она не ушибла при падении голову.

– Ты не только невоспитанная воровка, но и любопытная нахалка, вторгающаяся в чужие покои? – прошипел он ей в самые губы.

В глазах Лимы читался страх. Она тяжело дышала и нервно кусала губы, но даже не попыталась высвободиться, продолжая смотреть ему в глаза.

– Ты подслушала мой разговор с отцом? Отвечай!

Чонгук чувствовал, как в сердце нарастает гнев. Демон довольно зарычал и в предвкушении начал точить свои когти о ледяную стену.

– Да, прости... Я случайно нашла тайный проем в западном крыле и не знала, куда он приведет меня.

– Что ты успела услышать? – Рука Чонгука чуть сильнее сжала тонкую девичью шею.

– Все. То, что ты женился на мне, чтобы Чимин мог жениться на Розэ, и... – Лиса замолчала.

– И что?

– И все, что думает твой отец об этом... о тебе...

Чонгук с шумом втянул носом воздух, почувствовав приятный аромат хвои, снега и мяты.

– Гордая северянка, презиравшая бастардов, вдруг сменила гнев на милость. С чего бы это? – Он наклонился к лицу Лисы и коснулся губами ее скулы. Он услышал судорожный вздох, ощутил, как участилось ее сердцебиение. Приблизившись к ее уху, Чонгук вкрадчиво спросил: – Бедного мальчика презирает собственный отец, и ты решила его пожалеть, верно?

– Нет, – еле слышно прошептала она.

– Тогда что, Лима? Какого черта ты поменяла свое мнение обо мне? Говори, – зло прошипел он.

– Я увидела тебя настоящего...

Чонгук замер и удивленно моргнул глазами. Ослабив хватку на ее шее, он провел пальцами по воротнику платья. Ему было тяжело сдерживать рвавшийся наружу гнев, но внешне он оставался спокоен. Лишь тяжелое дыхание свидетельствовало о том, что он сейчас ходит по лезвию ножа и рискует сорваться в пропасть.

– Настоящего? Это какого? – Чонгук отодвинул край платья и медленно провел костяшками пальцев по коже, спрятанной под мягкой тканью. – Сломленного, разбитого, грустного? Такого, Лиса? Думаешь, это был настоящий я? Нет, душа моя, определение моей истинной сущности ты дала неделю назад. Я – омерзительный бастард. Проклятое дитя дьявола.

В глазах Лисы зародилась решительность. Она упрямо смотрела на него и твердым тоном произнесла:

– Нет, Чонгук, это не так. Ты не омерзителен.

Он громко рассмеялся. Казалось, последняя капля его самообладания с глухим стуком упала в горящую пропасть и с шипением растворилась в огне гнева.

– Помнишь, что я тебе говорил, Лиса? Никогда не заходи в клетку с хищным зверем, если не знаешь, как его приручить. Хочешь узнать меня настоящего? Получай!

Чонгук вжался в ее рот яростным поцелуем. Хотя нет. Это был даже не поцелуй. Он терзал мягкие губы Лисы, облизывая и кусая до боли. Он не хотел, чтобы ей нравилось, – он, напротив, добивался того, чтобы она оттолкнула его, чтобы скинула в пропасть его персонального ада. Но Лиса терпеливо сносила этот натиск. Не предпринимала никаких попыток сопротивляться.

Он с силой потянул ткань платья, обнажая ее бледную кожу, и град грубых поцелуев обрушился на нежную девичью грудь. Ему хотелось выплеснуть всю свою боль, что ослепляла и сдавливала грудную клетку, не позволяя свободно вздохнуть. Но что-то удерживало его на краю пропасти. За каждым жестким поцелуем следовал более нежный и чувственный.

– Я могу взять тебя прямо здесь и сейчас, могу причинить тебе боль, – с надрывом простонал он ей в шею. Его тело сотрясала мелкая дрожь, а гнев переходил в удушающее отчаянье.

Лиса робко коснулась его обнаженных плеч.

– Я могу заставить тебя страдать, – тихо прошептал он, звуча уже неубедительно.

Она смотрела на него блестящими глазами, но без тени страха в них.

– Знаю, – прошептала она.

– Посмотри, что я сделал с тобой, Лиса.

Чонгук окинул ее грустным взглядом: волосы выбились из косы, щеки блестели от слез, а на шее и полуобнаженной груди расцветали красные следы от укусов. Демон внутри него жалобно взвыл от прикосновения нежных, холодных пальцев к разгоряченной коже. Он судорожно вздохнул и отчаянно прошептал:

– Разве я не отвратителен?

– Нет, – прошептала она в ответ и, обхватив Чонгука за шею, притянула к себе.

Чонгук и сам не понял, как подчинился ей и прильнул к губам. Невесомый, нежный, идеально невинный поцелуй Лисы мгновенно забрал всю его боль. Она прижималась к его рту губами, он прислушивался к себе и ощущал, как затихает демон, забиваясь в дальний угол своей ледяной тюрьмы. Чонгук первым отстранился и устало положил голову на тяжело вздымающуюся грудь Лисы. Она продолжала гладить его спину одной рукой, а пальцами другой перебирала волосы.

Так и лежали они в полном безмолвии, пока огонь в камине не начал гаснуть. Чонгук с большой неохотой отстранился от Лисы, чтобы подкинуть дров в камин.

– Прости меня, – тихо прошептал он, не глядя на нее.

– Все хорошо, Чонгук, я знала, что ты не причинишь мне вреда. – Она сказала это так легко и естественно, что совсем обезоружила Чонгука.

Он с изумлением обернулся к ней:

– Тогда почему ты плакала?

– Потому что мне тяжело было видеть твою боль.

Чонгук продолжал ошарашенно смотреть на нее.

Спохватившись, Лиса начала копаться в складках юбки и достала что-то из кармана.

– Чонгук, дай мне руку, – тихо попросила она.

На ее ладони лежал перстень с черным камнем.

– Лиса, тебе необязательно, – начал он, но Лиса оборвала его:

– Дай мне руку. – Чонгук повиновался, и она надела перстень на его безымянный палец. – Больше не снимай, пожалуйста.

Чонгук притянул ее к себе в нежном объятии, и она положила голову на его плечо.

– Розэ рассказала, куда ты ездил, – нарушила тишину Лиса.

Чонгук молча кивнул головой. Перед его глазами всплыл образ сожженного дома и плачущей над убитым мужем женщины.

– Чонгук, не надо...

– Что – не надо? – Он с удивлением посмотрел на нее.

Лиса взяла его руку и переплела их пальцы.

– Это не твоя вина. Ты ни в чем не виноват, – твердо сказала она, глядя ему прямо в глаза.

«Ты ни в чем не виноват, сынок».

Чонгук не смог вымолвить ни слова. Лишь крепче обнял ее и нежно поцеловал в макушку.

Они еще долго просидели так, обнимая друг друга и молча глядя на огонь. Чонгук понимал, что хрупкое перемирие установилось только на один вечер. Завтра они снова будут делать вид, что ничего не случилось. А сейчас он просто залечивал оставленные демоном в сердце глубокие раны, прижимал Лису к себе и вдыхал аромат зимы.