Глава 27.
Я проснулась в каком-то подвале, где воняло сыростью, по стенам стекала вода, а из света была лишь лампочка, которая висела на тонком проводе, шатаясь туда-сюда, как в самых типичных страшных фильмах. Каждый сантиметр моего тела отзывался тянущей болью, что усиливалась при малейшем движении. Особенно сильно болели запястья и лодыжки — они были связаны тугими и жесткими веревками, которые натирали кожу до кровоподтеков. И не смотря на все мое плачевное состояние, хотелось только одного: выпить хоть грамм обычной воды. Не сложно было понять, что в подобном положении мне мало кто принесет воду со льдом, но я все равно уповала на божью милость, вдруг кто-то вспомнит обо мне и поможет.
Но никто не пришел ни через час, ни через два. А может это для меня время тянулось слишком медленно, однако мой живот уже спустя некоторое время начал громко урчать, требуя кусочка чего-нибудь съедобного. И как бы я ни шумела или кричала, пытаясь достучаться хоть до кого-то, никто не приходил. Мне ничего не оставалось, кроме как продолжать сидеть в скрюченной позе, стараясь сохранить тепло в этом бесконечном холоде.
Временами я пыталась высвободиться; старалась избавиться от путов, но каждый раз это заканчивалось стонами боли, ибо веревка натирала уже не просто кожу, она дошла до мяса, от чего кровь лилась не переставая. Мне пришлось замереть, не шевелиться, лишь бы дать организму время на восстановление. А потом все повторялось по новой.
В какой-то момент время перестало быть чем-то измеримым. Оно не делилось на часы или минуты — оно просто тянулось бесконечно медленно, как вязкая тьма, в которой невозможно понять, сколько ты уже здесь.
Лампочка над головой продолжала качаться, издавая тихий скрип, и этот звук постепенно начал сводить с ума. Он был единственным подтверждением того, что мир всё ещё существует. Что это не сон. Не галлюцинация.
Я больше не кричала. Сначала пыталась: звала; требовала; даже угрожала. Обещала всё, что только приходило в голову. Однако голос начал садиться слишком скоро. А потом пришло понимание — никто не придёт. Не потому что не слышит, а потому что не хочет.
Я уткнулась лбом в холодную стену, чувствуя, как влага просачивается сквозь кожу, пробираясь до костей. Тело дрожало уже не от боли — от холода. Того самого, который сначала кажется терпимым, а потом начинает медленно забирать контроль над мышцами, дыханием, мыслями.
Жажда стала хуже. Поначалу это было просто ощущение сухости во рту. Потом — болезненное, почти невыносимое желание хоть капли воды. Я ловила себя на том, что смотрю на капли, стекающие по стене, и на секунду в голове мелькала мысль... наклониться. Дотянуться. Хоть чем-то коснуться. Но каждый раз отказывалась от этой затеи в пользу никому не нужной гордости.
Живот сводило от голода, но он казался чем-то второстепенным на фоне остального. Боль в запястьях пульсировала, отдаваясь в висках. Каждое движение отзывалось так, будто кожу действительно разрезают изнутри.
Я закрыла глаза. И впервые позволила себе не сопротивляться этому состоянию, потому что бороться было не с чем. И именно в этой тишине мысли начали возвращаться. Сначала обрывками, потом — чётче.
Алекс.
Имя всплыло само собой, будто оно всегда было где-то рядом, просто я слишком долго не позволяла себе к нему прикоснуться. Я слабо усмехнулась, хотя губы тут же треснули от сухости.
— Отлично... — прошептала я почти беззвучно. — Просто идеально.
Я зажмурилась, уткнувшись лбом в колени. Это было какой-то насмешкой судьбы, ибо я жила неделю с чувством что потеряла всё, однако действительной и по-настоящему я потеряла все сейчас. Это так глупо. Вселенная сама наказала Алекса, забрав меня у него. И теперь последнее, что он будет помнить, так это мои крики, удары и фраза, что ненавижу его. С одной стороны я должна хоть слегка позлорадствовать, что это ответная месть на его жестое отношение, но мне было почему-то больно. И не только снаружи, а где-то внутри, ведь, возможно, мы с ним больше никогда не встретимся. Возможно меня поглотят темнота и холод, а возможно и убьют те, кто привез сюда. На секунду все проблемы оказались такими пустяковыми, по сравнению с той безысходностью, которая царила в этом подвале. Как же я не ценила свою свободу.
Громко втягиваю воздух, который тут же обжёг горло.
— А теперь? — выдохнула я в темноту, хрипло прокашлявшись. — Что дальше?
Ответа не было. Только капли воды, стекающие где-то в углу. Только скрип лампы. Только холод.
Я медленно подняла голову, глядя на этот слабый, качающийся свет, и вдруг поймала себя на странной мысли. Он найдет меня. Не смотря ни на что, сделает все, чтобы вытащить меня из этого места. Разнесёт всё к чертям, лишь бы добраться. Прикрываю глаза, чувствуя, как меня клонит в заветный сон.
— Ты ведь найдёшь меня... да? — прошептала я едва слышно, и голос впервые дрогнул не от боли, а от чего-то другого.
От надежды — слабой, почти нелепой, но единственной, что у меня осталась, потому что если нет её — значит, нет ничего; я медленно выдохнула, позволяя голове опуститься обратно на колени, и впервые за всё это время позволила себе не бороться, просто ждать и держаться, пока ещё могу, цепляясь за эту крохотную, упрямую веру так же отчаянно, как ребёнок, который, зажмурившись, всё равно надеется, что в темноте его кто-то найдёт и спасёт — и, возможно, в этот момент я ничем от него не отличалась.
Лампочка продолжала качаться. Я уже не следила за временем — просто существовала между болью, холодом и этим бесконечным ожиданием, которое растягивало каждую секунду до невыносимости. И именно поэтому звук шагов показался почти нереальным.
Сначала я подумала, что мне показалось, что это очередная игра воображения. Но нет. Шаги были настоящими. Тяжёлые. Медленные. Уверенные.
Я подняла голову в момент, когда дверь со скрипом открылась, впуская внутрь полоску света, от которой на секунду заболели глаза. На пороге появился силуэт — высокий, неразборчивый в контрасте света и тьмы. Он не спеша зашёл внутрь так, будто это место принадлежало ему. В руках у него была металлическая миска. Он поставил её передо мной с глухим звуком.
Резкий и неприятный запах ударил почти сразу, раздражая слизистую, от чего глаза начали гореть, а слезы скапливаться в уголках.
Я опустила взгляд. Содержимое... сложно было назвать едой. Серая, вязкая масса, напоминающая что-то между жидким кормом и разваренной кашей, но без запаха чего-либо съедобного. Она едва заметно шевелилась, когда миска остановилась. Меня передёрнуло.
— Ешь, — сказал он коротко. Голос был глухим и безэмоциональным, явно вытренированным годами.
Медленно поднимаю на него неверящий взгляд.
— Ты серьёзно? — хрипло выдохнула я.
Он не ответил.
Просто стоял и ждал, когда же я начну свой пир, но я не спешила, гипнотизируя миску взглядом. Желудок болезненно сжался, позорно капитулируя непонятно перед чем. Тело требовало хоть чего-то. Но...
— Я это есть не буду, — прошептала я, отводя взгляд.
Пауза растянулась на секунду, на две — и в следующую всё произошло слишком быстро: резкое движение, рука, вцепившаяся в мои волосы, и боль, пронзившая кожу головы так внезапно и ярко, что я даже не успела вскрикнуть — воздух просто выбило из лёгких.
— Я сказал. Ешь.
Он дёрнул сильнее, вынуждая меня зажмуриться. Сознание просто начало плыть.
— Пошёл ты... — прошипела я, едва находя силы говорить.
Тишина натянулась до предела — и в следующую секунду её разорвал удар: глухой, тяжёлый, в бок, такой силы, что боль не просто пришла, а взорвалась внутри, будто что-то треснуло, разошлось, не выдержав. Меня согнуло пополам, воздух выбило из лёгких, и я лишь беззвучно открыла рот, пытаясь вдохнуть, когда последовал второй удар — туда же, безжалостно, точно, и на этот раз крик вырвался сам, резкий, сломанный, чужой, а где-то внутри отчётливо "щёлкнуло", и только спустя мгновение до меня дошло: рёбра. Мой мучитель отпустил меня, и я рухнула обратно, сжимаясь, пытаясь хоть как-то удержать эту адскую, разрывающую изнутри боль, но дышать стало невозможно — каждый вдох превращался в нож, входящий под кожу, и я закашлялась, чувствуя, как во рту расползается металлический вкус крови.
— Упрямая, — спокойно сказал он, будто обсуждал что-то бытовое.
Я едва подняла голову, сквозь слёзы, сквозь боль.
— Я... не... собака... — выдавила я.
Он коротко усмехнулся, почти наслаждаясь тем, что видел перед собой.
— Пока нет.
Он развернулся и вышел, оставив за собой лишь короткий скрип двери, которая тут же закрылась, словно отрезая меня от всего остального мира, и давящая тишина накрыла снова. Я осталась одна с болью, не отпускающей ни на секунду, с телом, которое больше не слушалось, с дыханием, каждый раз дающимся как подвиг, словно я вытаскиваю его из глубины себя через кровь и слёзы. Медленно опускаю голову на холодный бетон, чувствуя, как влага и грязь смешиваются с солёными дорожками на щеках, и впервые за всё это время внутри зародилось что-то новое: не страх, не боль, а тёмная и вязка злость, как глубокая вода, в которой можно утонуть или научиться дышать. Я стиснула зубы, игнорируя вспышку боли, пробившую тело, и позволила этой злости укорениться глубже, потому что только она сейчас удерживала меня на грани.
— Ты найдёшь меня... — прошептала я, едва слышно, не зная, говорю ли это себе или ему. — И тогда...
Я не договорила, потому что сейчас у меня не было сил даже закончить мысль. Но внутри уже было ясно, что я не сломаюсь. Не сейчас. Не так. Даже если придётся пройти через это всё до конца. Потому что если я выберусь отсюда кто-то очень сильно пожалеет, что не убил меня сразу.
***
Я больше не знала, сколько прошло времени. Часы перестали существовать ещё тогда, когда боль стала постоянным фоном, на котором строилось всё остальное. Она не уходила, не ослабевала — просто менялась, перекатываясь из острой в тупую, из тупой в пульсирующую, из пульсирующей в ту, к которой невозможно привыкнуть.
Дышать было тяжело. Каждый вдох отзывался в рёбрах так, будто внутри что-то смещается, цепляется, ломается заново. Я старалась не двигаться, но даже неподвижность не спасала — холод пробирался под кожу, заставляя тело дрожать, а мышцы сводило судорогами от усталости.
Иногда мне казалось, что я просто растворяюсь в этом месте. Становлюсь частью стены; частью сыростью; частью этой тишины, которая уже давно перестала быть просто отсутствием звука и превратилась во что-то живое, давящее, липкое.
Я открыла глаза. Лампочка всё так же качалась.
Скрип.
Скрип.
Скрип.
Я начала считать.
Раз.
Два.
Три.
На десяти сбилась и попробовала снова. На этот раз не получилось даже до пяти, ибо мысли ускользали, распадались на атомы.
Жажда стала невыносимой. Она больше не была просто желанием воды — она была потребностью, которая захватывала всё. Я чувствовала её в горле, в языке, в голове. Даже мысли стали медленными, вязкими, как будто их тоже высушило.
Я смотрела на мокрую стену, на капли, которые всё так же стекали вниз — медленно, ритмично, будто задавая свой собственный, неумолимый отсчёт. Я знала, что не должна, знала, что это грязь, плесень, всё, что угодно, только не вода, но это знание больше не имело власти. Крепко сжимаю зубы, потом разжимаю их, и, почти не осознавая собственного движения, наклоняюсь вперед, игнорируя боль, которая вспыхнула в теле, потому что теперь главным было другое — простая, животная, подавляющая всё жажда. Я коснулась губами стены сначала осторожно, словно проверяя границу, которую ещё недавно не переступила бы; потом сильнее, жаднее, и холодная влага обожгла потрескавшиеся губы так, что из груди вырвался сдавленный стон, почти похожий на облегчение, пока язык скользил по влажной поверхности, улавливая вкус грязи, металла, чего-то гнилого и чужого... Но это уже не имело значения, потому что я пила — если это вообще можно было назвать питьём — цепляясь за каждую каплю так, словно в ней было больше жизни, чем во мне самой. И в какой-то момент жалко всхлипываю, прижимаясь лбом к стене, растворяясь в этом унизительном, отчаянном действии, от которого уже невозможно было отказаться.
— Господи... — выдохнула я, сама не зная, к кому обращаюсь.
Это было унизительно, жалко, даже отвратительно — и в то же время единственное, что сейчас имело значение. Я отстранилась, тяжело дыша, чувствуя, как внутри всё сжимается уже не от боли, а от этого ясного, беспощадного осознания, и медленно опустилась обратно, сжавшись в комок, пока из груди не вырвался тихий, чужой скулёж — звук, который я не узнала, потому что он возник сам, без контроля, без воли, просто как реакция на всё происходящее. Вновь закрываю глаза и в какой-то момент с пугающей отчётливостью осознаю, что начинаю терять границу — тонкую, почти незаметную линию между тем, кто я есть, и тем, кем становлюсь здесь.
***
Когда дверь снова открылась, я даже не сразу отреагировала. Физически не могла. Был только звук, свет, знакомые шаги.
Медленно поднимаю голову, замечая уже знакомую миску. Я смотрела на неё несколько секунд. Желудок болезненно сжался, а руки задрожали.
Я не хотела, часть меня всё ещё отчаянно сопротивлялась, но другая часть оказалась много сильнее. Я потянулась к миске почти автоматически, на секунду замирая, глядя на эту серую массу. А потом набрасываюсь на нее без мыслей, без анализа, наплевав на боль в запястьях, ребрах, во всем теле в принципе. Просто потому что нуждалась в этом больше, чем в удовлетворении своей гордости.
Я ела жадно, быстро, почти не пережёвывая, чувствуя, как внутри всё протестует, но одновременно благодарит за хоть что-то. Слёзы текли сами, смешиваясь с этой... едой, грязью и болью. Я задыхалась, кашляла, но не останавливалась, пока не стало нечего, только пустая миска.
И я: сидящая на холодном полу с разбитыми руками; с телом, которое уже почти не принадлежало мне.
***
Я не сразу поняла, в какой момент внутри что-то окончательно треснуло — не громко, не резко, а тихо и почти незаметно, как ломается тонкое стекло под давлением, пока вдруг не понимаешь, что оно уже не держит. Возможно, это случилось тогда, когда я перестала чувствовать отвращение, когда грязь и кровь перестали быть чем-то чужим, а стали частью меня; или тогда, когда тишина перестала пугать и превратилась в единственное, что оставалось; а может — в тот самый момент, когда я впервые поймала себя на том, что больше не жду, не надеюсь, не считаю шаги, не прислушиваюсь — а просто существую, как вещь, оставленная в темноте.
Я подняла голову. Лампочка всё так же качалась над мной, скрипя в одном и том же ритме, как будто издеваясь над тем, что время здесь вообще имеет значение — скрип, скрип, скрип — и этот звук вдруг стал невыносимым.
— Хватит... — прошептала я, но голос был слишком слаб, чтобы даже дойти до собственных ушей. Я попыталась прочистить горло, и боль отозвалась мгновенно, словно изнутри всё было изодрано и обожжено. — Хватит... — повторила я уже громче, но слово оборвалось на полпути, рассыпалось, как и всё остальное.
Кашель вырвался резко, надрывно, сдавливая грудь, и вместе с ним пришёл вкус крови — густой, металлический, слишком знакомый; я провела языком по губам и почувствовала трещины — сухие, болезненные, живые — как будто кожа сама не выдержала и начала распадаться.
Я посмотрела на дверь. И вдруг внутри что-то вспыхнуло — резко, без предупреждения, как искра в темноте.
— Выпустите меня! — крик вырвался сам, хриплый, сломанный, но всё же громче, чем раньше, словно из меня вырвали этот звук силой. Дёргаюсь вперёд, натягивая верёвки. Боль в запястьях вспыхнула мгновенно, горячо, жёстко, разрывая остатки кожи. — Я сказала — выпустите меня!
Я ударилась плечом о стену, пытаясь подняться, хотя тело уже не слушалось, будто перестало быть моим.
— Вы вообще понимаете, кто я?! — слова срывались, цеплялись друг за друга, теряли форму. — Вы... — голос снова оборвался. Я зажмурилась, сглатывая кровь, которая стекала в горло, обжигая его. — Я... — прошептала я уже тише. Силы уходили.
Снова бесполезно дергаюсь, впустую тратя последние остатки сил. Ещё раз. Ещё. Верёвки врезались сильнее и глубже в кожу. Я застонала от нескончаемой боли.
И вдруг...
— Пожалуйста... — выдохнула я. Слово прозвучало чужим и настолько жалким, что я замерла, будто сама испугалась того, что сказала. — Пожалуйста... — повторила я, уже не крича. Голос дрожал. — Я... я больше не могу... — слёзы текли свободно, не встречая сопротивления, и я даже не пыталась их остановить, потому что не осталось ничего, что стоило бы сохранять. — Я сделаю всё... — прошептала я, цепляясь за слова, как за последний обломок реальности. — Всё, что скажете... — беспомощно всхлипываю. — Только... — дыхание сбилось, — Только не так... — прижимаюсь лбом к холодной стене, чувствуя, как тело начинает дрожать сильнее, уже не от холода, а от полного истощения. — Пожалуйста... — голос почти исчез. — Кто-нибудь...
Слова распадались. Остался только мой скулящий и надломленный шёпот. Я сжалась, притягивая колени к груди, насколько позволяли верёвки, и тихо застонала, даже не осознавая, что делаю, потому что теперь всё происходило само, без моего участия.
Руки дрожали. Пальцы почти не слушались. Я посмотрела на них — кровь, грязь, синяки — и в этот момент они показались чужими, будто это не моё тело, не моя жизнь, не я. Провожу языком по губам и тут же зажмуриваюсь от боли — кожа лопнула, снова кровь.
— Я... не выдержу... — прошептала я почти беззвучно.
И в этих словах уже не было ни злости, ни гордости, ни сопротивления, только пустота. И человек, который больше не был собой. Сломленный, разбитый, и готовый отдать всё — лишь бы это наконец закончилось.
***
Шаги я сначала приняла за очередную иллюзию. Слишком часто тишина играла со мной, подбрасывая звуки, которых не существовало. Но на этот раз всё было иначе. Тяжёлые и слишком реальные, они продолжали неумолимо приближаться.
Дверь скрипнула. Я даже не успела поднять голову, как чужая рука резко вцепилась в мои волосы, отдёргивая назад. Боль пронзила кожу, заставляя вырваться сдавленный стон, но прежде чем я успела хоть что-то сказать — что-то холодное коснулось шеи, проткнуло кожу и оставило после себя тепло в том самом месте, которое распространилось по всему телу.
— Нет... — выдохнула я, пытаясь дёрнуться, но было поздно. Странная лёгкость овладела разумом, как будто тело вдруг стало чужим и границы размылись. Я попыталась сосредоточиться, но мир начал плыть.
— Поднимайся, — глухо сказал голос.
Я не смогла. И тогда меня грубо потянули вверх. Верёвка на запястьях натянулась, впиваясь ещё глубже в раны, и я вскрикнула, не в силах удержать звук.
— Быстрее.
Я споткнулась, и колени с глухим, тяжёлым звуком врезались в бетон — резко, больно, но боль уже не была чёткой, она расплывалась, как будто проходила сквозь толщу воды, теряя свои края. Меня потащили — просто тащили, не давая ни секунды, чтобы встать, опереться, собрать себя, и я скользила по полу, цепляясь за него разбитыми коленями, чувствуя, как кожа стирается до сырого мяса, как ткань рвётся, не имея сил даже на настоящее сопротивление. Мир вокруг начинал качаться, терял форму, и тусклый свет лампы исчезал, растворяясь в темноте, которая вдруг сменилась чем-то другим — более ярким, слишком ярким, болезненным. Меня резко отпустили, и я упала, глухо, тяжело, будто чужое тело рухнуло на пол, а не моё, потому что отклик пришёл с опозданием, отдалённо, словно это происходило где-то вне меня. Свет ударил в глаза так резко, что я зажмурилась, задыхаясь, пытаясь отвернуться, спрятаться от него, но сил не хватало — он был слишком ярким, слишком жестоким, слишком реальным.
— Чёрт... — прошептала я, пытаясь закрыть лицо руками, но запястья были всё ещё связаны.
Глаза слезились, и я моргала снова и снова,
медленно, с усилием, словно каждый раз приходилось заново учиться видеть, пока сквозь размытую пелену постепенно не начали проступать контуры: комната, больше той, в которой я была, чище, светлее, но от этого не менее пугающая, потому что в этом свете не было ничего спасительного. Я попыталась сфокусироваться, удержать взгляд, и тогда увидела камеру, прямо передо мной, чёрный объектив, неподвижный, холодный, будто живой, будто действительно смотрящий, и я замерла, так резко, что даже дыхание сбилось, потому что внутри всё вдруг сжалось — не от боли, а от понимания: это не просто плен, это... спектакль. Тяжело сглатываю, чувствуя, как горло снова режет изнутри, будто даже воздух здесь принадлежит не мне.
— Что... вы делаете... — прошептала я, едва находя голос. Но ответа не последовало.
Свет всё ещё резал глаза, и я моргала медленно, пытаясь зацепиться за реальность, которая ускользала, расплывалась, как вода между пальцами. И только когда взгляд наконец начал фокусироваться, поняла, что не одна.
Мужчина стоял чуть в стороне и смотрел прямо на меня, знакомыми холодными глазами.
Томас Гурино.
Имя всплыло не сразу — как будто мозг отказывался принимать очевидное, отталкивал его, как нечто слишком опасное, чтобы признавать. Но это был он. Тот же взгляд. Та же уверенная, чуть лениво-жестокая манера держаться. Тот же перстень на пальце, который я помнила слишком хорошо.
Горло болезненно сжалось.
— Томас... — прошептала я, и голос прозвучал жалко, надломленно. — Помоги мне...
Слова дались с трудом, но я всё равно сказала их. Потому что, возможно, где-то глубоко внутри ещё оставалась наивная мысль — что он не зайдёт так далеко.
Он долго смотрел на меня и в следующую секунду ударил тыльной стороной ладони. Перстень рассёк кожу над бровью, и ослепляюще острая боль вспыхнула мгновенно. Я вскрикнула, отшатнувшись, чувствуя, как что-то тёплое потекло по лицу.
Кровь. Она быстро добралась до глаза, размазывая мир в красные пятна.
— Не надо путать меня с теми, кто тебя жалеет, — спокойно произнёс он. Я зажмурилась, тяжело дыша, чувствуя, как всё внутри снова начинает рушиться. Но он уже не смотрел на меня. Он смотрел на камеру. — Включай, — бросил он кому-то за пределами кадра. Я резко подняла голову. — Скажешь то, что я скажу, — произнёс он, делая шаг ближе. Его голос стал тише, но от этого только опаснее. — И, возможно, проживёшь чуть дольше.
Я покачала головой.
— Я... не буду...
Он наклонился ко мне, схватил за подбородок, заставляя поднять лицо. Боль в брови вспыхнула снова.
— Будешь, — сказал он тихо. — Потому что у тебя нет выбора.
Свет.
Камера.
Тишина.
Всё сжалось в одну точку, и я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее, сильнее, будто пытается вырваться из груди, сбежать из этого тела раньше, чем это сделаю я. Открываю рот, но голос не выходит, ибо застрял где-то в горле, пересохшем, разодранном, чужом, и только глухой, беспомощный воздух сорвался с губ. Я сглотнула, чувствуя, как это движение отзывается болью, и, собрав остатки себя, попробовала снова.
— Алекс... — слово далось с трудом, как будто застряло где-то в горле. — Если ты это видишь... — на секунду закрываю глаза. — Ты отказался сотрудничать с ними, — продолжила я, чувствуя, как каждое слово режет. — И теперь... они будут отыгрываться... на мне. — голос дрогнул, после чего я замолчала на секунду. Томас предупреждающе двинулся. — Они думают... что это тебя сломает, — голос стал тише, но в нём появилось что-то другое. — Что ты отступишь. — я медленно подняла взгляд прямо в камеру. Слёзы всё ещё текли, кровь стекала по виску, тело дрожало. Но внутри... Что-то выпрямилось. — Но ты не должен отступать, — произнесла я уже чётче. — Не позволяй им сломить себя. — я слабо усмехнулась. — Помни, что если дьявол существует... — выдохнула я, чувствуя, как последние силы собираются в одно, — Ты обязан заставить его просить о пощаде.
Тишина сгущалась, становилась почти осязаемой, тяжёлой и опасной, как будто воздух сам сжимал горло, не давая дышать, но я не отводила взгляда от камеры, потому что сейчас это было единственное, что у меня осталось — единственная нить, связывающая меня с внешним миром, с ним. Он должен увидеть, должен понять: я жива и не сломлена, а потому не должен ломаться и он. Объектив продолжал бездушно смотреть, а тишина длилась всего секунду — но она растянулась во мне, как вечность перед ударом.
И потом всё началось.
Первый резкий удар пришёлся в бок. Туда, где и так уже не осталось ничего целого. Боль вспыхнула мгновенно, как вспышка света изнутри, и воздух выбило из лёгких так, что я даже не смогла закричать, только открыла рот, пытаясь вдохнуть.
Второй удар был явно сильнее. Я согнулась, но меня тут же дёрнули за волосы, не давая упасть, удерживая на весу, как будто я была не человеком, а чем-то, что можно таскать, как удобно.
— Смотри внимательно, Андерсон, — голос Томаса звучал где-то рядом, спокойно, почти лениво. — Это только начало.
Меня снова ударили — в рёбра, туда же, и на этот раз крик вырвался сам, громкий, рваный, будто не мой, и я чувствовала, как внутри что-то сдвигается, ломается, не выдерживая силы, но я не сказала ни слова, не попросила, не стала. Чужая рука снова вцепилась в волосы, и меня потащили по полу.
Я ощущала, как кожа на коленях окончательно сдаётся, как бетон стирает её, оставляя за мной след из крови, размазанной по холодной поверхности, но это уже было где-то далеко, потому что всё вокруг начинало отдаляться, глохнуть, как будто я смотрю на происходящее со стороны. Ещё удар, я уже не различала куда именно, только вспышки боли, одна за другой, и снова, и снова, пока тело не перестало принадлежать мне, просто реагируя — сжимаясь, дрожа, ломаясь.
И при этом внутри вдруг стало странно спокойно, почти пугающе, я закашлялась, чувствуя, как кровь снова поднимается в горло, и на секунду закрыла глаза, потому что темнота оказалась мягче, тише, почти без боли, и когда я открыла их снова, свет лампы, камера и лица стали размытыми, далёкими, чужими. Кто-то что-то говорил, кто-то снова бил, но звук уже не доходил полностью, лишь глухими, далёкими волнами, и я почувствовала, как силы окончательно уходят, как тело перестаёт сопротивляться, как стираются границы — и впервые за всё это время в груди появилось облегчение, тихое, почти тёплое.
— Наконец-то... — прошептала я едва слышно, не зная, произнесла ли это вслух.
Если это конец... То пусть. Потому что больше я не могла. Да и не хотела.
Я закрыла глаза. И позволила темноте забрать меня.