Глава 22.
Самолёт мягко набирает высоту, и город подо мной постепенно распадается на световые пятна, теряя очертания, как воспоминание, которое больше не удержать усилием воли. Я смотрю в иллюминатор и ловлю себя на том, что впервые за долгое время никуда не спешу ни мыслями, ни решениями, ни оправданиями.
И всё равно прошлое догоняет.
Я вспоминаю, как стояла напротив отца в тусклом свете фонаря, протягивая ему телефон с открытым переводом, и как он смотрел на меня с благодарностью, в которой было слишком много облегчения и слишком мало удивления. Как говорил правильные слова — о семье, о том, что всё наладится, о том, что я всегда была сильной, — и как быстро эти слова растворились, стоило деньгам сменить владельца.
Я тогда не сомневалась. Не анализировала. Просто отдала. Потому что очень хотела верить, что иногда людям действительно нужен шанс, а не повод. Где-то внутри тихо шевельнулась мысль, что Алекс бы сказал. Не вслух... он бы просто посмотрел. Тем самым взглядом, в котором уже есть вывод, но ещё остаётся место для моего выбора.
Отталкиваю это воспоминание, снова переводя взгляд в окно.
Под крылом самолёта — темнота, ровная и бесконечная. Индия ждёт где-то там, впереди, как обещание перезагрузки, как чужая жизнь, в которой можно не быть чьей-то женой, дочерью, разочарованием или надеждой.
Делаю глубокий вдох. Деньги ушли. Слова сказаны. Решения приняты. И теперь остаётся только лететь вперёд, даже если часть меня всё ещё осталась там, по другую сторону иллюминатора.
***
Индия встречает меня ещё до выхода из самолёта плотным, тёплым воздухом, в котором смешались запахи пыли, специй, чего-то сладкого и чего-то откровенно уставшего от жизни. Здесь будто всё дышит громче: люди, стены, сама земля.
Аэропорт шумный, хаотичный, и в этом хаосе нет агрессии, только непрерывное движение, как будто страна никогда не останавливалась, даже когда мир делал паузы.
Я иду по длинному коридору, цепляясь взглядом то за яркие вывески, то за людей в традиционной одежде, то за облупившиеся колонны, и ловлю себя на странном ощущении: красиво и неуютно одновременно. Как старый храм: величественный, но покрытый трещинами.
В голове вдруг всплывает легенда, которую я когда-то читала, о богине Кали, разрушительной и справедливой, олицетворении времени и конца иллюзий. Говорят, она приходит тогда, когда больше нечего спасать, кроме правды. Она не утешает. Она ломает, чтобы потом можно было построить заново.
Я невольно усмехаюсь. Очень подходящее место, чтобы сбегать от прошлого.
Чемодан с глухим стуком катится за мной по плитке, а я всё ещё оглядываюсь по сторонам, не зная, что чувствую сильнее: отвращение к грязным углам или трепет от осознания, сколько веков всё это стоит здесь, пережив империи, войны и людей, которые считали себя вечными.
— Алиса.
Я поднимаю голову.
Уильям стоит чуть в стороне от потока людей в лёгкой рубашке, с привычной полуулыбкой, слишком аккуратный на фоне этого пёстрого безумия. Он выглядит так, будто сюда не прилетел, а просто органично вписался.
— Добро пожаловать в Индию, — говорит он, беря мой чемодан. — Первые впечатления?
Я пожимаю плечами.
— Честно? — Он кивает. — Немного шок, немного восторг и ощущение, что если я сейчас отвернусь, меня тут же переедет история.
Он смеётся.
— Отличное описание. — И добавляет мягче: — Индия не старается понравиться. Она просто есть.
Мумбай накрывает меня сразу — без предупреждений и постепенности. Он шумит, смеётся, сигналит, поёт, будто кто-то выкрутил громкость мира на максимум и забыл, где находится регулятор. Улицы здесь не идут, они текут, переливаются людьми, цветами, запахами, голосами.
Мы с Уильямом идём рядом, иногда почти теряясь в толпе, и я ловлю себя на том, что впервые за долгое время не сканирую пространство на опасность. Я просто... иду.
Из открытых лавок льётся звонкая, быстрая музыка, с ритмами, которым невозможно не поддаться. В какой-то момент Уильям вдруг останавливается, тянет меня за руку, и мы начинаем неловко, смешно танцевать прямо посреди улицы, под смех прохожих и аплодисменты какой-то пожилой женщины в сари. Я смеюсь так громко, что сама себя не узнаю.
— Танцы явно радуют тебя! — восторгается он, перекрикивая музыку.
— Кого нет? — отвечаю я, закручиваясь на месте, и это звучит правдивее, чем всё, что я говорила за последние месяцы.
Мы пробуем уличную еду: яркую, пахнущую специями и чем-то совершенно непонятным. Я смело откусываю, а через секунду морщусь, чувствуя, как язык буквально обжигает.
— Это... — я судорожно ищу слова, — либо кулинарный шедевр, либо покушение.
Уильям смеётся и протягивает мне воду.
— Добро пожаловать в Индию.
Мы заходим в маленькую лавку с тканями, где всё переливается золотом, бирюзой, алым. Хозяйка, не спрашивая, накидывает на меня лёгкое сари, что-то быстро говорит, улыбается так, будто знает обо мне больше, чем я сама. Я смотрю на себя в зеркало и вдруг вижу другую Алису — не напряжённую, не сломанную, а живую, чуть растерянную, но настоящую.
— Тебе идёт, — говорит Уильям тихо. — Здесь ты... на своём месте.
Я лишь неловко улыбаюсь, не понимая, принимать это за комплимент либо за оскорбление.
Мы гуляем до темноты, пока город не зажигается тысячами огней, пока воздух не становится мягче, а разговоры тише. Он рассказывает истории, я смеюсь, иногда флиртую, иногда просто молчу, наслаждаясь тем, что рядом человек, с которым не нужно защищаться.
Где-то между танцами, специями и яркими тканями я вдруг понимаю: мои плечи опустились,
дыхание выровнялось, а сердце перестало сжиматься при каждом воспоминании.
К вечеру Мумбай будто выдыхает. Шум становится мягче, шаги медленнее, а воздух наполняется чем-то тёплым и уставшим, как после долгого, но счастливого дня. Мы идём в сторону отеля без спешки, плечо к плечу, обсуждая всё подряд: от смешных продавцов на рынке до того, какая еда была самой странной и кто из нас первым не выдержал остроты.
— Я до сих пор чувствую этот соус, — смеюсь я, потирая губы.
— Это был момент твоего личного подвига, — улыбается Уильям. — Я горд.
Мы смеёмся тихо, почти шёпотом, будто не хотим нарушить хрупкое спокойствие этого вечера. Где-то неподалёку играет музыка — негромкая, тянущаяся, с восточными нотами, которые словно замедляют время. Мы останавливаемся сами не понимая почему.
Я поднимаю голову. Уильям смотрит на меня так, как смотрят, когда день был правильным. Он тянется ко мне, очень осторожно, и убирает прядь волос с моего лица. Его пальцы едва касаются кожи — без спешки, без требований, будто спрашивая разрешения даже этим жестом.
Мир на секунду замирает. Музыка. Тёплый воздух. Его взгляд. Он наклоняется ближе, и я понимаю, что сейчас будет.
— Уильям... — тихо говорю я, кладя ладонь ему на грудь. — Не сейчас. Пожалуйста.
Он замирает мгновенно. Ни тени раздражения. Ни давления.
— Рано? — спрашивает он мягко.
Я киваю.
— Мне хорошо. Правда. Просто... мне нужно ещё немного времени, чтобы не перепутать это с побегом.
Он улыбается — не обиженно, а понимающе.
— Тогда я подожду, — отвечает он просто. — Я никуда не спешу.
Мы продолжаем идти, и я вдруг понимаю, как много значит это "подожду". Не как обещание, а как выбор. Впереди уже виднеется отель, и я ловлю себя на странной мысли: сегодня мне спокойно.
***
Утро в Мумбае начинается раньше меня. Город уже живёт — гудит, дышит, переливается голосами, и я ловлю себя на том, что просыпаюсь без тревоги. Просто с любопытством. С мыслью: сегодня будет красиво.
Мы выходим почти сразу после завтрака — Уильям в светлой рубашке, расслабленный, явно в своей стихии, я — с собранными волосами и ощущением, будто иду не за покупкой, а за ролью в новой версии себя. Лавки сменяют друг друга, ткани свисают каскадами — золото, гранат, изумруд, оттенки, для которых в моём привычном мире не хватило бы названий.
Продавец — пожилой мужчина с цепким взглядом и доброй улыбкой — окидывает меня внимательным, почти профессиональным взглядом, что-то быстро говорит на хинди, а потом, переходя на ломаный английский, торжественно заявляет:
— Очень красиво. Девушка красивая. Готовая к свадьбе.
Он протягивает мне ленга чоли, ту самую, что будто ждала именно меня. Тёплый золотистый оттенок, вышивка, ловящая свет, ткань, которая струится, как жидкое солнце. Когда я примеряю её за ширмой и выхожу, Уильям просто замирает.
— Вау, — выдыхает он, забывая о дипломатии и правильных формулировках. — Ты выглядишь... — он делает паузу, — Так, будто и впрямь решила затмить само солнце.
Я смеюсь, чувствуя, как внутри что-то мягко откликается на этот взгляд — не оценивающий, не сравнивающий, а искренне восхищённый.
Продавец одобрительно кивает, складывая ладони:
— Принцесса. Настоящая принцесса.
Мы выбираем украшения — тяжёлые серьги, тонкий браслет, ожерелье, которое ложится на ключицы так, будто знает их форму наизусть. Я смотрю в зеркало и почти не узнаю себя. Эта одежда раньше встречалась мне в интернете, а теперь сидит на мне так, словно действительно была создана для меня. Мир такой непостоянный.
— Спасибо, — тихо говорю я Уильяму, когда мы выходим обратно на улицу, — За это утро. И за то что помог выбрать наряд к свадьбе.
Он улыбается:
— Это только начало. Сегодня ты будешь самой красивой женщиной на этой свадьбе. И, боюсь, я буду этим ужасно гордиться.
Я поправляю пакет с покупками и вдруг понимаю:
я снова жду вечер не с тревогой, а с радостью.
В номере пахнет свежими цветами и чем-то сладким, кажется, ванилью из крема для тела. Я сажусь перед зеркалом, медленно, почти ритуально собирая себя по частям. Волосы — мягкими волнами, так, чтобы они падали на плечи и спину, будто случайно, будто я не старалась слишком сильно. Макияж — тёплый, с золотым сиянием на веках, тонкой стрелкой и губами цвета спелого персика. Я смотрю на своё отражение и впервые не ищу в нём усталость.
Ленга ложится идеально. Ткань тихо шуршит при каждом движении, украшения холодят кожу, напоминая, что я здесь, сейчас, в этом теле, в этом моменте. Я поднимаю телефон, делаю несколько снимков: в пол-оборота, с улыбкой, с чуть опущенным взглядом. Загружаю фото в сеть почти машинально, добавляя нейтральную подпись. Пусть это будет просто красиво. Просто я.
Экран на секунду темнеет — и вместе с этим где-то внутри всплывает он.
Алекс.
Его взгляд, слишком внимательный. Его молчание, всегда громче слов. Мысли цепляются за воспоминания, как за острый край, как он смотрел бы на меня в этом наряде, как сказал бы что-то короткое, но до дрожи сексуальное, после чего было бы стыдно и гордо одновременно. На секунду грудь сжимается, будто кто-то надавил изнутри.
Я закрываю глаза.
Нет. Не сейчас.
Глубокий вдох. Медленный выдох. Я снова смотрю в зеркало и намеренно улыбаюсь своему отражению, будто договариваюсь с собой о перемирии.
Сегодня — не про прошлое. Сегодня — про свет, музыку и чужую, но тёплую радость.
Я беру клатч, ещё раз поправляю серьгу и выхожу из номера, оставляя воспоминания за закрытой дверью. Хотя бы на этот вечер.
Уильям ждёт меня в холле. Когда я подхожу, он поднимает взгляд, и на секунду просто забывает, что собирался сказать.
— Кажется, — произносит он наконец, — сегодня мне придётся весь вечер напоминать себе, что ты со мной, а не просто сошла с обложки журнала.
Я смеюсь, чувствуя, как тепло разливается где-то под рёбрами. Его комплименты не жгут и не ранят, они ложатся мягко, как шёлк. Но в них будто не хватает перчинки. Чего-то острого, от того и сладкого на вкус.
— Ты готов? — спрашиваю я, беря его под руку.
И в этот момент телефон в ладони вибрирует.
Женя.
Имя вспыхивает на экране слишком резко, будто вторжение в идеально выстроенную сцену. Я замираю всего на секунду, а потом нажимаю "отклонить". Не сейчас. Я убираю телефон в клатч, но ощущение не исчезает, как маленький камешек в обуви, который можно игнорировать, но невозможно не чувствовать.
— Всё в порядке? — спрашивает Уильям, замечая мою паузу.
— Да, — отвечаю я быстрее, чем успеваю подумать. — Просто... потом перезвоню.
Он не давит, лишь кивает, и мы выходим к машине.
Свадьба начинается ещё по дороге. Чем дальше мы отъезжаем от города, тем больше вокруг света, огней, живых цветов. Когда машина останавливается, я понимаю, что роскошь здесь не кричит, она поёт. Шёлковые драпировки, сотни огоньков, отражающихся в воде, арки из цветов, запах специй и жасмина в воздухе.
Музыка льётся, как дыхание, гости смеются, будто знают друг друга всю жизнь, и я вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь без усилия. Это красиво. Это щедро. Это так не похоже на всё, что было раньше. Но где-то глубоко внутри всё ещё тихо гудит непринятый звонок. И я не знаю, что именно он предвещает: просто разговор или начало чего-то, что уже нельзя будет отложить.
Нас проводят к зоне приветствий, туда, где семьи жениха и невесты принимают гостей. Всё происходит по правилам: улыбки, лёгкие поклоны, обмен фразами, которые звучат как музыка, даже если смысл в них вторичен. Я держусь рядом с Уильямом, ощущая его спокойствие как якорь.
— Познакомьтесь, это Элис. — представляет он меня, — Моя подруга и спутница.
Но имени оказывается достаточно. Взгляд пожилого мужчины напротив меня меняется — едва уловимо, но я замечаю. Он улыбается шире, внимательнее.
— Элис Андерсон? — уточняет он. — Жена Александра Андерсона?
Я киваю. Почти автоматически.
— Конечно, — подхватывает женщина рядом, в роскошном сари, расшитом вручную. — Мы встречались с вашим мужем несколько раз. Очень впечатляющий мужчина. Его предложения... Всегда невероятные.
Слово предложения режет слух неожиданно остро. Я улыбаюсь — выверенно, привычно, хотя и огонь ревности вспыхивает в груди. Эта женщина явно знакома с Алексом намного ближе, чем хочет это показать. Щурусь обоими глазами, показывая ей, что догадываюсь об ее истинных мотивах.
— Мой муж умеет производить впечатление. — отвечаю я спокойно, бросая на нее колкий взгляд. Выкуси, мегера.
— И вкус, — добавляет кто-то ещё к словам этой женщины, окидывая меня оценивающим, но не неприятным взглядом. — Теперь мы видим почему. Вы действительно выглядите эффектно вместе.
Выглядите.
Выглядели.
— Он всегда очень высоко о тебе отзывался! — продолжает женщина, беря меня за руку чуть дольше, чем принято. — Интеллект, самообладание, красота... Немногие женщины могут стоять рядом с таким мужчиной. И ещё меньше тех, кто может заставить его выбрать именно их.
Где-то рядом Уильям напрягается — я чувствую это кожей, но он молчит, оставляя мне пространство. А внутри, будто кто-то тихо переворачивает старые страницы. Переговоры. Встречи. Его ладонь на моей спине. Его голос за закрытыми дверями. То, как он смотрел на меня именно в таких ситуациях, когда мир видел во мне его жену, его продолжение, его решение.
— Спасибо. — отвечаю я мягко. — Вы очень добры.
Комплименты продолжаются, искренние, тёплые, и в каждом — его тень. Понимаем, почему он выбрал тебя. Теперь ясно. Да, с такой женщиной можно идти далеко.
Я улыбаюсь. Киваю. Благодарю. А внутри снова становится тесно, как будто меня аккуратно, вежливо, без злого умысла, вернули туда, откуда я так старательно пыталась уйти. Когда мы наконец отходим, я делаю чуть более глубокий вдох, чем нужно.
— Ты в порядке? — тихо спрашивает Уильям.
— Да, — отвечаю я после короткой паузы. — Просто... иногда прошлое слишком хорошо умеет напоминать о себе.
Он смотрит на меня внимательно, без давления, и лишь кивает.
Музыка усиливается. Огоньки вспыхивают ярче. Праздник продолжается. А я вдруг понимаю: куда бы я ни уехала, имя Алекс всё ещё произносят рядом со мной так, будто оно навсегда вплетено в моё.
Праздник разворачивается постепенно, как хорошо поставленный спектакль. Сначала: трапеза. Нас проводят к длинным столам, уставленным блюдами, названия которых я не всегда успеваю запомнить. Серебристые подносы, латунные чаши, ароматы специй, от которых кружится голова: кардамон, шафран, кориандр, что-то сладкое, почти медовое.
Я пробую осторожно: рис с соусом, хрустящие лепёшки, овощи, томлёные до нежности, и острые закуски, от которых глаза сами собой становятся чуть влажными. Уильям смеётся, протягивая мне воду, и я вдруг ловлю себя на том, что давно так не ела — с интересом, с удовольствием, не думая о правилах и последствиях.
Невеста появляется позже. И это — отдельный момент тишины.
Её наряд сияет глубоким красным с золотом, украшения тяжёлые, почти королевские, и всё в ней — от походки до взгляда — говорит о торжестве. Она красива не в привычном европейском смысле, а иначе: величественно, ярко, будто сама часть этого праздника, а не просто его гостья. Жених рядом с ней смотрит так, словно мир сузился до одного лица.
Когда музыка меняется, становится громче, ритмичнее, пространство будто оживает. Кто-то уже встаёт, хлопает в ладоши, подпевает, смеётся. Свет становится теплее, движения свободнее.
— Пойдём, — говорит Уильям, протягивая мне руку. — Здесь отказываться не принято.
Я смеюсь и принимаю её.
Танцы здесь не требуют навыков, только желания двигаться. Музыка ведёт сама: плечи, руки, шаги. Я сначала немного скованна, но потом отпускаю контроль, позволяя телу повторять за другими, за ритмом, за светом. Уильям танцует рядом — легко, без показного усердия, ловя мой темп, подстраиваясь.
Я чувствую, как внутри что-то расслабляется. Как напряжение последних недель отступает, растворяясь в шуме, смехе и огнях. Я смеюсь вслух — неожиданно даже для себя — и Уильям улыбается в ответ, будто ждал именно этого.
На мгновение я перестаю быть чьей-то женой, чьей-то ошибкой, чьим-то прошлым.
Я просто гостья на чужой свадьбе, танцующая под музыку, которую не до конца понимаю, но чувствую всем телом.
Где-то сбоку появляется камера. Я замечаю это не сразу, только когда в объективе ловят нас двоих, выхватывая из общего движения, из света и музыки. Кто-то смеётся за кадром, подбадривает, и я, поддавшись моменту, подмигиваю в сторону камеры — легко, почти по-детски, словно разрешаю этому мгновению остаться.
Музыка становится быстрее. Уильям ловит мой ритм, и мы двигаемся синхронно, без слов, будто давно репетировали этот танец. Он смеётся, наклоняясь ближе, и в какой-то момент, почти играючи, подхватывает меня, приподнимая над землёй. Мир на секунду качается, я инстинктивно цепляюсь за его плечи, слышу аплодисменты, чей-то восторженный возглас.
Когда он ставит меня обратно, его ладони — тёплые, уверенные — на мгновение задерживаются на открытой коже моего живота, там, где ткань ленги отступает. Это прикосновение не грубое, не настойчивое, скорее естественное, как часть танца.
И всё же внутри что-то резко сжимается.
Мне становится неловко. Не от него... от себя. От внезапного осознания, что это место на моём теле до сих пор будто "помнит" только одни руки. Другой вес. Другую уверенность. Другую тишину между движениями.
Я чуть отстраняюсь, почти незаметно, делая вид, что просто меняю шаг. Уильям улавливает это мгновенно. Его ладони исчезают, дистанция возвращается, и он смотрит на меня вопросительно, но без давления. Я улыбаюсь — благодарно, извиняюще, — и танец продолжается, уже легче, безопаснее.
Камера всё ещё снимает. Музыка всё ещё звучит. Люди вокруг счастливы. А я вдруг понимаю: даже здесь, в огнях, ритме и чужой радости, моё тело знает правду раньше, чем разум.
Я ушла почти незаметно, просто позволила музыке остаться за спиной, шаг за шагом, будто она могла продолжаться и без меня. Песок под ногами был ещё тёплым, воздух — густым от специй, свечей и чужого счастья. Где-то смеялись, кто-то хлопал в ладоши, камера всё ещё ловила улыбки, но до меня это доходило как через плотную ткань.
Я остановилась у края площадки и впервые за весь вечер позволила себе не улыбаться.
Мне не было плохо, не физически. Скорее... пусто. Так, будто из меня вынули что-то важное и забыли вернуть на место. Я обняла себя за плечи, чувствуя, как браслеты тихо звякают при каждом движении, и подумала, что, наверное, именно так выглядит момент, когда перестаёшь притворяться.
— Я знал, что ты здесь, — раздалось за спиной.
Уильям не подошёл сразу близко. Встал рядом, оставив между нами честное расстояние, ровно столько, чтобы я не чувствовала себя загнанной в угол. Его голос был спокойным, без упрёка, без попытки вернуть меня туда, где было светло и правильно.
— Ты исчезла, — добавил он мягко. — Я испугался, что тебе стало плохо.
— Нет, — покачала я головой. — Просто... стало слишком.
Он кивнул, будто это многое объясняло. Мы какое-то время молчали, глядя, как огоньки отражаются в воде. Потом он вздохнул: глубоко, собранно, как человек, который давно всё решил, но всё равно должен это произнести.
— Я не буду делать вид, что это просто дружеская поездка, Алиса. — Он говорил спокойно, но в этом спокойствии было чувство. — Ты мне нравишься. Не как идея. Не как спасение. Ты сама.
Я закрыла глаза на секунду. Не потому что не знала, что сказать. А потому что знала слишком хорошо.
— Уильям... — начала я тихо и тут же остановилась, подбирая слова так, чтобы не ранить. — Ты очень важен для меня. И ты ничего не сделал не так. Правда.
Он посмотрел на меня внимательно, без напряжения, но уже понимая.
— Но?
— Но я не смогу ответить тебе тем же, — сказала я и почувствовала, как внутри что-то окончательно встаёт на свои места. — Не потому что не хочу. А потому что... я люблю другого.
Он не отвёл взгляд. Только уголки губ чуть дрогнули, не в улыбке, а в принятии.
— Его, — сказал он не как вопрос.
Я кивнула.
— Алекса.
Тишина между нами не была неловкой. Скорее уважительной. Он медленно протянул руку и легко коснулся моего локтя, почти невесомо, как знак поддержки, не претензии. И в тот же момент мой телефон ожил в ладони резкой, неуместной вибрацией.
Экран загорелся.
Опять Женя.
Я нахмурилась, машинально пролистывая уведомления — одно, второе, третье. Пропущенные. Слишком много. Слишком подряд.
Уильям заметил, как изменилось моё лицо.
— Всё в порядке? — спросил он тихо.
Я не ответила сразу. В груди неприятно кольнуло тем самым предчувствием, которое редко обманывает.
— Не знаю, — выдохнула я, глядя на имя на экране, которое продолжало пульсировать. — Но обычно... так не бывает.
Телефон завибрировал снова. И почему-то в этот момент мне стало по-настоящему холодно, несмотря на теплую индийскую ночь.
Я ответила почти сразу, слишком быстро, как будто уже знала, что услышу что-то, после чего мир перекосится.
— Да? — мой голос прозвучал чужим даже для меня самой.
В ответ — тишина. Короткая, натянутая. А потом голос Жени. Холодный. Не просто злой, а выжженный.
— Ты вообще понимаешь, что ты сделала? — без приветствия, без вступлений. — Хотя нет, — короткий смешок, лишённый юмора. — Конечно не понимаешь. Ты же у нас мастер исчезать, когда становится неудобно.
Я сжала телефон крепче.
— Женя, если ты опять начнёшь...
— Начну, — отрезала она. — Потому что ты, Алиса, самая эгоистичная девушка, которую я знаю. И это я ещё подбираю слова, чтобы не назвать тебя тем, кем ты сейчас являешься на самом деле.
Я закрыла глаза. Где-то рядом продолжала играть музыка, но она вдруг стала далёкой, как шум воды за стеклом.
— Ты взяла и уехала, — продолжала она, — красиво, эффектно, с фоточками, с танцами, с Индией. Просто стерла всё, что было, как будто нажала "выйти из чата". А знаешь, что происходит здесь?
Я молчала.
— Пока ты там веселишься, — её голос стал тише, опаснее, — твой муж хоронит родителей.
Я не сразу поняла смысл слов. Они будто не сложились в предложение, зависли в воздухе, не находя места внутри.
— Что?.. — выдохнула я.
— Родителей Алекса больше нет, — сказала Женя медленно, отчётливо, как врач, который вынужден сообщить диагноз. — Их нашли вчера. И пока ты танцевала и улыбалась камерам, он занимался тем, что люди обычно не переживают в одиночку.
Мне показалось, что земля под ногами слегка сдвинулась. Не рухнула, а именно сдвинулась, лишив опоры.
— Он не звонил тебе, — продолжила она, уже без злости, почти устало. — Не писал. Потому что, в отличие от тебя, он всё ещё считает тебя важной. Даже сейчас. Даже после всего.
Я смотрела перед собой и ничего не видела.
— Ты хотела свободы? — добавила Женя. — Поздравляю. Ты её получила. Только вот цена у неё, как всегда, оказалась выше, чем ты рассчитывала.
Связь оборвалась.
Я опустила руку с телефоном, не сразу понимая, что разговор закончился. Сердце билось где-то в горле, неровно, болезненно, как будто пыталось выбраться наружу.
Я сделала шаг и тут же поняла, что дальше не смогу.
Воздух вдруг стал слишком плотным, вязким, как будто его стало вдвое меньше. В ушах зашумело, мир пошёл волнами, свадебные огни растеклись пятнами, потеряв форму. Я попыталась вдохнуть глубже, не получилось. Грудь сжало так резко, что на секунду я всерьёз подумала: вот оно, сейчас.
Колени подогнулись сами.
Я даже не успела испугаться, просто опустилась вниз, почти аккуратно, будто тело решило сдаться без сопротивления. Ладонь с телефоном скользнула по плитке, звук удара показался глухим и нереальным.
— Алиса! — голос Уильяма прорвался сквозь шум, но будто из-под воды.
Он оказался рядом мгновенно. Я почувствовала, как его руки подхватывают меня за плечи, как он что-то говорит — быстро, встревоженно, слишком правильно. Его ладонь легла мне на спину, другая на щёку, заставляя поднять голову.
— Посмотри на меня, слышишь? Алиса, дыши, пожалуйста, дыши...
Я видела, как двигаются его губы. Видела, как он хмурится, как зовёт кого-то взглядом, как его пальцы дрожат, несмотря на попытку держаться спокойно. Но слова не доходили. Они разбивались где-то по пути, не доходя до сознания.
Потому что внутри меня всё уже обрушилось.
Перед глазами не Индия, не свадьба, не огни и музыка. Перед глазами — Алекс. Один. Слишком прямой. Слишком собранный. С тем самым лицом, которое не позволяет себе сломаться даже тогда, когда ломается всё.
И именно это добило окончательно.
Пока я училась дышать без него, он остался задыхаться один.