Глава 21.
— Алиса...
Я оборачиваюсь не сразу. Слишком хорошо знаю этот голос, чтобы поверить в него с первого раза.
— Папа?
Слово выходит осторожно, будто я боюсь не ошибиться, а попасть точно.
Он стоит чуть в стороне от дорожки, под фонарём, который делает его лицо старше и резче, чем я помню. На секунду мне кажется, что я смотрю не на человека, а на воспоминание, случайно вырвавшееся из памяти и получившее плоть. Я не видела его много лет. И всё это время была уверена, что если однажды мы встретимся, я буду готова. Я ошибалась.
В груди что-то болезненно сжимается, как будто внутри меня кто-то резко потянул за невидимую нить, привязанную к детству, к запаху старой квартиры, к звуку материнского голоса, к тем вечерам, когда я сидела на подоконнике и ждала шагов в подъезде.
Он делает шаг ко мне.
— Ты... выросла, — говорит он тихо, будто это открытие.
Я молчу. Мне хочется сказать тысячу вещей, но ни одна не кажется подходящей. Все слова слишком большие или слишком маленькие для этого момента.
Вокруг нас вечерний парк живёт своей жизнью:
где-то смеются дети, пара подростков спорит у лавочки, фонари мягко освещают аллею, и мир кажется слишком нормальным для такой ненормальной встречи.
— Я не был уверен, что ты остановишься, — продолжает он. — Думал, пройдёшь мимо.
— Я тоже, — отвечаю я честно. Он чуть улыбается — неловко, будто не привык улыбаться мне.
Я замечаю, как сильно он изменился. Плечи стали уже, походка — тяжелее, взгляд — осторожнее. В нём больше нет той уверенности, которая когда-то пугала меня и одновременно успокаивала. И всё равно... это он. Человек, который научил меня ждать. И человек, который научил меня, что ждать опасно.
Он опускает глаза, словно собираясь с мыслями, потом медленно открывает кошелёк. Я не понимаю что происходит, от того замираю, плененная его медленными движениями. Он достаёт маленький, сложенный вчетверо листок бумаги. Любопытно вытягиваю шею, пытаясь разглядеть что на нем написано.
— Я ношу это с собой, — говорит он тихо, разворачивая листок.
Это детский рисунок. Дом, солнце, две фигурки держатся за руки. Неровные линии, слишком большие окна, кривые буквы. "Папа и я". Горло перехватывает так резко, что мне приходится отвернуться на секунду, будто в глаз попал песок. Неужели это мой детский рисунок? Он хранил его столько лет?
— Ты подарила мне его, когда тебе было семь, — продолжает он, словно читая вслух мои мысли. —
Сказала, что это наш дом. Что когда-нибудь у нас будет такой. — я сжимаю пальцы. — Ты помнишь, как твоя мама тогда злилась? — говорит он тихо. — Она сказала, что я ничего не смогу дать тебе. Что я слабый. И, наверное, она была права.
Я резко поднимаю взгляд.
— Не надо, — говорю я. — Не перекладывай всё на неё.
Он кивает, будто ожидал этого.
— Я не перекладываю, — отвечает он. — Я просто... вспоминаю.
Он смотрит на рисунок так, словно это не бумага, а единственное доказательство того, что он когда-то был отцом.
— Я часто думал о тебе, — говорит он. — О том, какой ты стала. И о том, что я не имел права исчезать.
Слова звучат правильно. Слишком правильно. И от этого мне больнее. Я смотрю на него и понимаю, что внутри меня сталкиваются две Алисы. Та, которая в детстве ждала его у окна. И та, которая научилась жить так, будто его никогда не было.
— Чего ты хочешь от меня, папа? — спрашиваю я напряженно.
Мы садимся на холодную лавку в парке, слишком близко друг к другу для людей, которые не виделись годами, и слишком далеко для отца и дочери. Он спешно начинает говорить, будто боится, что если замолчит, я просто встану и уйду.
— У меня теперь семья, — начинает он осторожно, глядя куда-то мимо меня. — Не такая, как была у нас с твоей мамой. Тише. Проще. — Он усмехается. — Знаешь, как это бывает: сначала думаешь, что всё уже позади, а потом вдруг снова оказываешься кому-то нужен. — я киваю, не зная, что ответить. — У тебя есть сестра, — продолжает он. — Елена. Ей восемь. Она... очень на тебя похожа. Такая же упрямая. — Он смеётся, и в этом смехе слишком много попытки понравиться. — Я иногда ловлю себя на мысли, что разговариваю с ней так, будто ты снова маленькая. — Мне странно слышать это. Словно кто-то аккуратно берёт мои воспоминания и вписывает в них новые лица. — Я видел твои интервью, — говорит он. — Читал про бизнес, про проекты. Ты многого добилась, Алиса. Правда. Я... я горжусь тобой.
Слово "горжусь" звучит осторожно, как будто он не уверен, имеет ли право его произносить. Я отвожу взгляд.
— Когда ты вышла замуж, — продолжает он, — я сначала злился. Очень. — Он усмехается, качая головой. — Думал: вот встречу этого Андерсона — и начищу ему морду. На фотографиях из журналов ты рядом с ним выглядела такой... напряжённой. Несчастной. Как будто всё время держишься из последних сил. — я странно улыбаюсь, не зная как правильно реагировать на его слова. — Потом понял, — добавляет он. — Что это не моё дело. И что, если ты выбрала его, значит, на то были причины.
Он замолкает. Слишком резко. Я чувствую это раньше, чем слышу продолжение. Это всегда так — пауза, в которой меняется вектор разговора.
— У нас сейчас сложный период, — говорит он наконец. — Можно сказать, наша встреча была планом судьбы, ведь сейчас... Я бы не стал... правда не стал обращаться к тебе, если бы был другой выход.
Вот оно.
— Лене нужна операция, — произносит он тише. — Ничего критического. Но дорого. А я... — он разводит руками. — Я не справляюсь. Знаю, я даже не имею на это...
Я смотрю на него и ловлю себя на странном ощущении: во мне нет ни злости, ни удивления. Только усталое понимание. И желание помочь невинному созданию, что никак не виновато в грехах своего отца.
— Сколько? — спрашиваю я.
Он называет сумму. Немаленькую. Но и не катастрофическую для меня. Точнее для Алекса. Чуть больше того, что я тратила в месяцы своей "безудержности". Хотя и подавно чуть больше, чем было потрачено на лечение мамы и Жени одновременно.
— Я верну, — спешит добавить он. — Клянусь. Как только смогу. Через год, может два, но я насобираю.
Я молчу.
В голове проносятся десятки мыслей: о том, как легко он нашёл меня сейчас; о том, как долго его не было, когда деньги нужны были мне; о том, что в этой истории снова есть ребёнок, который ни в чём не виноват. Гордость противостоит состраданию, а детские травмы, взрослой оценке ситуации. Не смотря на то, что наша встреча выглядит подозрительно запланированной, я не могу ни в чем обвинять папу. Он всего лишь ищет выход для своей дочери. Чего, к сожалению, никогда не делал для меня.
— Ты можешь не отвечать сейчас, — говорит он быстро. — Я пойму.
Я поднимаюсь с лавки, анализируя, как бы преподнести эту информацию Алексу.
— Я помогу, — говорю спокойно. — Но не потому, что ты мой отец. А потому, что у меня есть возможность.
Он облегчённо выдыхает, благодарно кивает, начинает что-то говорить — спасибо, ты даже не представляешь, как это важно, — но я уже почти не слышу. Я достаю телефон и потом прячу его обратно. Имя Алекса всплывает в голове само собой, как единственная константа в мире, который снова начинает шататься. И впервые за долгое время я думаю не о том, хочу ли попросить у него помощи, а о том, как он отреагирует, когда узнает, ради кого я прошу у него денег.
Я почти бегу по коридору отеля, не чувствуя ног. Ковры глушат шаги, лифт кажется бесконечным, а в голове одна мысль: он должен помочь. Я даже не успеваю сформулировать просьбу, просто знаю: если сейчас не скажу, просто развалюсь. Откуда во мне такое рвение помочь — неизвестно, однако какая-то часть меня явно предчувсвует беду. Наверное так всегда, когда дело касается здоровья маленького ребенка.
Я не стучу. Дверь поддаётся сразу, и я врываюсь внутрь на вдохе, готовая говорить, оправдываться, просить, но слова застревают.
Алекс стоит у окна.
Пиджак брошен на кресло, рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем обычно. Он держит телефон в руке так, будто тот весит слишком много. Плечи напряжены, спина прямая до болезненности, как у человека, который держится из последних сил, потому что позволить себе сорваться нельзя.
Я останавливаюсь в дверях. Он не оборачивается сразу. Только через несколько секунд, словно чувствует меня кожей.
— Что случилось? — спрашивает он. Голос ровный. Слишком ровный. Я делаю шаг вперёд.
— Мне нужны деньги.
Он смотрит на меня внимательно. Не удивлённо. Не резко. Сосредоточенно, как будто я только что подтвердила какую-то его внутреннюю догадку.
— У тебя есть доступ к моим счетам. — подозрительность в его голосе нарастает с каждым словом. Тушуюсь под его взглядом и отвожу глаза, — Тебе нужно больше? — трусливо киваю, закусывая губу, — Кому? — спрашивает он, сложив два и два, что понадобись такая сумма мне, он бы узнал об этом заранее.
— Моему отцу.
Пауза.
— Прости? — мне хочется рассмеяться от неподдельного удивления в его голосе. Но я держу лицо и упрямо сверлю его взглядом. — Напомни, пожалуйста, сколько лет ты его не видела? — уточняет он.
— Это не имеет значения. — отмахиваюсь мгновенно, надевая броню, готовясь к настоящему бою.
— Имеет, — жёстко отвечает Алекс. — Потому что ты знаешь этого человека... — он смотрит на часы, словно прикидывает, — ...несколько минут.
— Он мой отец, — я чувствую, как внутри поднимается злость. — Я знаю его всю жизнь.
Алекс делает шаг ко мне. Медленно. Давя не расстоянием, а взглядом.
— Нет, Алиса, — говорит он с нажимом. — Ты знала идею об отце. Образ. Воспоминания. То, кем он был или кем ты хотела, чтобы он был. — Его голос становится ниже. — Этого человека ты знаешь ровно столько, сколько длился ваш разговор.
— Ты не понимаешь, — я повышаю голос. — Там ребёнок. Моя сестра. Ей нужна операция.
— И ты уверена, что это правда? — спрашивает он холодно.
— Да!
— Потому что он так сказал? — Алекс усмехается, будто не веря в степень моей глупости. — Алиса, ты серьёзно сейчас?
— Ты просто не хочешь помочь, — бросаю я.
Он замирает.
— Чем он тебя купил? Какие байки наплел?
— Никакие байки он мне не плел! — взрываюсь, размахивая руками, словно это могло заменить мои слова. — Ты не понимаешь, Алекс! Он не плохой человек, просто так сложились обстоятельства! — улыбаюсь со слезами на глазах, объясняя, — Представляешь, он сохранил рисунок, который я нарисовала ему в детстве. Можешь назвать меня чувствительной, но это и вправду многое значит.
— Рис... Рисунок? — впервые Алекс смеется настолько громко, почти вызывающе, подначивая гнев внутри меня. — Твой детский рисунок? Это та душещепятильная история, которую отцы рассказывают своим детям? — переспрашивает он, на что я складываю руки на груди, вставая в защитную позу. — Эти часы, — он внезапно поднимает правую руку, — Отец подарил мне на окончание университета, как напоминание о времени, которое не обратить вспять и не стоит оглядываться назад. — неопределенно киваю ему, не понимая к чему он рассказал эту историю. Но потом Алекс вновь запрокидывает голову, выпуская доселе не знакомый мне хохот. — Черт возьми, малышка, эти часы я купил с тобой в Лондоне. — сглатываю, чувствуя лишь унижение и ярость. — И ты до сих пор веришь, что этот человек хранил столько лет какой-то рисунок? Я считал тебя умной девочкой. А тебя, оказывается, легко обвести вокруг пальца.
Я подхожу ближе, проглатывая желание вцепиться ему в глаза и выцарапать их. Мои щеки пылают от унижения.
— Это моя семья.
— Это человек, который появился, когда ему понадобились деньги, — жёстко добавляет Алекс, резко перестав смеяться. — Не раньше. Не позже. Ровно тогда, когда это стало удобно.
— Наша встреча — случайность! — выпаливаю быстро, игнорируя его взгляд а-ля "Ну да, ну да". — Ты ненавидишь его, потому что он мой отец, — добавляю жестко.
— Я ненавижу его, — спокойно говорит Алекс, — потому что он пришёл к тебе без права на доверие и сразу взялся за самое уязвимое. — он проводит рукой по лицу. На секунду, всего на секунду, контроль даёт трещину. — Я не дам тебе деньги вот так, — продолжает он. — Не без проверки. Не без понимания, куда и зачем. И не потому, что мне жалко, — его взгляд становится тяжёлым. — А потому что я не позволю, чтобы ты потом смотрела на меня и говорила: почему ты меня не остановил.
— Ты просто не веришь мне, — тихо говорю я.
Он смотрит прямо.
— Я верю тебе, — отвечает он. — Я не верю ему.
Между нами повисает тишина — плотная, режущая. И только сейчас я замечаю, как дрожит его рука, сжимающая телефон.
— Что с тобой? — спрашиваю я вдруг.
Он отворачивается к окну.
— Не сейчас, Алиса.
— Ты всё равно ничего не понимаешь, — гну свою палку я, делая шаг к нему. — Ты смотришь на это как на сделку. Как на риск. Как на очередную схему. А это не так. — Алекс молчит. — Это мой отец, — повторяю я тише. — И да, он ошибался. Да, он ушёл. Да, он не был рядом. Но он вернулся. — Я сглатываю. — У меня появился шанс. Понимаешь? Шанс почувствовать, что у меня вообще есть отец. Даже не смотря на этот чертов рисунок, который, по твоим словам, и не был моим.
Он поворачивается ко мне.
— Алиса, — предупреждающе.
— Нет, — перебиваю я. — Послушай. Просто послушай хоть раз не как стратег, не как человек, который привык всё контролировать. — я подхожу ближе, голос срывается. — Я прошу тебя, — говорю уже почти шёпотом. — Не ради него. Ради меня. Я не выдержу, если потом узнаю, что могла помочь — и не помогла.
Он сжимает челюсть.
— Я сказал, что не собираюсь давать денег этому человеку, даже в долг. Даже если ты очень сильно попросишь. — отвечает он твёрдо.
И тогда во мне что-то ломается.
— Тогда дай мне эти деньги, — резко говорю я. — Не как защитник. Не как контролёр. А просто потому, что я твоя жена и я требую. Ты позволяешь мне тратить чертову тучу денег на всякие безделушки, но не можешь дать на спасение жизни невинного ребенка?
Тишина. Он смотрит на меня долго, слишком долго.
— Ты не имеешь права требовать, когда речь идёт о твоей безопасности, — говорит он холодно. — Даже если от этого кто-то пострадает. Даже если дело касается маленького ребенка. Я никогда не поставлю кого-то выше тебя и твоей безопасности. Да и где гарантия, что эти деньги пойдут именно в медицинское русло? Может он врет тебе в лицо и потратит деньги на алкоголь или азартные игры?
— Не смей! — кричу я на него, ударяя его в грудь. — Не смей так говорить о моем отце! Ни ты, ни кто либо еще не смеет так о нем говорить! — вспыхиваю я. — Ты вообще знаешь, что такое ждать, что тебя выберут? Что тебя не бросят? Что тебя не заменят новой семьёй?!
Он делает шаг ко мне.
— Осторожнее, — говорит он низко.
Но я уже не могу остановиться.
— Конечно, тебе легко рассуждать, — продолжаю я, голос дрожит. — Ты не знаешь, что такое отцовская любовь. Твой отец никогда даже не пытался показать тебе ее, предпочитая скрываться за маской хладнокровности, которую ты и перенял. У тебя этого не было. — Я делаю резкий вдох. — А у меня появился шанс. И ты хочешь его у меня отнять.
Это сказано слишком точно. Слишком больно.
Алекс замирает. Лицо становится каменным. Не злым. Опустошённым.
— Повтори, — тихо говорит он.
Я понимаю, что сказала лишнее. Но отступать поздно.
— Ты никогда этого не поймёшь, — выдыхаю я. — Потому что ты не знаешь, каково это — бояться потерять родителей. Ты не знаешь, как это — жить с мыслью, что тебя могли бы выбрать... но не выбрали.
Он смотрит на меня так, будто я ударила не словами, а чем-то гораздо тяжелее.
— Ты правда думаешь, — говорит он очень спокойно, — что я не знаю, что такое потеря?
Я не отвечаю. Он отворачивается. Сжимает телефон так, что костяшки белеют.
— Выйди, Алиса, — говорит он. — Сейчас.
— Нет, — шепчу я. — Я не уйду, пока ты не...
— Выйди, — повторяет он. Теперь жёстко. Бескомпромисно.
Я стою ещё секунду, понимая, что только что сказала что-то необратимое. А потом разворачиваюсь и ухожу. Однако останавливаюсь у двери. Пальцы уже касаются ручки, когда что-то внутри вдруг обрывается: не мысль, не план, а чистый импульс, смесь усталости, боли и злости, которая больше не ищет выхода.
Я разворачиваюсь.
— Я хочу развод.
Слова падают в комнату слишком громко. Слишком окончательно.
Алекс поднимает на меня взгляд. И впервые за всё время я вижу в нём не контроль. Не холод. А неверие. Он смотрит так, будто я сказала что-то абсурдное. Ошибку. Оговорку.
— Что? — коротко.
— Развод, — повторяю я, уже тише, но чётко. — Я больше так не могу. Я не хочу жить в браке, где мне не верят, где каждое моё чувство проходит проверку на подлинность.
Он делает шаг вперёд.
— Ты не понимаешь, что говоришь, — произносит он твёрдо. — Ты злишься. Ты...
— Я всё понимаю, — перебиваю я. — Впервые за долгое время понимаю слишком хорошо. Ясно, что ты меня никогда не простишь, и все наши следующие диалоги будут проходить в таком агрессивном тоне, что бы мы ни обсуждали. Я действительно люблю тебя, но брак без доверия не приведет ни к чему хорошему. — расправляю плечи и гордо взираю в глаза своему мужу. — Я давно об этом думала и даже обсуждала с Джорджем. А теперь я могу признаться, что хочу развода. Так будет лучше нам обоим, правда.
Он смотрит на меня ещё несколько секунд. Потом что-то в нём меняется. Неверие уходит. Следом и попытка удержать. Возвращается контроль. Лицо становится ровным. Спокойным. Чужим. Лицо Александра Андерсона.
— Хорошо, — говорит он холодно. — Мои юристы подготовят документы.
Кажется, именно этого я и боялась больше всего — что он не будет спорить.
— Я улетаю, — добавляю я, потому что остановиться уже невозможно. — В Индию. С Уильямом. Он пригласил меня. И я соглашусь. Завтра.
Я вижу, как его челюсть едва заметно напрягается, а глаза наполняются едва сдерживаемой яростью. На всякий случай делаю шаг назад, боясь, что мой затылок внезапно поцелует дверь позади. Кажется, мне не стоило этого говорить.
— Значит, вот так, — говорит он тихо. — Ты не просто уходишь. Ты делаешь это демонстративно.
— Нет, — отвечаю я, чувствуя, как внутри всё трещит. — Я просто выбираю жизнь без постоянного ощущения, что меня держат на испытательном сроке.
Он смотрит прямо на меня.
— С этого момента, — говорит он ровно, — мы действительно ничем не связаны, кроме формальностей. И я советую тебе помнить: ты сама этого захотела.
Я киваю.
— Я знаю.
Мы смотрим друг на друга ещё секунду — слишком долгую для людей, которые только что перечеркнули целую жизнь. Потом я выхожу, слыша, как что-то разбивается о дверь и осколками рассыпается на полу.
Я почти налетаю на Грейсона у лифтов.
Он сразу это чувствует — даже не спрашивает "как ты", просто смотрит так, как смотрят старшие братья, когда понимают: сейчас шутки не сработают.
— Эй, — говорит он осторожно. — Ты в порядке?
Я резко останавливаюсь. Сердце колотится, в ушах всё ещё звенит голос Алекса, а в голове пустота, в которой я отчаянно ищу хоть одну опору.
— Грейсон... — начинаю я и тут же замолкаю, не зная что сказать. Он смотрит внимательнее. Слишком внимательно.
— Что случилось? — спрашивает он уже без улыбки.
— Мне нужны деньги.
Грейсон моргает, потом вздыхает.
— Конечно, — отвечает он сразу. — Даже не обсуждается. — И тут же добавляет: — Но сначала скажи мне одну вещь.
Я уже знаю, какую.
— Почему не Алекс?
Я молчу слишком долго.
— Вы поругались, — констатирует он. Не вопрос, а факт. — Причём серьёзно.
Я киваю и он выругивается себе под нос. Тихо. Но с чувством.
— Чёрт, — говорит он и смотрит в потолок, будто ищет там терпение. — Ты хоть понимаешь, что творишь?
— Понимаю, — отвечаю я устало. — Поэтому и стою здесь, а не у его двери.
Грейсон смотрит на меня внимательно.
— И всё равно, — говорит он мягче, — если дело серьёзное, Алекс бы...
— Он отказал, — перебиваю я. — И он прав. Просто... — я пожимаю плечами. — Я не могу больше просить у человека, который на меня смотрит как на потенциальную ошибку.
Грейсон молчит секунду, потом подходит ещё ближе и легко стучит костяшками пальцев мне по лбу.
— Ты всегда была упрямой, — вздыхает он, потирая шею правой рукой.
— Спасибо за поддержку, — бурчу я.
— Я не закончил, — говорит он. — Ты моя семья. Это автоматически значит: я помогу. Даже если считаю, что ты совершаешь глупость космического масштаба.
— Ты считаешь, — уточняю я.
— Я уверен, — честно отвечает он. — Но это уже детали.
Он достаёт телефон.
— Сколько?
Я называю сумму. Он морщится.
— Чёрт, Алиса... — качает головой. — Ты умеешь вляпываться красиво.
— Это талант, — криво улыбаюсь я.
— Мы разводимся, — говорю я наконец. Без надрыва. Почти констатируя факт.
Он медленно выдыхает.
— Ты так это говоришь, будто речь о смене рейса, — замечает он. — А не о браке.
— Потому что это не импульс, — отвечаю я сразу. — И не истерика. Алекс не плохой человек. И он не предавал меня. — Я поднимаю взгляд. — Он просто... другой. Жёсткий. Закрытый. И он имеет право не прощать.
Грейсон смотрит на меня внимательно.
— Ты сейчас его защищаешь, — говорит он спокойно.
— Потому что это честно, — пожимаю плечами. — Я действительно его подвела. И он не обязан делать вид, что всё в порядке только потому, что я его люблю.
Он качает головой.
— Алиса, — мягко начинает он, — семья не работает по принципу "ты ошибся — всё, конец". Это не контракт с возможностью расторжения при первом серьёзном сбое.
— Но иногда сбой слишком большой. Плюс ко всему, между нами действительно контракт. — возражаю я с грустной улыбкой. — Я разрушила базовое: его доверие.
— Да, — соглашается он. — Но знаешь, что отличает брак от всех остальных отношений? — Он делает паузу. — То, что люди остаются, даже когда всё летит к чёрту. Не потому что удобно. А потому что решили быть командой.
Я молчу.
— Ты сейчас принимаешь решение на пике боли, — продолжает он. — И это почти всегда ошибка. Не потому что ты не права. А потому что ты устала.
— Я не хочу тянуть его за собой, — говорю я тихо. — Он сильный. Он привык выходить победителем. А рядом со мной он... застрял.
Грейсон смотрит на меня с лёгкой грустью.
— А ты не думала, что именно поэтому он всё ещё рядом? — спрашивает он. — Потому что ты для него не проект и не риск, а что-то, от чего нельзя просто отмахнуться.
Я закрываю глаза.
— Это ничего не меняет.
— Меняет, — возражает он. — Просто не так быстро, как тебе хочется.
Он кладёт руку мне на плечо: жест простой, почти братский, от того и болезненный. Мое сердце сжимается.
— Я дам тебе деньги, — говорит он. — Без условий. Но знай: развод сейчас это не точка. Это побег. И ты это понимаешь лучше, чем хочешь признать.
Я киваю, не поднимая взгляда.
— Возможно.
— И всё равно делаешь по-своему, — усмехается он тихо. — Вот в этом ты удивительно похожа на него.
Я впервые за весь вечер позволяю себе слабую улыбку.