Глава 23.
Самолёт взлетал плавно, почти бережно, как будто не хотел тревожить и без того расшатанные нервы. Я смотрела в иллюминатор, пока огни аэропорта Мумбая медленно растворялись в темноте, и ловила себя на странной мысли: города прощаются со мной легче, чем люди.
Я снова уехала.
Эта мысль не била, она медленно, методично вгрызалась изнутри, как хорошо знакомая вина, к которой я уже почти привыкла, но так и не научилась носить без боли. Я оставила Алекса одного. Снова. В момент, когда одиночество не метафора, не обида, не пауза между ссорами, а реальность, от которой невозможно отмахнуться.
Я пыталась оправдаться. В голове выстраивались аккуратные конструкции: я не знала, мне не сказали, я не могла вернуться сразу, я была в другом конце мира. Но все они рассыпались слишком быстро, потому что за каждой стояло одно простое и некрасивое "я выбрала не быть рядом".
Где-то внутри поднималась злость на себя, на обстоятельства, на него. Злость всегда была проще, чем признать страх. Страх того, что если бы я вернулась, если бы увидела его в таком состоянии, то уже не смогла бы уйти. А я ведь только что громко, почти демонстративно, захлопнула за собой дверь.
Я закрыла глаза и прислонилась виском к холодному стеклу. Тело напоминало о себе слишком настойчиво: лёгкая тошнота, неприятная тяжесть в груди, слабость в руках, будто силы вытекали медленно, но неотвратимо. Я глубоко вдохнула, сосчитала до четырёх, как учил Джордж, и выдохнула. Стало не намного легче.
Наверное, всё дело в перелётах. Слишком много стран за слишком короткое время. Часовые пояса, нервы, бессонные ночи. Любой организм дал бы сбой.
Эта мысль была удобной. Почти спасительной. Она позволяла не задавать вопросы, на которые я пока не была готова отвечать. Не признавать, что моё тело реагирует так же честно, как и сердце — на постоянный стресс, на утраты, на чувство вины, которое я таскаю с собой, как ручную кладь, не сдавая в багаж.
Где-то внизу, под облаками, оставались Индия, свадьба, Уильям, разговоры, попытка быть "нормальной". Впереди был Лондон, город, в котором я умела быть собранной, холодной, эффективной. Город, где боль обычно пряталась за графиками, встречами и расписаниями.
Я выпрямилась в кресле и застегнула ремень, будто это могло удержать меня не только в воздухе, но и в собственной жизни.
Но одна мысль не отпускала, настойчивая, как пульс: я снова выбрала бежать. И в этот раз цена за это может оказаться слишком высокой.
Перелёт длился почти девять часов — слишком долго, чтобы спать, и слишком мало, чтобы успеть забыться. Время растянулось в вязкую, тягучую ленту: короткие провалы в дремоту, стакан воды, экран с маршрутом, на котором самолёт медленно полз через континент, и постоянное ощущение, будто внутри меня что-то не на своём месте. К моменту посадки тело было тяжёлым, чужим, а голова — пугающе ясной.
Лондон встретил меня серо.
Не тем кинематографичным, уютным серым, который обычно ассоциируется с этим городом, а выцветшим, холодным, словно кто-то нарочно выкрутил насыщенность до минимума. Низкое небо висело слишком близко, дождь моросил лениво, беззлобно, но настойчиво, и в этом была странная, почти издевательская уместность. Город будто знал, зачем я прилетела, и не пытался притворяться гостеприимным.
В такси я почти не смотрела по сторонам. Знакомые улицы мелькали фоном, как декорации к чужой жизни: чёрные кэбы, красные автобусы, мокрый асфальт, отражающий огни светофоров. Раньше Лондон всегда давал мне ощущение структуры и контроля, будто здесь всё расставлено по местам, и достаточно просто встроиться в ритм. Сегодня же он казался равнодушным. Старым городом, который видел слишком много чужих трагедий, чтобы реагировать на ещё одну.
Когда машина свернула на тихую улицу с аккуратными фасадами и ровными рядами деревьев, я всё-таки подняла взгляд. Особняк появился из-за поворота почти незаметно — как и прежде, без показной роскоши, без крика о деньгах. Он всегда был таким: сдержанным, тяжёлым, уверенным в себе. Тёмный кирпич, высокие окна с тонкими рамами, кованые перила, массивная дверь, за которой раньше всегда был свет.
Раньше.
Я помнила этот дом другим. Тёплым. Наполненным звуками: шагами Виктории по лестнице, негромким голосом Джонатана, его привычкой включать классическую музыку по вечерам, собирая конструкторы. Здесь всегда пахло чаем, древесиной и чем-то неуловимо домашним, несмотря на статус, охрану и вечные визиты людей в дорогих пальто.
Теперь он выглядел опустевшим.
Окна были тёмными, будто дом намеренно отвернулся от улицы. Свет горел только в одном крыле, и от этого становилось ещё холоднее. Даже сад, аккуратно подстриженный и ухоженный, казался застывшим, как фотография из прошлого. Ничего не было разрушено, и именно это пугало больше всего. Дом стоял на месте, целый и величественный, но жизни в нём больше не было.
Такси остановилось. Я не сразу вышла, задержав руку на ручке двери, будто давая себе последнюю секунду перед тем, как войти внутрь. Внутрь не просто дома, а в реальность, где Алекс остался один, где больше некому ждать его возвращения, где тишина будет звенеть слишком громко.
Я глубоко вдохнула, чувствуя, как снова накатывает та самая слабость, и заставила себя выйти под холодный лондонский дождь.
Дом молчал. И в этом молчании было больше обвинений, чем в любых словах.
Я вхожу в дом неуверенно, будто он может отреагировать на меня — скрипом, эхом, осуждением. У входа стоят охранники, знакомые лица, но сегодня даже они кажутся чужими. Я ловлю взгляд одного из них и почти шёпотом прошу:
— Пожалуйста... проведите меня. Я этих существ отказываюсь принимать за собак.
Псы где-то рядом: я слышу их дыхание, глухое, тяжёлое, чувствую это первобытное присутствие, от которого по коже идёт холод. Раньше я старалась не показывать страх, даже шутила, но сегодня они кажутся мне настоящими исчадиями ада: слишком большими, слишком живыми для моего расшатавшегося состояния. Охранник молча кивает и жестом показывает путь, отсекая нас от вольеров и тяжёлых силуэтов за стеклом.
Внутри — тишина. Не уютная, а официальная, выверенная до миллиметра. Дом словно затаил дыхание.
Я прохожу в гостиную и вижу Женю. Она сидит на диване, поджав ноги, в какой-то неуместно простой одежде, словно тоже не успела собраться с собой. Рядом с ней Грейсон. Он выглядит усталым, сосредоточенным, с тем выражением лица, которое бывает у людей, давно переставших задавать вопросы, на которые всё равно нет ответов.
Женя поднимает на меня взгляд. Наши глаза встречаются — и в этом взгляде нет ни тепла, ни злости. Только холодная, выжженная пустота и что-то ещё... обвинение, которое не нуждается в словах.
Грейсон лишь слегка кивает — коротко, сдержанно. Я отвечаю тем же, машинально, будто мы на деловой встрече, а не в доме, где только что закончилась чья-то жизнь.
Я не останавливаюсь. Не спрашиваю, как они. Не извиняюсь. Не объясняюсь.
Моё тело будто знает дорогу лучше меня. Я прохожу мимо, слыша, как за спиной снова оседает тишина, и направляюсь к лестнице. Ступени знакомые, каждая, как отметка времени. Второй этаж. Коридор. Картины, которые я когда-то разглядывала от скуки. Дверь.
Наша с Алексом. Я останавливаюсь перед ней на секунду дольше, чем нужно. Рука зависает в воздухе. Внутри всё сжимается, не от страха, а от осознания, что за этой дверью я встречусь не просто с мужем.
Я встречусь с последствиями.
Я не успеваю даже коснуться ручки, как дверь сама распахивается.
Анна.
Она выходит из нашей с Алексом комнаты так, будто имеет на это полное право. Спокойно. Нет — больше. Уверенно. На ней извечный рабочий костюм, выглаженный до безупречности, волосы зализаны назад, губы тронуты той самой улыбкой, от которой у меня всегда сводило челюсть. Не тёплой. Не вежливой. Победной. Она видит меня, и на долю секунды в её взгляде вспыхивает удовлетворение. Слишком явное, чтобы быть случайным.
— Алиса, — произносит она мягко, почти сочувственно. — Ты уже здесь. Я думала, ты... задержишься.
Что-то внутри меня обрывается.
Она делает шаг, собираясь пройти мимо, и в этот момент я перехватываю её за локоть. Резко. Не давая уйти. Мои пальцы сжимаются сами, я даже не думаю, можно ли, прилично ли, уместно ли.
— Не так быстро, — говорю я тихо, но в голосе слишком много стали, чтобы это звучало как просьба. — Есть вещи, которые тебе стоит понять.
Анна медленно опускает взгляд на мою руку, потом поднимает глаза обратно. Улыбка не исчезает. Напротив, становится тоньше.
— Ты зря меня держишь, — замечает она спокойно. — Это выглядит очень нервно. И, если честно, немного отчаянно.
— А ты выходишь из спальни моего мужа, — отвечаю я, не повышая голоса. — И это уже переходит границы.
Она слегка наклоняет голову, изучая меня, как старую знакомую, о которой знает слишком много.
— Твоего мужа? — переспрашивает она, будто пробует слова на вкус. — Алиса, сейчас, возможно, не лучшее время для громких заявлений о статусе.
Я делаю шаг ближе. Теперь между нами почти нет воздуха.
— Пока не подписаны документы, — медленно произношу я, — Я его жена. Законная. И я настоятельно советую тебе держаться от Алекса подальше.
Её взгляд темнеет. Наконец-то — трещина.
— Ты правда думаешь, — тихо говорит Анна, — что можешь сейчас кого-то предупреждать? После всего? После того, как ты... исчезла?
— Я не исчезала, — отрезаю я. — Я вернулась. В отличие от некоторых, кто всегда слишком удобно оказывается рядом в моменты чужой слабости.
Это задевает. Я вижу это. Уголок её губ дёргается.
— Осторожнее, — произносит она холоднее. — Ты не знаешь, через что он проходит.
— Знаю достаточно, — отвечаю я. — И достаточно знаю о тебе. — я отпускаю её локоть, но не отступаю. — Ты можешь сколько угодно улыбаться, — добавляю я тихо. — Но не перепутай момент. Я ещё здесь. И я не позволю тебе делать вид, будто меня уже нет.
Анна смотрит на меня долго. Потом медленно выдыхает.
— Тогда постарайся не исчезать снова, — бросает она напоследок. — Некоторые места долго пустыми не остаются.
Она обходит меня и уходит по коридору, оставляя после себя запах холодного парфюма и ощущение, будто меня только что ударили, не рукой, а знанием. Я остаюсь одна перед дверью. Теперь уже действительно одна. И только сейчас до меня доходит: если она выходила из этой комнаты... значит, Алекс внутри. Было ли между ними что-то? Прогнал ли Алекс ее или принял раскрытые объятия, потеряв контроль в своей боли?
Я вхожу в комнату.
Дверь закрывается за моей спиной почти неслышно, но он всё равно поднимает взгляд, будто чувствовал моё присутствие ещё до того, как я переступила порог.
Алекс сидит на полу, прислонившись спиной к кровати. Не на краю, не на кресле, прямо на ковре, как будто у него просто не осталось сил выбирать место. Рубашка расстёгнута, воротник смят, рукава закатаны неровно, словно он делал это на автомате и бросил на полпути. Волосы — небрежные, растрёпанные, совсем не такие, какими он обычно выходил к людям. Ни следа привычного контроля. Ни намёка на собранность.
И взгляд.
Пустой. Глубокий. Не сфокусированный, будто он смотрит сквозь меня и одновременно слишком точно в самую суть. Стоит нашим глазам встретиться, и что-то во мне ломается окончательно.
Слёзы подступают мгновенно, без предупреждения, без возможности остановиться. Потому что раньше я никогда, ни разу, не видела Алекса таким. Не холодным. Не злым. Не опасным. А разбитым. По-настоящему.
Тем самым человеком, который привык держать мир в кулаке, и вдруг понял, что сжимать больше нечего.
Он не встаёт. Не делает шага. Даже не меняется в лице. Только чуть сильнее прижимается затылком к краю кровати, словно это единственное, что ещё удерживает его в реальности.
— Ты... — его голос звучит хрипло, ниже обычного, будто он давно не говорил. Или слишком много говорил — не вслух. — Ты всё-таки приехала.
И в этом нет ни упрёка. Ни облегчения. Ни радости. Только констатация факта.
Я делаю шаг вперёд и останавливаюсь. Впервые в жизни не знаю, имею ли право подойти ближе. После Индии. После слов о разводе. После того, что оставила его здесь, одного, хоронить родителей.
— Алекс... — выдыхаю я, и его имя царапает горло. — Я...
Слова застревают. Потому что любые объяснения сейчас звучали бы как издевка. Как запоздалая попытка быть рядом, когда всё самое страшное уже произошло.
Он медленно проводит ладонью по лицу, будто стирая усталость, и на секунду прикрывает глаза.
— Не надо, — тихо говорит он. — Просто... не надо.
И вот это страшнее всего. Не крик. Не обвинение. Не ярость. А это спокойное, выжженное "не надо", за которым нет сил ни на что, даже на ненависть.
Я делаю ещё один шаг. Потом ещё. Опускаюсь на колени напротив него, не касаясь, но уже слишком близко, чтобы притворяться чужими.
— Я никогда не хотела, чтобы ты остался один, — шепчу я, чувствуя, как слёзы всё-таки срываются и падают на ладони. — Никогда.
Он смотрит на меня долго. Очень долго. И в этом взгляде вся боль мира, вся усталость, вся потеря, которую невозможно компенсировать ни извинениями, ни деньгами, ни даже любовью.
— А я, — говорит он наконец, приподнимая мой подбородок, — Никогда не думал, что ты увидишь меня таким.
И я понимаю: это не упрёк. Это признание. Самое страшное из всех.
Я медленно опускаюсь рядом с ним, прямо на пол, чувствуя, как холод ковра пробирается сквозь ткань платья. Между нами бутылка виски. Я беру её, делаю короткий глоток, не потому что хочу, а потому что иначе не выдержу этой тишины.
Алекс смотрит перед собой.
— Отец, — начинает он вдруг, будто продолжает разговор, который давно ведёт только с собой. — Джонатан был... правильным. Всегда. Холодным до безупречности. Он верил, что слабость это порок, а любовь портит характер. Нас растили не как детей, а как проект. Ошибки не прощались. Эмоции не поощрялись. — он усмехается, но в этом нет ни капли юмора. — Я научился молчать рано. Очень рано. — молчу, боюсь вмешаться. — Мать была другой, — продолжает он. — Виктория умела улыбаться. Всегда идеально одевалась, говорила мягко, пахла дорогими духами. Со стороны воплощение тепла. Но знаешь... — он чуть поворачивает голову ко мне. — Даже она любила нас как часть витрины. Мы должны были быть красивыми. Успешными. Удобными для её мира.
Я сжимаю бутылку крепче и делаю ещё один глоток, передаю её ему. Он не сразу берёт.
— В тот день, — говорит он тише, — Когда мы были у твоей семьи... я уже знал, что они пропали.
Я резко поворачиваюсь к нему.
— Что?..
— Мне сообщили утром. — его голос ровный, пугающе спокойный. — Связь оборвалась. Дом пуст. Телефоны не отвечают. Я решил... — он делает паузу. — Я решил сначала закончить вечер. Быть нормальным. Хотя бы на несколько часов. — у меня перехватывает дыхание. — А вчера, — продолжает он, — мне позвонили снова. — он берёт бутылку, делает долгий глоток. Рука слегка дрожит. — Их нашли, Алиса.
Я замираю.
— Скажи, что... — голос предаёт меня.
— Я не буду, — перебивает он. — Я не буду описывать. Скажу только одно: это не было случайностью. И это не было быстро. — Он закрывает глаза. — Кто-то хотел, чтобы это выглядело как наказание.
Комната будто сжимается. Я придвигаюсь ближе. Наши плечи соприкасаются. Он не отстраняется.
— Мне жаль, — шепчу я, и слова звучат жалко, ничтожно по сравнению с тем, что он потерял. — Прости меня... за всё.
Он долго молчит. Потом тихо, почти беззвучно говорит:
— Я похоронил их утром. — пауза. — А ты... ты была в Индии.
Это не обвинение. Это факт. И от этого больнее всего.
Я закрываю глаза. Слёзы текут сами.
— Я здесь, — говорю я. — Сейчас я здесь.
Он медленно поворачивает голову и смотрит на меня. Впервые по-настоящему.
— Я знаю, — отвечает он. — Но я больше не знаю, что это значит.
И между нами снова возникает эта пропасть, но не из злости, не из предательства, а из боли, которую уже невозможно отменить.
Время перестало быть чем-то измеримым.
Мы так и остались на полу, между кроватью и стеной, в пространстве, куда не доходил ни свет, ни шум огромного дома. День медленно растворился в сумерках, сумерки в ночи, но никто из нас не сделал попытки встать. Казалось, любое движение разрушит хрупкое равновесие, на котором мы каким-то чудом держались.
В какой-то момент я осторожно сдвинулась ближе и положила голову ему на колени. Не спрашивая. Не объясняя. Он не вздрогнул, не отстранился, лишь спустя несколько секунд его ладонь легла мне на волосы. Не ласково, не утешающе. Скорее как якорь. Как подтверждение того, что мы всё ещё здесь, оба.
Мы молчали.
Молчание было не пустым, оно было густым, наполненным всем тем, что нельзя было произнести: виной, утратой, яростью, любовью, которая никуда не делась, несмотря ни на что. Иногда Алекс делал глоток из бутылки и снова ставил её на пол. Иногда я ловила себя на том, что считаю его дыхание: медленное, тяжёлое, будто каждое движение воздуха давалось с усилием.
Ночь прошла почти незаметно. Дом жил своей жизнью, где-то тихо скрипели полы, за окнами менялся свет, но до нас это не доходило. Я не спала. Он тоже. Мы просто существовали рядом, в странной, болезненной близости людей, которые слишком многое потеряли, чтобы позволить себе ещё и одиночество.
Иногда его пальцы чуть сжимались в моих волосах, едва уловимо, словно он проверял, не исчезла ли я. Иногда я сильнее прижималась щекой к его бедру, потому что иначе внутри всё начинало рассыпаться.
Утро пришло без торжественности. Серое, холодное, чужое. Свет медленно заползал по стенам, обнажая усталость в каждом углу комнаты. Алекс так и не сменил позы. Я поняла это по тому, как затекла его нога под моей щекой.
— Тебе неудобно, — тихо сказала я, впервые за много часов нарушая тишину.
— Плевать, — ответил он так же тихо.
И снова молчание.
Мы просидели так весь день: без еды, без разговоров, без попыток что-то решить. Не муж и жена. Не враги. Даже не любовники. Просто два человека, загнанных в один и тот же тупик, которые всё ещё не могли — и, возможно, не хотели — разжать руки.
Когда снова стемнело, он наклонился и на мгновение коснулся губами моего виска. Это не было поцелуем. Скорее прощением, которое он ещё не был готов дать. Или просьбой остаться, которую он не мог озвучить. И в этой тишине — выжженной, болезненной, почти святой — мы провели ещё одну ночь, деля на двоих то немногое, что у нас осталось: присутствие.
Утро было не тише ночи просто светлее.
Алекс поднялся первым, медленно отстраняя меня от себя. Без слов, без взгляда, будто каждое движение было заранее отрепетировано, чтобы не задеть лишнего. Я услышала шум воды из смежной ванной и почти сразу пошла следом, не потому что знала, что делать, а потому что не могла остаться одна с этим ощущением вины, которое сдавливало грудь сильнее, чем вчерашний страх.
Я остановилась в дверях ванной. Пар уже стелился по потолку, скрывая его силуэт за матовым стеклом.
— Алекс... — тихо, осторожно, словно это имя могло его ранить. Ответа не было сразу. Только вода.
Потому я сняла с себя платье, обувь, обнажилась полностью, залезая в душевую вместе с ним. Алекс стоял спиной ко мной, со склоненной головой, позволяя прохладной воде стекать по могучему телу. Обнимаю его, прижимаясь как можно плотнее, желая своими объятиями снять всю боль, что таилась глубоко в его сердце.
— Я... я здесь, — произношу я глупо, почти жалко. — Я не должна была уезжать. Я знаю. Я хочу... я хочу быть рядом. Сейчас. Хоть как-то.
Оставляю мягкие поцелуи на широкой спине, впитывая влажность с кожи, и руками скользя по его груди. Отчаянность в моих действиях даже раздражает, но я не останавливаюсь, понимая, что сейчас дело впервые касается не меня.
— Алиса, — его голос был ровный, усталый, вычищенный от эмоций. — Не надо. — руки останавливают мои, слегка их отстраняя.
— Пожалуйста. Я не прошу прощения. Я прошу позволить мне быть здесь.
Пауза. Долгая. Потом:
— Выйди.
Это не было сказано резко. Именно это и было больнее всего.
— Мне сейчас нужно побыть одному, — добавил он спустя секунду. — Если ты останешься... я не выдержу. А мне нельзя сейчас разваливаться.
Я замерла, чувствуя, как что-то внутри окончательно осыпается.
— Хорошо, — выдохнула я. — Прости.
Я выскользнула из душа натягивая халат, а после вышла из ванной, закрыв за собой дверь слишком аккуратно, будто боялась, что даже звук защёлки станет лишним. В спальне я машинально провела рукой по мокрым волосам и села на край кровати, уставившись в пол, прокручивая в голове одну и ту же мысль: я снова опоздала.
Прошло минут пять. Может, меньше.
Дверь в комнату тихо открылась.
— Ну надо же, — раздался знакомый голос, слишком сладкий для этого дома. — Какая трогательная картина.
Анна.
Я подняла на неё взгляд. Она окинула меня быстрым, цепким взглядом — мокрые волосы, халат, рассеянность. Уголок её губ дёрнулся вверх.
— Я, признаться, думала, тебя уже... — она не договорила, но в её интонации это было сказано полностью.
И именно в этот момент за моей спиной открылась дверь ванной.
Алекс вышел в полотенце, завязанным низко на бедрах, с влажными волосами, с тем самым отсутствующим выражением лица, которое не оставляло места интерпретациям. Анна перевела взгляд на него. Потом снова на меня.
Я встала.
Медленно. Спокойно. Слишком спокойно для человека, у которого внутри всё кричало.
— Анна, — сказала я ровно. — Ты ошиблась комнатой.
Она стушевалась.
— Я просто хотела...
— Не хотела, — перебила я, делая шаг вперёд. — И проваливай уже наконец. Мы заняты.
Я почувствовала, как Алекс замер за моей спиной. Не возразил. Не подтвердил. Просто позволил.
— Если тебе кажется, что можно заходить сюда без приглашения, — продолжила я, глядя ей прямо в глаза, — То ты ошибаешься ещё сильнее, чем обычно.
Анна прищурилась.
— Алиса, ты выглядишь... напряжённой.
Я улыбнулась. Холодно.
— А ты — лишней.
Повисла тишина. Алекс молчал. И именно это было моей опорой. Анна медленно выпрямилась, бросив на него ищущий и проверяющий взгляд. Он не ответил.
— Я поняла, — сказала она наконец. — Не буду мешать.
Она развернулась и вышла. Дверь за Анной закрылась мягко, почти беззвучно. В комнате повисла тишина, не та, что ночью, а острая, напряжённая, как струна.
Я медленно обернулась.
Алекс стоял в нескольких шагах, влажные волосы падали на лоб, полотенце небрежно перехвачено на бёдрах. Он смотрел на меня пристально без благодарности, без раздражения. С интересом.
— Ты становишься настоящей сукой, когда ревнуешь, — произнёс он спокойно.
Это не было сказано как оскорбление. Скорее как наблюдение. Я вскинула подбородок.
— Я не ревную.
Он слегка приподнял бровь.
— Конечно.
— Она входит в нашу спальню как в свою собственную, Алекс. Улыбается так, будто она новая миссис Андерсон. Это не ревность — это элементарные границы.
— Границы? — он тихо усмехнулся. — Интересно слышать это от человека, который захотел развод, а после улетел в другую страну с другим мужчиной. И заметь, согласно твоей логике об элементарных границах, я должен сломать ему обе руки, которыми он прикасался к тебе. Но я этого не делаю.
Укол попал точно.
— Я требую, чтобы ты её уволил, — сказала я жёстко, не отводя взгляда. — Она берёт на себя слишком много. Она чувствует себя слишком уверенно. И я не намерена наблюдать это из первого ряда.
В его лице что-то изменилось. Не резко, а едва заметно.
— Ты требуешь? — повторил он.
— Да.
Он сделал шаг ближе. Между нами осталось меньше метра.
— Алиса, — его голос стал холоднее, — Решать, кто работает в моём доме и в моей компании, буду я.
"В моём доме". Я это услышала.
— Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — процедила я.
— Нет, — он покачал головой. — Я понимаю только одно: ты не имеешь права сейчас диктовать условия.
Я отшатнулась, будто он ударил.
— Пока мы не развелись, я всё ещё твоя жена.
— Мы начали бракоразводный процесс, — перебил он ровно. — Согласно контракту, он продлится около шести месяцев. Это стандартная процедура. Раздел имущества. Активов. Перераспределение долей в компании. Это не быстрый процесс.
Шесть месяцев. Слово повисло в воздухе тяжёлым грузом.
— Шесть месяцев? — повторила я тише.
— Да. Полгода, чтобы всё было оформлено юридически безупречно. — Он выдержал паузу. — И за это время ты больше не участвуешь в управлении домом. И не принимаешь решений по персоналу.
Это было сказано без злости. Именно это и резало.
— Значит, вот так? — я почувствовала, как в груди поднимается что-то горячее. — Я уже никто?
Он смотрел прямо в глаза.
— Ты сама хотела развод.
Эти слова прозвучали как приговор. Я сглотнула.
— Это не значит, что я позволю ей занять моё место.
— Твоё место, — тихо повторил он. — Ты уверена, что хочешь говорить о местах?
Я отвела взгляд первой. Молчание затянулось.
— Шесть месяцев, Алиса, — добавил он уже спокойнее. — За это время многое может измениться.
— Или окончательно разрушиться, — ответила я.
Он не возразил.
***
Обед тянулся медленно. Слишком спокойно.
Звук приборов о фарфор. Ровные, почти деловые реплики. Алекс говорил с Грейсоном о чём-то сухом, финансовом. Женя почти не вмешивалась. Я сидела прямо, с идеально ровной спиной, и молчала.
Анна двигалась вокруг стола бесшумно. Сначала — просто профессионально. Потом — чуть медленнее. Чуть ближе.
Она наклонилась, чтобы забрать тарелку Алекса. Слишком низко. Её рука скользнула по его плечу — будто случайно, но задержалась на долю секунды дольше, чем нужно.
Я не отреагировала.
Она что-то прошептала ему. Он не ответил, но бросил на нее кривой взгляд, не осознавая, насколько сильно это отзывается в моих пока что живых нервных клетках. Анна выпрямилась и улыбнулась в пространство. Почти невинно, точно произошло что-то понятное только ей и Алексу.
Я продолжала молчать. Но внутри что-то стало смещаться. Очень медленно. Как если бы под полом треснула балка. Очень тяжелая балка, готовая снести всех на своем пути.
Свет над столом вдруг показался слишком ярким. Контуры стали чётче, а звуки — громче. Каждое движение Анны резало взгляд. Она снова подошла к Алексу. На этот раз, чтобы забрать бокал. Её пальцы коснулись его ладони, слегка провели по кисти.
— Простите, — мягко сказала она.
Я не моргала, сжав вилку в левой руке едва не до посинения. Грейсон посмотрел на меня внимательно. Его взгляд стал тяжёлым. Предупреждающим. Он едва заметно качнул головой.
Не надо.
Женя проследила за его взглядом. Потом на меня, склонив голову на бок. Видимо, она намного быстрее Грейсона осознала весь масштаб катастрофы, который невозможно остановить простым качанием головой.
Я всё ещё сидела спокойно. Слишком спокойно.
Анна подошла ко мне последней. Потянулась за моей тарелкой.
— Вам что-нибудь ещё, Алиса? — спросила она вежливо.
И в этот момент внутри стало абсолютно тихо. Никакого гнева. Никакой ревности. Только холодная ясность.
Я медленно поднялась, держа в правой руке небольшой нож, которым резала стейк. Стул отодвинулся с тихим скрипом. Никто не успел ничего сказать, хотя, возможно, никто просто и не пытался, понимая, что эта мегера довела меня до крайности.
Я сделала шаг. Второй. Анна даже не поняла, что происходит, но послушно попятилась, оглядываясь по сторонам в поисках поддержки. Когда мы дошли до места назначения, левой рукой я прижимаю ее к стене, а правой приставляю нож к глотке, мягко вдавливая его в нежную женскую кожу.
Столовая замерла. Я стояла очень близко к ней. Так близко, что видела, как расширяются её зрачки. И мягко, почти ласково улыбнулась.
— Знаешь, что самое забавное? — произнесла я тихим, удивительно добрым голосом. В нём не было крика. Не было злости. Только забава и легка игривость, которая никак не сочеталась с блестящим предметом у горла бедной девушки. — Ты ведёшь себя так, будто забыла одну маленькую деталь. — аккуратно поправляю выбившуюся прядь её волос свободной рукой. — Я здесь Андерсон. А ты... — я слегка наклонила голову, изучая её лицо, — Всего лишь прислуга. — Анна попыталась вырваться, но я сжала её крепче, вжимая нож глубже, предупреждающе. — Ты работаешь в этом доме, — продолжила я тем же странно мягким тоном. — Ты убираешь наши тарелки. Складываешь наши вещи. Стоишь, пока мы сидим. — Я чуть приблизилась к её уху. — И если я ещё раз увижу, как ты касаешься моего мужа так, будто имеешь на это право... я напомню тебе, где твоё место.
Моя улыбка стала шире. Грейсон уже поднялся с вытянутыми руками, как при встрече с незнакомым зверьком. Когда не знаешь, он кусается, или его все же можно погладить.
— Алиса, — сказал он тихо.
Женя тоже встала, но не подходила. Она смотрела на меня так, будто происходящее ее действительно забавляло и она ждала продолжения. Алекс же не двигался. Я повернула к нему голову всё так же улыбаясь.
— Правда ведь? — спросила я почти игриво, не сводя с него безумного взгляда. Кажется, я начинаю быть похожей на него больше, чем мне бы хотелось.
Анна, прижатая к стене, сначала молчала. Дышала часто. Глаза метались. А потом неуверенно, но дерзко улыбнулась. Эту улыбку я заметила боковым зрением, от чего повернула голову со скучающим взглядом.
— Ты правда думаешь, — выдохнула она, — Что статус это любовь? Он с тобой из-за договора, Алиса. Не из-за страсти. Не из-за нежности. Ты же сама это знаешь. — ее слова были негромкими. Почти интимными. Но били точно. — Ты здесь по бумаге, — продолжила она, глядя мне прямо в глаза. — А я... я была с ним, когда он хотел.
Грейсон сделал шаг вперёд.
— Анна, достаточно.
Но было поздно. Что-то во мне щёлкнуло. Я закрыла глаза. Глубокий вдох. Один. Второй. Когда я открыла их снова, внутри уже не было ни улыбки, ни игры. Только холодная решимость.
Моя рука резко сжала её волосы у затылка. Анна вскрикнула от неожиданности.
— Что ты делаешь? — её голос сорвался.
Я ничего не ответив, развернулась и потащила её.
Столовая взорвалась звуками — стулья, шаги, чей-то окрик. Женя что-то сказала. Грейсон тоже не остался в стороне, однако меня это не остановило. Анна брыкалась, пыталась схватиться за мебель, за дверные косяки. Каблуки царапали пол. Она плакала, кричала, цеплялась, всячески выгибалась, но безуспешно.
— Отпусти меня! Ты просто чокнутая! Ненормальная!
Я шла ровно и без суеты, крепко держа несносную уборщицу за волосы, как бы та ни пыталась высвободиться. Момент абсолютной власти на мгновение ослепил меня, и, хоть я и понимала, что веду себя безрассудно, уже не могла остановиться. Эти дни, этот брак, эта постоянная неовотрепка просто извели меня. Я стала по-настоящему безумной и опасной. Особенно, если меня вывезти из себя.
Я распахнула входную дверь и холодный воздух ударил в лицо. Охранники на улице замерли, не зная как себя правильно вести и стоит ли вмешиваться. Собаки сорвались с места мгновенно — громкий, тяжёлый лай заполнил двор. Они рвались вперёд, скалились, рычали. Раньше я бы отшатнулась (да что там греха таить, я даже сейчас дернулась). Однако сейчас глаза застилала абсолютная ярость на всех и вся, потому я просто остановилась, повернула голову и посмотрела прямо на собак. Взгляд был прямым. Жёстким. Яростным. Без грамма страха.
— Место, — произнесла я тихо. И к удивлению даже охраны собаки замерли. Лай стал ниже. Рычание — глухим. Они отступили на шаг.
Анна плакала уже всерьёз. Навзрыд, понимая безысходность своего жалобного положения.
— Ты больная! Александр!..
Я снова потянула её вперёд, прежде чем она смогла полноценно обратиться к моему мужу. На коленях по гравию, прямиком к воротам. Её руки царапали мои запястья, но хватка не ослабевала. Я открыла дверь у ворот и буквально выволокла её за пределы территории. Только там отпустила.
Анна рухнула на колени, растрёпанная, униженная, с мокрыми от слёз щеками. Я стояла над ней с победным выражением лица, довольствуясь ее позорному положению.
— Больше, — произнесла я спокойно, — Ты сюда не войдёшь, если гордость для тебя не просто слово.
Калитка с тихим щелчком закрылась. Я развернулась и пошла обратно к дому. Гравий хрустел под каблуками. Воздух был холодный, резкий, но внутри меня всё было ещё холоднее.
На ступенях стояли трое.
Женя — с приподнятой бровью и почти нескрываемым восхищением. Грейсон — с тем самым выражением лица, будто только что посмотрел дорогое, качественное представление. Руки скрещены на груди, уголок губ чуть приподнят.
И Алекс.
Он стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к фасаду. Руки в карманах брюк. Поза расслабленная, почти ленивая. Но взгляд — внимательный.
Я поднялась по ступеням.
Женя тихо присвистнула.
— Это было... впечатляюще.
— Я бы даже сказал, терапевтично, — добавил Грейсон.
Я не удостоила их ответом. Подошла к Алексу вплотную. Так близко, что между нами осталось несколько сантиметров, и приставила нож к гладко-выбритой щеке. Он не сдвинулся, даже не испугался, только выразительно приподнял бровь, мол, рискни.
— Возможно, — произнесла я спокойно, — Я не могу официально решать вопросы с персоналом. Но, — продолжила я тем же ровным тоном, — Таким способом мне ведь никто не запрещал. Я все еще Андерсон. И знаешь что это значит? — Алекс склоняет голову на бок, вдавливая острие ножа в кожу. — Отныне мы играем по твоим правилам. Если дьявол существует, я заставлю его молить о пощаде.
Пауза.
Тишина повисла плотной вуалью. И вдруг Алекс усмехнулся. Не коротко и даже не холодно. А медленно и горячо. В его глазах мелькнуло то самое выражение, которое я знала слишком хорошо — смесь одобрения и опасного интереса.
— Ты переходишь на новый уровень, — произнёс он тихо.
В этом не было осуждения. Скорее... восхищение. Я слегка склонила голову.
— Привыкай.
На секунду мне показалось, что он хочет сказать что-то ещё. Может, остановить. Может, похвалить. Может, предупредить. Но он промолчал.
Я сделала шаг вперёд и, проходя мимо, намеренно задела его плечом. Не случайно. Лёгкое, но ощутимое столкновение. Он даже не пошатнулся. Я вошла в дом, не оборачиваясь. А за спиной почувствовала его взгляд. Тяжёлый. И, что было опаснее всего — довольный.