Глава 18.2
Губы Алекса были настойчивыми, нетерпящими отказа. Они сминали мои с нажимом, причиняя сладкую и столь знакомую боль. Язык проник внутрь, по-хозяйски обводя каждый миллиметр моего рта, проходясь по небу и зубам. Рука, до этого лежавшая на моей шее, сжалась, вынуждая меня выгнуться и шире раскрыть губы, в инстинктивном желании сделать глоток воздуха. Конечно же Алекс воспользовался этим, залезая глубже, требуя большего. Хватаюсь за его запястье, безмолвно прося милосердия, но когда это срабатывало?
Вторая рука грубо смяла мою талию, буквально заставляя вскрикнуть от болезненных ощущений, но мой крик был пойман Алексом, который, тем временем, так же нетерпеливо толкнул меня на диван, от чего я просто распласталась по нему, с тяжелым дыханием. Надо бы поменять мебель и поставить кровать, а может в принципе сменить квартиру, в которой будет хотя бы одна лишняя комната. Но это потом. Не сейчас, когда Алекс показательно начал стягивать с себя галстук и наматывать его на руку. Не сейчас, когда его глаза впервые за столь долгое время горели настоящим адским пламенем, обещая провести через каждый круг ада. Мне стоило сохранить трезвую голову, остановить его, предложить сначала поговорить, решить все наши проблемы, а потом перейти к более приятной его части. Однако, мое тело не подчинялось приказам моего разума. Оно жило своей жизнью, отзываясь на прикосновения Алекса с особенным энтузиазмом. Мне хотелось большего. Хотелось сильнее. Почти на грани боли. Мне хотелось вновь почувствовать Алекса.
Алекс наклонился, вжимая свое колено в диван, между моих ног, с видом маньяка-затейника обхватывая мои запястья и перевязывая их этим злосчастным галстуком.
— Алекс? — спрашиваю испуганно, где-то на грани сна и реальности. Он не слышит, либо делает вид, что не слышит, ибо свободным концом он привязывает меня к чему-то, чего я не вижу, но отлично понимаю, что оно очень крепкое. Паника захлестывает изнутри. — Я не... Алекс, что ты?..
— Тш-ш-ш, — обрывает мягко мой муж, приподнимая мои бедра и стягивая по ногам теплые колготки. Инстинктивно дергаюсь, проверяя прочность путов, однако они более чем стойкие. — Ты себя плохо вела, Алиса. — раздается голос Алекса, после чего губы прижимаются к моим щиколоткам, ведленно ведя вверх, оставляя мокрый след. Неопределенно вздыхаю, отвыкнув от этого ощущения страстного желания в конечностях. — Ты ругалась, — начал перечислять мой муж, делая хаотичные укусы на моих ногах. Свожу колени от острого наслаждения, пронзившего каждую клеточку тела. — Спорила, пила, флиртовала с другими мужчинами! И ты думаешь, что сможешь так легко добиться желаемого? — его голос был искушающим, полным ненормальной страсти, что начала течь и по моим венам. Мне хотелось поспорить, сказать что это не так, но стоило губам Алекса добраться до моих бедер, как все слова вылетели из головы. Не только слова, да и мысли, ведь все происходящее было давно забытым и давно желаемым.
— Пожалуйста, Алекс, я... — закатываю глаза от пронзившего наслаждения, но тут же разочарованно выдыхаю, стоило ему остановиться. Делаю неопределенный толчок бедрами, хватаясь за ускользающую возможность. — Ну!
— Сначала скажи мне. — голос исскусителя был полон торжества. Внутреннего ликования. Победы над моей сломленной волей. Открываю глаза и смотрю прямо на Алекса, который расположился между моих ног и смотрел с видом настоящего дьявола, с этими горящими серыми глазами, в которых собрались все грехи мира. — Как долго ты собиралась вести эту игру с Конгрессменом? — не веря своим ушам даже забываю о происходящем, дергаюсь, почувствовав боль в запястьях. — Станешь отрицать свои коварные действия?
— Мы с Уильямом просто друзья! — возмущаюсь мгновенно, не видя смысла в этом разговоре.
— Разумеется, — легко соглашается Алекс. — У вас с Уильямом вообще много "просто". — он делает короткую паузу, давая словам осесть. — Поделись, — продолжает он мягко, — Ты флиртуешь осознанно? Или это происходит само собой, когда тебе скучно в браке?
— Алекс... — начинаю я, чувствуя, как внутри поднимается протест.
— Нет, — перебивает он спокойно. — Я правда хочу понять. Ты искала внимания? Или проверяла, насколько далеко можешь зайти, прежде чем я вмешаюсь? — я отвожу взгляд, почувствовав жжение в глазах. — Интересно, — произносит он почти задумчиво, — Что ты впервые оживилась именно при нём.
Я резко смотрю на него, борясь с желанием лягнуть его в это прекрасное лицо, которое сейчас было лишено всякой забавы.
— Это неправда.
Алекс едва заметно улыбается, но в этой улыбке нет тепла. Только рассчет и даже желание унизить, доказать свою правду, растоптать достоинство.
— Ты снова лжёшь, Алиса. И в этот раз не мне, а себе. — Он наклоняется чуть ближе, оставляет девственный поцелуй на моей коленке и добавляя тише: — Скажи, — почти шёпотом, — Если бы меня не оказалось сегодня здесь. В этой самой квартире. Ты бы позволила ему остаться дольше?
Молчание.
— Я так и думал, — тихо заключает он. — Значит, дело не в нём. Ты хотела заставить меня ревновать? — Алекс смеется, почти нежно, от того мне становится страшнее. — А может?.. Может тебе это все нравится? Когда он стоял здесь, ты сравнивала? А может делала это до сегодняшнего дня? Уильям же такой безопасный, такой всепонимающий, такой домашний. Тебе явно доставляло удовольствие его различие со мной. — издевательства никак не останавливались. Они стали извращеннее, ведь губы Алекса опустились на мою правую коленку, оставляя там поцелуй на грани укуса. — С Уильямом просто, — он делает акцент на слове "просто". — Он говорит ровно то, что ты ожидаешь услышать. Делает паузы в правильных местах. Не давит. Не пугает. Не требует. Он даёт тебе ощущение, что ты контролируешь ситуацию, — добавляет Алекс, продолжая свои поцелуи, оставляя красные следы на коже. — Что всё зависит от тебя. От твоего решения. От твоего темпа. — он поднимает взгляд и чуть склоняет голову. — Это приятно. Особенно после меня. — Алекс усмехается, захватывая новый сантиметр кожи, от чего я, непроизвольно, запрокидываю голову и закусываю губу, сдерживая стон. — А теперь давай про меня, — продолжает он так же ровно, любовно разглядывая свои творения. — Со мной ты никогда не уверена, кто из нас ведёт. Ты злишься. Сопротивляешься. Думаешь, что теряешь себя. Но при этом ты жива, Алиса. Настоящая. Без фильтров. С Уильямом ты могла бы построить правильную жизнь в будущем. Где у вас было бы пятеро детей, загородный дом и чертов лабрадор во дворе. Со мной же ты всегда выбирала настоящее. Оно было, вероятно, болезненным, но всегда реальным, живым. Тем, которым ты представляла себе в детстве.
— Замолчи. — прошу шепотом. — Пожалуйста, Алекс, замолчи. Это все... Такой бред.
— Почему же?
— Потому что нет никого кроме тебя. — признаюсь, неотрывно смотря в потолок, замечая микротрещины на белоснежной поверхности. — И уже не будет.
Алекс молчит. А я все считаю удары сердца, чувствуя, как струйка пота течет по позвоночнику. Мне хочется спрятаться под тремя одеялами, в комнате, запертой на сотню замков. Ожидание приговора хуже смерти, ведь палач — мой муж, человек, которого я... Люблю. И только он в состоянии доставить мне реальную боль.
— Чертова лгунья. — весь воздух выбивается из груди, когда Алекс резко и болезненно дергает меня за лодыжку, а после склоняется с яростью в серебристых глазах. — Ты постоянно лжешь всем вокруг. Своей семье, друзьям, мне, себе. Подстраиваешься под ситуацию и хочешь выйти из нее сухой. — закусываю губу, глотая слезы и отводя взгляд, не в силах вынести бешенства на дне прекрасных глаз. — Ты никого не любишь кроме себя. Тебе нравится быть в центре внимания, нравится, когда все носятся вокруг тебя. Твой драгоценный Влад, который верил в вашу безграничную любовь, пока ты трахалась со мной на стороне. Станислав, с которым ты крутила за моей спиной, хотя в лицо клялась в своей лживой любви. Даже мой брат, который хоть и носится с тобой, не осознает, что при удобном случае ты вонзишь ему нож в спину. Что уж говорить и бедняжке Уильяме — даешь ему ложные ожидания, зная, что я переломаю каждую косточку в его теле, стоит ему только притронутся к тебе. И ты все еще твердишь мне о своих чувствах? После стольких историй, единственное, во что я поверю, так это в то, что я еще одна пешка в твоей игре. Но ты еще не осознаешь, малышка, кем я являюсь на самом деле. Ты никогда не видела эту часть меня, и я не советую тебе с ней знакомиться. А теперь будь послушной женушкой и молча раздвинь свои прелестные ножки, пока я не сделал то, что тебе особенно понравилось в нашу первую брачную ночь.
— Хорошо. — послушно киваю, проглатывая жжение в горле. Его злость объяснимая и даже правильная, будь я на его месте, не знаю как бы чувствовала себя. — Хорошо. — повторяю уже тише и обвиваю ногами его торс, смотря прямо в глаза.
— Сука. — грубо произносит Алекс и в мгновение растегивает ремень брюк, после чего столь же резко входит в меня, вынуждая дернуться в путах. Боль пронзает каждую клеточку тела, но я стойко терплю, не переставая смотреть в его глаза, хоть и желание отвернуться растет в геометрической прогрессии. — Маленькая подлая дрянь. — большая ладонь сжимает мое горло, причем довольно ощутимо. Настолько ощутимо, что перед глазами начинает плыть, а кислород словно перестал поступать в легкие. — Пытаешься скрыть свою натуру за маской послушности? Где же она была, когда ты встречалась с тем ублюдком? — сильные толчки буквально выбивали из меня дух и доставляли скорее боль, нежели наслаждение, не смотря на то, что я действительно соскучилась по Алексу. Раскрываю губы, пытаясь поймать воздух и одновременно испускать болезненные стоны. — Где же была твоя любовь, когда я, уповая на нее, давал тебе шанс за шансом признаться, но ты продолжала сбегать от охраны и встречаться с ним? — это было чистой воды безумие. Алекс злился. Очень злился. И мне действительно стало страшно, что он меня просто придушит во время секса.
— Алекс... — продолжаю произносить его имя как мантру, не понимая чего я хочу больше: чтобы он остановился или чтобы закончил мои мучения. Взгляд серых, почти черных от злости глаз, опускается на мои губы, — Пожалуйста.
Алекс хватает меня за бедра и изменяет угол наклона, продолжая свои безжалостные действия. Выгибаюсь ему навстречу, пытаясь ослабить эту невероятную боль во всем теле, однако этого недостаточно. Я вижу, насколько сильно Алекс жаждет выплеснуть всю свою ненависть и поддаюсь ему, закусывая губу. В памяти всплывают наши выходные в Лапландии, когда не было обиды, злости. Когда мы были просто влюбленной парой, наслаждающейся сказочными видами и друг другом. Эти воспоминания придают мне сил, отпугивают боль и будто зазывают наслаждение. И действительно, я больше не пытаюсь вырваться из оков, наоборот, начинаю подмахивать в бешенный такт толчков. А может это связано с тем, что и сам Алекс перестал быть таким жестоким, пока смотрел мне прямо в глаза, считывая каждую эмоцию с моего лица. На секунду его рука отпускает мое горло для того, чтобы очертить приоткрытые губы. В его глазах я замечаю мимолетное восхищение, словно ему нравится видеть перед собой такое зрелище.
Но в следующее мгновение он резко переворачивает меня на живот и больно сжимает ягодицы, продолжая вбиваться в мое беззащитное тело.
— Прогнись. — командует Алекс, надавливая мне на поясницу, от чего я послушно исполняю его желание. Наверное, я по-настоящему чокнутая и Джордж прав, меня заводят наши ссоры, ибо почему я не протестую. Почему не пытаюсь высвободиться. Почему выполняю все приказы, все требования.
В этот раз секс был действительно лишенным эмоций. Это было звериное желание утолить жажду, причинить боль. В фрикциях Алекса не было ни грамма нежности, только грубость. Поначалу мне хотелось это остановить, попросить быть помедленнее, чувственнее, но сейчас я понимаю, что меня и саму заводит такой темп. Это даже льстит, ведь я с точностью могу сказать, что помимо меня других женщин у него не было. Он приехал ко мне, к своей жене, не пошел искать кого-то на стороне. Не пошел к Илоне, не выбрал подобной Синтии, а вернулся ко мне. А заработать преданность такого как Алекс, уже означает стать для него кем-то большим, чем просто жена.
Я почувствовала, как сладостная разрядка стала подниматься из глубины. Как заныли в предвкушении мышцы и как забилось сердце с удвоенной силой. От того утыкаюсь лбом в маленькую подушку и закусываю ее с силой, издавая наконец тот самый радостный и полный наслаждения стон, теряя силу в коленях и едва не падая. Алекс удерживает меня, но наваливается сверху. Его дыхание опаляет шею, после чего губы впиваются в нее, с явным намерением вырвать кусок кожи. Это ощущается как внезапный, тёплый нажим, будто кожу на мгновение удержали между двумя мирами — болью и удовольствием, не давая выбрать, куда склониться. Но первая явно выигрывает, ибо мне хочется закричать от того, насколько это больно. Никогда прежде не было так больно.
А потом, Алекс кончает. Прямо в меня, без всякого зазрения совести. Я перестала пить противозачаточные как переехала в Нью-Хейвен. Мысленно пересчитываю дни, приблизительно прикидываю когда была овуляция и выдыхаю с облегчением, ибо сегодня не тот день. Ребенок от Алекса это то, к чему мы в один день будем стремиться, но явно не сейчас. Наши отношения и без того слишком сложные, чтобы добавлять в них и ни в чем не повинного ребенка, который будет видеть только ссоры между родителями.
— Мне жаль. — вдруг произносит Алекс, помогая мне освободиться от галстука, который все это время причинял мне отдельную боль. На запястьях появились ужасные красные полосы, которые еще точно не скоро сойдут. Это не хорошо, ведь у меня запланирована съемка для бренда украшений. Женя меня точно прибьет.
— Не ври, — произношу шепотом, садясь на диване.
— Мне жаль, что я не приехал раньше. — пожимает плечами Алекс, вставая. Его глаза обводят взглядом мою скромную квартиру, останавливаясь на зажигалке, что покоилась на кухонной стойке. Взяв ее, он небрежным движением зажигает сигарету и затягивается, бедром облокачиваясь на подоконник. — Твоя мать звонила. — непонимающе смотрю на него, все еще ощущая жжение между ног и стыд от произошедшего. Я явно отвыкла от секса с Алексом. — Пригласила нас на день рождения.
— Погоди. — медленно встаю и сразу свожу ноги, что не укрывается от глаз моего мужа. Самодовольная ухмылка появляется на его красивых губах. — У нее день рождения в феврале. У тети в августе, у Софии и Катюши в марте, у бабушки в мае, а у Саши... — задумываюсь, пытаясь вспомнить число и месяц. — Она что, пригласила нас на день рождения зятя своей сестры?
— У зятя сестры твоей мамы день рождения так же в феврале. — осведомленность Алекса сыграла короткую ноту по моим нервам. Бросаю ему едкую ухмылку, как бы показывая весь свой настрой. — На следующей неделе день рождения у твоего нового отчима. Михаила, если мне не изменяет память.
— Что за бред. — фыркаю вслух. — Почему она вообще связалась с тобой? Забыла мои контакты?
— Вероятно, проверяет не развелись ли мы... Как это будет? — он задумался, прихватив губу зубами. — Под шумок. — Алекс сделал одну затяжку, выпуская дым, запрокинув голову. Мелкая дрожь охватывает мое тело, когда мы встречаемся глазами. — Я не дал тебе шанс на развод, чтобы мы подписали его незамедлительно. Я всегда был уверен, что контролирую ситуацию. Что могу защитить тебя от мира, от последствий, от ошибок. Но в какой-то момент я увидел, что защищаю тебя... и от выбора. Это делает тебя такой... — прищуриваю один глаз с легкой улыбкой на губах. — Вспыльчивой. — что ж, это можно назвать завуалированной версией слова "истеричной". — Тебя раздражают рамки, отсутствие выхода из ситуации, потому ты бьешься как рыба об лед. Новая интерпретация контракта сделает нас равными друг перед другом. — задерживаю дыхание от такого откровения, не веря своим ушам. — Когда поймешь, что этот брак для тебя стал тесным, можешь подать на развод. Даю слово, что подпишу документы.
— Ты отпустишь меня после этого всего так просто? — обнимаю себя руками, внезапно почувствовав себя очень маленькой и напуганной. Сложно не признать, что без выбора мне было намного проще. Зная свой характер, стоит Алексу не ответить на один телефонный звонок, как ему на почту придет запрос с требованием о разводе. Я очень безответственна в таком вопросе. — Как будто не клялся что никогда и никуда меня не отпустишь?
— Поверишь, но я устал. — он усмехнулся. И впервые не издевательски, не с сарказмом. Это была обреченная ухмылка, которая впервые напугала меня больше чем все остальные. — Я знал что брак с тобой будет сложным, но не настолько. Мне приходится сражаться на два фронта. Сначала на работе, а потом дома, со своей женой, которая, вместо того чтобы дарить мне спокойствие, уют и поддержку, действовала за моей спиной. Я всегда считал, что муж и жена это одна команда. Не идеальная, не безошибочная, но честная. Что мы смотрим в одну сторону, даже когда спорим. Я правда верил, что у нас будет именно так. — Его голос становится тише. — И, возможно, в этом была моя самая большая ошибка. — тихо всхлипываю, ощущая боль в груди от этого откровения. — Ты знаешь, сколько людей я сломал? — говорит он спокойно, почти буднично. — Сколько сделок закрыл, сколько конфликтов пережил, сколько ударов выдержал, не дрогнув. Меня называют жёстким, холодным, несгибаемым. И, знаешь, я всегда с этим соглашался. А потом появилась ты. Такая маленькая, упрямая, живая. И именно ты оказалась той, кто смог сделать то, чего не смог никто другой. Не победить меня. Не переиграть. А сломить изнутри. Не силой. А тем, что я позволил тебе быть важной. — вторая сигарета пошла в ход, как свидетельство его напряжения. — Однажды, в порыве злости, ты сказала, что сможешь сломить меня, и я ответил, что ты единственная в силах это сделать. Мы оба не врали в тот день.
— Ты прав, — произношу я наконец. — И это, наверное, самое страшное, что я могу сейчас сказать. — делаю глубокий вдох, будто готовлюсь нырнуть под воду. — Ты никогда мне не врал, Алекс. — слова даются тяжело, словно каждое приходится вытаскивать изнутри руками. — Я много раз прокручивала это в голове, искала лазейки, искала моменты, где могла бы сказать: "вот здесь ты солгал", "вот здесь ты меня обманул". И знаешь что? Я их не нашла. — поднимаю на него взгляд. — Ты просто не говорил всего сразу. Не потому что скрывал, а потому что... ты всегда считал, что я спрошу, если мне действительно нужно знать. И каждый раз, когда я задавала точный вопрос ты отвечал. Честно. Прямо. Даже тогда, когда правда была неудобной. — горькая усмешка срывается сама собой. — Проблема в том, что я не всегда хотела слышать эту правду. Мне было проще жить в своем вакууме, додумывать, подозревать, собирать версии, чем задать один конкретный вопрос и рискнуть услышать ответ, который мог бы разрушить мои фантазии или мои страхи. — сжимаю ладони, чувствуя, как ногти больно впиваются в кожу. — Я пошла к Станиславу не потому, что ты меня обманул. А потому что мне было легче поверить чужому человеку, который говорил то, что вписывалось в мои сомнения, чем тебе... человеку, который мог одним честным ответом поставить точку. — голос дрожит, но я не останавливаюсь. — Я предала тебя, Алекс. Не из злого умысла. Не из желания выбрать другого. А из слабости. Из трусости. Ты давал мне шансы признаться. Я видела их. Я чувствовала их. И каждый раз я выбирала молчание, потому что где-то внутри мне казалось: я достаточно сильна, чтобы справиться со всем самостоятельно. Я верила, что наши встречи с ним не будут долго продолжаться, что я брошу ему в лицо его ложь и оставлю эту главу позади. А теперь я понимаю, как это звучит. Как оправдание. Как жалкая попытка объяснить необъяснимое. Но я не пытаюсь снять с себя вину. Я просто впервые называю её своим именем. Я разрушила доверие человека, который этого доверия заслуживал. И самое страшное — я сделала это не потому, что ты был плохим мужем, а потому что ты был слишком сильным, слишком уверенным, слишком настоящим... и я не справилась с этим. Если ты скажешь, что больше не можешь мне верить, — добавляю я тихо, — я приму это. Потому что на твоём месте я бы, наверное, сказала то же самое.
Мы стоим напротив друг друга слишком близко, чтобы притворяться равнодушными, и слишком далеко, чтобы коснуться. Между нами воздух, натянутый, как струна, и кажется, если кто-то из нас сделает вдох глубже обычного, он порвётся.
Алекс молчит. Не демонстративно. Не наказывая. Просто молчит так, как молчат люди, которые уже сказали всё важное внутри себя и теперь боятся разрушить это одним словом.
Я первой отвожу взгляд. Не потому что сдалась, а потому что если продолжу смотреть, то снова начну оправдываться, цепляться, доказывать, а я больше не хочу быть той, кто что-то доказывает.
— Скажи что-нибудь, — прошу я наконец, почти неслышно. Он медленно качает головой.
— Если я начну, — отвечает он тихо, — я не остановлюсь.
И в этом "не остановлюсь" больше усталости, чем злости. Я киваю, будто понимаю. Хотя на самом деле не понимаю ничего. Кроме одного: мы оба застряли здесь.
— Я не знаю, как это чинят, — говорю я, глядя в пол. — Если вообще чинят.
— Иногда не чинят, — отвечает он. — Иногда просто... продолжают жить с трещиной.
Я поднимаю голову.
— А ты сможешь?
Он не отвечает сразу. Долго смотрит на меня, будто ищет ту самую версию меня, с которой всё начиналось. Потом опускает взгляд на мои руки. На кольцо. На пустое пространство между нами.
— Я не знаю, — честно говорит он. — Но я знаю, что не могу сделать вид, будто её нет.
Эти слова бьют сильнее крика. Я делаю шаг вперёд почти машинально. Почти бессознательно. Руки тянутся к нему, но я сдерживаю порыв, продолжая стоять на месте.
— Я тоже не могу уйти, — признаюсь я. — Но каждый раз, когда остаюсь, мне кажется, что я причиняю тебе ещё больше боли.
Он усмехается.
— Ты думаешь, уходить будет менее больно?
Мы замолкаем снова. Круг замыкается.
Я тяну руку, не чтобы коснуться, а будто проверить, всё ли это ещё реально. Он не останавливает меня, но и не отвечает. Моя ладонь зависает в сантиметре от его груди и так и остаётся там, нерешённая, как и всё между нами.
— Мы застряли, — шепчу я отчаянно.
Я делаю шаг первой. Неуверенный, будто проверяя почву, и в этом движении больше признания, чем в любых словах. Алекс не отступает. Он смотрит на меня так, словно запоминает: черты, дыхание, этот момент, в котором мы всё ещё можем быть вместе, пусть и ненадолго.
Наши губы встречаются осторожно, почти неловко. Не как у людей, уверенных в будущем, а как у тех, кто понимает, что это может быть в последний раз. Поцелуй получается тихим, сдержанным, будто мы боимся спугнуть саму возможность быть рядом. В нём нет требования. Нет привычной власти. Только усталость и просьба, спрятанная глубоко под кожей.
Его ладонь ложится мне на спину не притягивая, не удерживая, а просто подтверждая, что он здесь, что он рядом. Но этого недостаточно. Я обвиваю его шею руками, всем телом прижимаясь к нему, ощущая соленый привкус собственных слез. В этом поцелуе для меня всё сразу: раскаяние, страх, надежда и отчаянное желание быть прощённой, даже если прощения не последует.
Когда мы наконец отстраняемся, между нами снова возникает тишина. Но она уже другая. Не пустая. Не враждебная. Наполненная тем, что не было сказано и, возможно, никогда не будет.
Алекс прижимается лбом к моему лбу, обхватывая ладонями мое лицо.
— Это ничего не решает, — говорит он тихо.
— Я знаю, — отвечаю незамедлительно и тянусь за очередной порцией поцелуя, получая его в ответ.
Алекс целует меня медленно, почти лениво, большим пальцем поглаживая линию челюсти. Тянусь к нему, хочу просто слиться с ним воедино и никогда не возвращаться в этот ужасный промежуток времени. Вторая рука ложится на мою талию, разворачивая нас одним движением, а после усаживая меня на подоконник. Молниеносными движениями начинаю растегивать пуговицы на выглаженной рубашке, с тихим стоном прикасаясь к горячей коже. Почему он всегда такой горячий?
Он не спешит, смакует каждый момент, так же как и я, где-то внутри осознавая, что это в последний раз. Губы скользят по моему лицу, задерживаясь, для невинных поцелуев на щеках, носу, висках, веках. Алекс запоминает, впервые позволяет себе быть по-настоящему нежным и трепетным, что так не вяжется с тем, кем он был несколько минут назад. И мне хочется заплакать от этого контраста, ибо он действительно прощается. Не со мной, а с той связью, которая существует между нами.
Руки опускаются на мои колени, мягко поглаживая кожу, будто извиняясь за причиненную раннее боль. А я лишь расслабляюсь, притягивая его ближе и обхватывая ногами, буквально впечатывая в себя. Мне так его не хватает. Хочется ближе, сильнее, прямо на грани. Он дает мне это, мягко, без прежней грубости, входя внутрь, наблюдая за моим лицом. И тогда я не выдерживаю, давая слезам зеленый свет. Истерика требует выбраться наружу, содрогнуть все тело, но этого не происходит. Вместо этого, почти без предупреждения, с губ срывается:
— Я тебя люблю. — закрываю глаза, лбом утыкаясь в плечо Алекса. Он на секунду замирает, как и мое сердце. — Я так тебя люблю, Алекс. — продолжаю самозабвенно, целуя каждый сантиметр его кожи. — Не той любовью, о которой удобно рассказывать. Я люблю тебя так, как любят катастрофы, понимая, что они разрушат, и всё равно не в силах отойти. И, возможно, это самая страшная, самая честная и самая уязвимая правда, которую я когда-либо произносила вслух.
Он ничего не отвечает, но это и не нужно. Мы оба понимаем взаимность моего безумия, и утерянное доверие, которое мне уже никогда не восстановить.
***
Засос на шее выглядел просто ужасно. Это была концентрация ярко-красного, фиолетового, синего и зеленого цветов. Будто мне действительно хотели вырвать кожу вместе с сухожилиями. Потому единственной адекватной мыслью было надеть роллинг, который прикрыл бы это безобразие.
Утром позвонил Уильям, который попросил о встрече, а я просто согласилась. Мы встречаемся около моего корпуса, и я впервые за утро ловлю себя на мысли, что я слишком устала, чтобы притворяться. Не физически. Гораздо глубже. Будто из меня за ночь аккуратно вынули всё, что болело, но вместе с болью забрали и способность радоваться.
Уильям улыбается, как всегда легко, чуть иронично, словно заранее знает, что сегодня придётся быть терпеливым.
— Ты выглядишь так, будто пережила маленький апокалипсис, — говорит он, кивая в сторону ближайшего кафе. — Кофе? Или сразу что-нибудь покрепче?
Я усмехаюсь. Это даётся легче, чем честный ответ.
— Кофе, — говорю я. — Давай начнём с чего-то легкого.
Он не задаёт лишних вопросов. И я благодарна ему за это сильнее, чем готова признать. Мы идём рядом, не слишком близко, не слишком далеко — на безопасной дистанции, где не нужно ничего объяснять.
В кафе шумно, тепло, пахнет выпечкой и чужими разговорами. Жизнь здесь идёт своим ходом, и это странным образом успокаивает. Уильям рассказывает что-то о работе, о какой-то глупой встрече, о людях, которые слишком серьёзно относятся к себе. Он шутит, вставляет саркастические комментарии, ловит мой взгляд, проверяя, здесь ли я.
И я... смеюсь. Сначала машинально. Потом чуть искреннее. На мгновение мне почти хорошо.
Я ловлю себя на том, что расслабляю плечи. Что дыхание выравнивается. Что внутри становится тише, не пусто, а просто... ровно. Как будто кто-то аккуратно убавил громкость.
— Вот, — довольно говорит Уильям, — Я знал, что ты ещё не окончательно потеряна для общества.
— Не обольщайся, — отвечаю я. — Это временная акция.
Он улыбается шире.
— Мне хватит и этого.
Мы выходим обратно на улицу, и солнце бьёт в глаза слишком ярко для моего состояния. Уильям предлагает прогуляться, и я соглашаюсь, потому что идти проще, чем стоять на месте с собственными мыслями.
Мы идём молча уже несколько минут, когда Уильям вдруг замедляет шаг и смотрит на меня чуть внимательнее, чем раньше. Не оценивающе. Скорее как человек, который давно заметил что-то важное, но ждал подходящего момента, чтобы сказать.
— Знаешь, — начинает он, будто между прочим, — Обычно после сложных разговоров люди выглядят злыми. Или напряжёнными. Или раздражёнными.
Я искоса смотрю на него.
— А я?
Он слегка улыбается, но в глазах нет шутки.
— А ты выглядишь так, будто тебя аккуратно разобрали на части и так же аккуратно оставили лежать. Без инструкции, как собрать обратно.
Я сглатываю. Это попадает слишком точно.
— Это ведь из-за него, да? — говорит Уильям негромко. Не как вопрос. Как факт. Я не отвечаю, чувствуя покалывание в районе сердца. И ему этого хватает. — Я не осуждаю, — добавляет он после паузы. — Просто пытаюсь понять, с чем имею дело. Потому что, — он смотрит прямо перед собой, — После Алекса люди не возвращаются прежними.
Я хмыкаю.
— Ты говоришь так, будто он стихийное бедствие.
— Он и есть, — спокойно отвечает Уильям. — Только из тех, которые выглядят как дом. Пока не разрушат.
— Это не совсем так, — говорю я тише, чем собиралась. Уильям тут же замедляет шаг. Не спорит. Просто ждёт. — Алекс... — я делаю паузу, подбирая слова, будто они могут меня выдать. — Он никогда не делал мне больно намеренно. Во всяком случае не больнее, чем я могла бы вынести. Он просто... молчит там, где другие начинают говорить. И если ты не задаёшь правильные вопросы, он оставляет тебе пространство думать самой. Я сама слишком часто заполняла это пространство своими страхами. Своими версиями. Своими догадками. — Я пожимаю плечами. — Это удобно: обвинять его в холоде, когда сама не всегда была честной.
Уильям смотрит на меня внимательно, но без осуждения.
— Ты сейчас защищаешь его, — замечает он спокойно.
— Я просто объясняю.
— Именно, — мягко отвечает он. — Люди редко объясняют тех, к кому равнодушны.
Я отвожу взгляд.
— Он никогда не врал мне, — добавляю я после паузы. — Он просто... не говорил всего. Но когда я спрашивала прямо — он отвечал. Всегда.
Уильям кивает, словно складывая пазл.
— Значит, ты злишься на него за молчание, — говорит он, — И на себя за то, что не всегда решалась спрашивать.
Это попадает слишком точно.
— Да, — признаюсь я. — Наверное.
— Это сложный тип людей, — говорит он после короткой паузы. — Те, кто не лжёт, но и не раскрывается полностью. Рядом с ними всегда кажется, что ты должна догадаться сама. И если не догадалась то виновата. И всё же, — продолжает Уильям тихо, после моего молчания. — Ты говоришь о нём с заботой. Даже сейчас. Даже после всего.
Я чувствую, как внутри что-то сжимается.
— Я не умею иначе, — говорю я честно. — Когда люблю.
Он смотрит на меня долго. Потом переводит взгляд вперёд.
— Тогда неудивительно, что после встречи с ним ты такая опустошённая.
Мы останавливаемся у перекрёстка, и Уильям, будто между прочим, снова возвращается к теме, о которой я старалась не думать весь день.
— Я, кстати, уточнил по стажировке, — говорит он легко, словно речь идёт о погоде. — Они готовы подстроиться под твой график. Аналитический отдел, работа с международными инициативами, исследования, подготовка материалов. Никакой грязной политики, по крайней мере, на старте.
Я понимаю, что должна обрадоваться. Что это именно та возможность, за которую хватаются. Карьерный шаг. Статус. Будущее, которое выглядит правильно и логично. Но внутри тишина.
— Уильям... — я останавливаюсь, и он тут же останавливается вместе со мной, не торопя. — Я не смогу.
Он моргает. Не резко. Без разочарования. Скорее — с искренним удивлением.
— Не сейчас? — уточняет он мягко.
Я качаю головой.
— Вообще. — И, подумав секунду, добавляю честнее: — Я всегда думала что это мое, однако теперь осознаю, что это будет намного сложнее, чем в моих мечтах. У меня есть бизнес, модельная карьера. Наверное, на данном этапе мне лучше развиваться в эту сторону.
Он внимательно смотрит на меня, словно сверяя мои слова с тем, что видел весь день. Потом медленно кивает.
— Я уважаю это, — говорит он спокойно. — Хотя, признаюсь, рассчитывал, что ты скажешь "да".
— Прости, — выдыхаю я.
— За что? — искренне удивляется Уильям. — Ты ничего мне не должна.
Мы идём дальше, и напряжения не возникает. Ни неловкости, ни скрытого упрёка. Только лёгкая грусть — не от отказа, а от понимания, что я действительно не там, где могла бы быть. Через пару минут он вдруг улыбается — иначе. Живее.
— Тогда у меня есть альтернатива, — говорит он. — Не Конгресс. И не работа.
Я приподнимаю бровь.
— Звучит подозрительно.
— Мои друзья женятся через неделю. — продолжает он. — В Индии. Большая свадьба, много дней, шум, цвета, музыка, традиции, хаос. Полная противоположность всему, от чего ты сейчас бежишь.
Я представляю это, и впервые за день внутри что-то действительно шевелится.
— И ты предлагаешь...?
— Сбежать, — пожимает он плечами. — На пару дней. Без решений, без выборов, без разговоров о будущем. Просто быть где-то, где никто не знает твоей истории и не ждёт от тебя правильных шагов.
Я медленно, осторожно улыбаюсь.
— Ты умеешь уговаривать.
— Я не уговариваю, — возражает он. — Я предлагаю. Решение за тобой. Всегда.
И в этом, как ни странно, снова его сила. Не давить. Не тянуть. Просто оставить дверь открытой.
— Я подумаю, — говорю я.
— Этого достаточно, — отвечает он. — Иногда "подумаю" уже начало движения.
Мы прощаемся у моего дома, после короткого объятия. Когда я поднимаюсь к себе, в голове всё ещё крутится его предложение. Индия. Чужая страна. Чужая свадьба. Возможность исчезнуть хотя бы ненадолго. Наверное, это не такая уж и плохая идея.