Глава 19.
Я сажусь в кресло и на этот раз не тороплюсь заполнять тишину. Пусть начнёт он. Джордж замечает это сразу; я вижу, как он делает короткую пометку, даже не поднимая на меня глаз. Кажется, это уже третий его блокнот за два месяца, что мы общаемся. Интересно, со всеми ли пациентами у него столько уходит?
— Вы сегодня более собранны, — говорит он. — Это не значит, что вам легче. Скорее, вы выбрали стратегию контроля.
Я киваю, слишком привыкшая к его точным диагнозам. Порой я даже завидую ему.
— Мне так проще.
— Да, — соглашается он. — Многие мои пациенты делают то же самое, когда эмоций становится слишком много. Вы словно говорите себе: если я всё разложу по полкам, оно перестанет болеть. К сожалению, это работает не всегда.
Он откладывает ручку и смотрит на меня внимательнее.
— Расскажите про встречу с мужем. Не анализируя. Просто что вы почувствовали.
Я задумываюсь, теребя пиджак. Воспоминания утащили меня далеко в тот день.
— Сжатие в груди. Усталость. И... — я подбираю слово, — Ощущение, будто я одновременно хочу, чтобы он ушёл, и боюсь этого больше всего.
Джордж кивает, словно ожидал именно этого.
— Амбивалентность, — произносит он вслух, будто примеряя слово к ситуации. — Очень характерно для отношений, в которых много недосказанности и сильной привязанности. Знаете, — добавляет он, — У меня был пациент, который годами не мог выйти из брака не потому, что любил, а потому что не знал, кем станет без этих отношений. И каждый конфликт лишь усиливал эту зависимость.
Я слушаю, не перебивая. Джордж редко приводит в пример прошлых пациентов, даже больше, всегда намекает на конфиденциальность. Однако сейчас, видимо, ситуация действительно критическая.
— В вашем случае, — продолжает тем временем Джордж, — Связь с Алексом носит признаки травматической привязанности. Это не обвинение и не приговор. Это описание динамики. Интенсивность, эмоциональные качели, сильное чувство вины, стремление оправдывать партнёра даже после боли... Все это укладывается в одну схему. — Он делает паузу, давая словам осесть. — При этом вы не выглядите человеком, который не осознаёт свою ответственность, — добавляет он. — Вы признаёте, что пересекли границы. Что выбрали не прямой диалог, а обходной путь. Это важно.
— Но это не отменяет того, что я его предала, — говорю я тихо, в прямом смысле борясь со слезами.
— Нет, — спокойно отвечает он. — Не отменяет. Но объясняет, почему вы это сделали. Люди редко предают из злого умысла. Чаще из страха и неспособности выдерживать неопределённость. — Джордж внезапно перелистывает блокнот и смотрит на меня в упор, — Однако, вы всё ещё верите, будто он просто не сделал шаг навстречу. А на самом деле Алекс сделал для себя самое сложное из возможных.
Я поднимаю взгляд.
— Что вы имеете в виду?
— Он не пассивен, Алиса. И никогда таким не был, — говорит Джордж твёрдо. — Судя по вашему описанию, это человек действия. Человек, который в случае угрозы или предательства обычно реагирует быстро, жёстко и без колебаний. Он не торгуется с доверием. Не даёт вторых попыток тем, кто перешёл границу.
Я сжимаю пальцы.
— Но со мной он... не такой.
— Именно, — кивает Джордж. — Потому что вы не "кто-то". Вы его жена. Самый близкий человек. Единственный, к кому у него были не только требования, но и уязвимость. — Он делает паузу, позволяя словам лечь. — И вот здесь возникает внутренний конфликт. С одной стороны его система ценностей, где предательство не прощается. Где доверие либо есть, либо его нет. С другой: чувства к вам, которые не позволяют поступить привычным способом: разорвать, вычеркнуть, закрыть вопрос.
— То есть... — начинаю я.
— То есть он оказался загнан в угол, — заканчивает Джордж. — Не внешними обстоятельствами, а внутренним противоречием. Он не может действовать так, как привык, потому что это уничтожило бы вас. И не может простить, потому что это уничтожило бы его самого. Когда вы продолжали встречаться с тем человеком, — продолжает он ровно, после короткой паузы, — Зная или не зная всей правды, для Алекса это выглядело не как единичная ошибка. А как серия осознанных выборов против него. И каждый раз, когда вы не признавались, он терял не только доверие, но и ощущение, что вы вообще на одной стороне.
Я медленно выдыхаю.
— Но он ведь всё знал, — говорю я. — И всё равно молчал.
— Потому что он хотел услышать правду от вас, — отвечает Джордж. — Для него признание это не формальность. Это акт лояльности. И когда его не произошло, он сделал вывод, который для таких людей почти необратим. — Джордж смотрит на меня внимательно. — На самом деле, в данной ситуации, его отстраненность это защитная структура, — говорит он. — Очень прочная. Люди его типа не показывают боль. Они её изолируют. Но это не значит, что её нет. Это значит, что она не перерабатывается, а консервируется. — Он наклоняется чуть вперёд. — И именно поэтому вероятность прощения для него минимальна. Не потому что он не любит. А потому что доверие для него базовая опора идентичности. Потеряв его, он теряет ощущение контроля, а это то, чего он не умеет и не хочет переживать снова.
Я сглатываю.
— То есть... он может никогда меня не простить?
Джордж не отвечает сразу.
— Возможно, — говорит он наконец честно. — Даже если чувства останутся. Даже если он будет рядом. Даже если внешне вы сохраните связь. Потому что прощение для него это не акт любви. Это акт капитуляции. А он не привык капитулировать.
Я отвожу взгляд.
— Тогда почему он всё ещё со мной? — спрашиваю я почти шёпотом.
— Потому что уйти это тоже решение, — отвечает Джордж. — А остаться, не прощая, это цена, которую он платит за то, что вы для него значите больше, чем его привычные принципы. — Он делает последнюю пометку. — Вопрос теперь не в том, простит ли он. А в том, — добавляет он мягко, — Сможете ли вы жить рядом с человеком, который вас любит, но больше вам не верит.
Я долго молчу, прежде чем задать вопрос. Джордж не торопит он уже понял, что я к нему иду.
— Скажите честно, — начинаю я спокойно, но слишком ровно, чтобы это было просто любопытство. — Мне стоит разводиться?
Он не отвечает сразу. Смотрит на меня внимательно, словно оценивая не сам вопрос, а то, откуда он появился.
— Я не могу сказать вам, стоит или не стоит, — говорит он наконец. — Но я могу помочь понять, зачем вы его задаёте именно сейчас.
— Тогда зачем?
— Потому что, не смотря на то, что ваша ссора с мужем длится не первый месяц, вы дошли до точки, где больше не можете игнорировать внутренний конфликт, — отвечает он. — Вы больше не живёте автоматически. А это всегда вызывает желание принять радикальное решение — как способ вернуть ощущение контроля. — он делает паузу. — Развод в вашем случае сейчас звучит не как выбор свободы, — продолжает Джордж, — А как попытка прекратить боль. Это разные мотивации.
— А если боль действительно невыносима? — спрашиваю я.
— Тогда важно понять, что именно болит, — спокойно говорит он. — Отношения или травматическая привязанность внутри них.
Я смотрю на свои руки.
— Тогда второй вопрос, — говорю я. — Почему я так остро реагирую на Алекса? Даже когда понимаю, что он прав. Даже когда знаю, что сама виновата. Почему он до сих пор имеет такую власть надо мной?
Джордж слегка наклоняется вперёд.
— Потому что Алекс не просто ваш партнёр, — говорит он. — Он стал для вас фигурой регуляции. Рядом с ним активируется вся ваша эмоциональная система: страх, желание, вина, потребность в признании. Это не про любовь в чистом виде. Это про связь, сформированную в условиях высокой значимости и неопределённости.
— То есть я реагирую не на него самого? — уточняю я.
— И на него, — отвечает он, — И на ту часть себя, которая рядом с ним сформировалась. С Алексом вы не просто "Элис". Вы та версия себя, которая училась быть сильной, нужной, выбранной. Отказ от него это не только потеря человека, но и утрата этой идентичности.
Эти слова задевают сильнее, чем я ожидала.
— А Уильям? — спрашиваю я. — Почему рядом с ним я почти ничего не чувствую?
— Потому что он не триггерит вашу травму, — отвечает Джордж без колебаний. — Он не активирует старые схемы. С ним нет угрозы потери, а значит, нет и всплеска эмоций. Для психики, привыкшей к интенсивности, это может ощущаться как пустота.
— Значит, я путаю страсть с болью? — тихо спрашиваю я.
— Вы путаете интенсивность с глубиной, — мягко поправляет он. — Это распространённо. Особенно у людей, которые долго жили в условиях эмоционального напряжения.
Я откидываюсь на спинку кресла.
— Тогда что мне делать? — спрашиваю я почти беззащитно. — Остаться? Уйти? Ждать?
— Ничего из этого не обязательно делать прямо сейчас, — отвечает Джордж. — Ваш вопрос о разводе преждевременен, потому что вы ещё не отделили свои чувства от своих паттернов.
— А если я затяну и сделаю только хуже?
— А если вы поспешите и повторите тот же сценарий? — спокойно парирует он. — Зрелость это не скорость решений. Это способность выдерживать неопределённость, не разрушая себя.
Я молчу.
— Вы так ярко реагируете на Алекса, — добавляет Джордж, — Потому что он до сих пор занимает центральное место в вашей внутренней системе координат. Но это не приговор. Это показатель того, где сейчас находится ваша точка роста.
— И где она? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня внимательно.
— В умении быть с собой без выбора "или–или". Пока вы не научитесь быть автономной, любой выбор будет попыткой сбежать: либо от боли, либо от себя.
Я киваю. Медленно.
Развод больше не кажется решением. Но и сохранение брака — тоже. И, как ни странно, именно это впервые ощущается честно.
Джордж тем временем снова что-то записывает.
— Теперь Уильям, — говорит он. — Вы упомянули, что рядом с ним вы ничего не чувствуете, значит вам с ним проще?
— Да, — подтверждаю я. — С ним всё... ровнее.
— Ровнее не всегда значит глубже, — замечает Джордж. — Я часто вижу это в терапии: человек выходит из эмоционально перегруженных отношений и тянется к противоположности. К стабильности. К предсказуемости. Это естественный компенсаторный механизм.
Он смотрит на меня чуть мягче.
— Но проблема возникает, когда новая связь используется как средство регуляции состояния, а не как самостоятельный выбор. Тогда возникает ощущение пустоты, которое вы описывали.
Я киваю.
— Именно так.
— И вот здесь важный момент, — продолжает он. — Вы не обязаны сейчас выбирать между ними. Вы в переходной фазе. В лиминальном состоянии, если использовать терминологию. Между старой идентичностью и новой. Между ролью жены и ролью автономного человека. — он слегка наклоняется вперёд. — Многие мои пациенты в этот период совершают поспешные решения: разводятся, уезжают, вступают в новые отношения, лишь бы не оставаться в этом "между". Но именно это состояние самое продуктивное, если его выдержать.
— А если не выдержать? — спрашиваю я.
— Тогда сценарий повторяется, — отвечает он без драматизма. — Меняются люди, но не паттерны. В данный момент, с вами происходит нормальный, хоть и болезненный процесс взросления привязанности, — говорит он. — Вопрос не в том, кого вы выберете. А в том, сможете ли вы выбрать себя вне этих отношений.
***
Весь полет мы с Алексом не разговаривали. Он сидел в одном конце самолета, я в другом. Даже наши взгляды не пересекались, что меня порядком раздражало, но я держала себя в руках, найдя себе занятие на этот долгий перелет. Женя скинула мне несколько предложений о сотрудничестве от разных брендов, которые я рассматривала. Одно из них было от Calvin Klein, чем я действительно заинтересовалась. Но, параллельно, пришел запрос от Victoria Secret, которые так же пригласили меня на съемку для их новой коллекции белья. Кажется, у Жени в планах снять меня в как можно более откровеннос виде. Не то чтобы я против, в последнее время я хорошо натренировала свое тело в спортзале, но это мне кажется слишком откровенным. Хотя и выигрышным. Стоит серьезно задуматься.
Бортпроводница появилась ближе к середине полёта. Я заметила её не сразу, только когда она задержалась у кресла Алекса дольше, чем требовалось. Слишком долго. Слишком близко. Она наклонилась к нему, опираясь ладонью о спинку, и я отчётливо увидела, как Алекс поднял на неё взгляд. Тот самый спокойный, внимательный, чуть ленивый. Взгляд человека, который привык, что к нему тянутся.
— Мистер Андерсон, — её голос был мягким, почти интимным, а грудь так и норовила выпасть Алексу прямо в лицо. Чертова стюардесса. — Могу предложить вам что-нибудь из бара?
Он ответил не сразу. Будто дал ей время почувствовать значимость момента.
— Виски. — сказал он наконец. — Спасибо.
Она улыбнулась. Широко. Искренне. Слишком искренне для обслуживающего персонала.
Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось: резче, чем ожидала. Не злость. Не ярость. Ревность, чистая и унизительная, от которой становится стыдно за саму себя. Я отвернулась к окну, но отражение всё равно предательски возвращало мне эту сцену снова и снова.
Почему мне вообще не всё равно?
Голова слегка закружилась. Я списала это на перелёт, на бессонницу, на стресс, на что угодно, лишь бы не останавливаться на ощущении, что тело ведёт себя странно. Сердце сбилось с ритма, сделало лишний удар, потом ещё один, будто напоминая о себе слишком настойчиво. Я прижала пальцы к груди, незаметно, и глубоко вдохнула.
Алекс тихо и коротко рассмеялся. Я не слышала слов, но видела, как бортпроводница чуть наклонила голову, как будто ловя каждую его интонацию. Он был вежлив. Спокоен. И абсолютно не думал обо мне. И это ранило сильнее всего.
Когда она ушла, я поймала его взгляд. Он смотрел прямо на меня, будто знал, что я наблюдала. Будто ждал этой реакции. Наши глаза встретились всего на секунду, но её хватило, чтобы внутри вспыхнуло раздражение. Я отвернулась первой. Не потому что проиграла, а потому что вдруг почувствовала слабость. Настоящую, физическую. В ушах слегка зашумело, пальцы похолодели, а под кожей пробежал странный озноб. Самолёт летел ровно, без турбулентности, а меня будто слегка качало изнутри. Я закрыла глаза, делая вид, что просто устала. Что это обычный перелёт. Что дело не в нём.
Когда я открыла глаза и снова посмотрела вперёд, Алекс уже не смотрел на меня. Он снова был собран, закрыт, далёк, и от этого ревность стала ещё острее, болезненнее, почти физической. Этот брак начал выжимать из меня все соки.
Я ожидала, что мы поселимся в нашей старой квартире, ведь Женя уже не живет там, на оффициальном уровне. Однако, Алекс действительно удивил меня, когда мы приехали в отель и разместились в отдельных номерах. Это было самым последним, что я могла ожидать от этой поездки, но возражать не стала. Если он пытается вывести меня из состояния равновесия, ему придется знатно постараться. Я ведь не зря попросила Джорджа провести внеочередной сеанс терапии. Что-то похожее было более чем ожидаемым, хотя и, признаться честно, неприятным. Потому я решила просто прогуляться по городу, слегка проветрить голову перед встречей с семьей, на которой мне предстоит играть роль счастливой и влюбленной жены.
Москва встречает меня иначе, чем Чикаго.
Не громче и не тише, просто по-другому. В Чикаго пространство всегда кажется выстроенным: улицы прямые, логичные, как будто город заранее знает, куда ты идёшь и зачем. Там легко притворяться собранной, взрослой, контролирующей. Там я будто всё время живу по инструкции, даже когда нарушаю её.
Москва же не спрашивает, готова ли ты. Она не даёт дистанции. Не оставляет безопасного зазора между тобой и собой. Здесь всё слишком близко: фасады, люди, запахи, воспоминания. Я иду по знакомым улицам и ловлю себя на том, что тело реагирует раньше мыслей: шаг замедляется, плечи чуть опускаются, дыхание становится глубже, будто город разрешает мне быть невыстроенной, неидеальной, не собранной по линейке.
В Чикаго я всегда немного на сцене. Даже одна. Даже в толпе. Там я версия себя, которую можно объяснить, защитить, рационализировать. Москва же будто видит сквозь это. Здесь не работает маска спокойствия, потому что сам воздух пропитан чем-то личным, слишком настоящим, чтобы прятаться за привычной ролью.
Я прохожу мимо витрин, отражений, лиц и понимаю, что в Чикаго я научилась быть сильной, но именно здесь я когда-то научилась быть уязвимой. Там я строила будущее. Здесь же жила настоящим. Со всеми его резкими углами, эмоциями без фильтра и решениями, которые принимались не головой, а сердцем.
В Чикаго легче планировать жизнь без Алекса. Там даже боль кажется аккуратной, разложенной по полочкам: терапия, графики, расстояние, новые люди. В Москве же одно его имя будто звучит громче, тяжелее, ближе. Здесь я не думаю о нём: я его чувствую, и это ощущение невозможно контролировать.
Я иду дальше, растворяясь в этом городе, и впервые за долгое время позволяю себе не спешить. Не решать. Не выбирать. Просто быть здесь, между Чикаго и Москвой, между прошлым и будущим. И где-то на фоне этой прогулки, между шумом улиц и стуком собственного сердца, я понимаю: если Чикаго учит меня выживать, то Москва всегда будет напоминать, ради чего я вообще жила.
Мне становится плохо внезапно.
Не резко, не так, чтобы упасть, а как будто мир на секунду теряет фокус. Линии плывут, звуки приглушаются, и я ловлю себя на том, что иду медленнее, чем думала. Сердце делает странный, неровный толчок, и в груди появляется знакомое давление, от которого хочется вдохнуть глубже, чем получается.
Я останавливаюсь.
Парк живёт своей жизнью: дети смеются, кто-то разговаривает по телефону, листья тихо шуршат под ногами прохожих. А у меня вдруг не хватает сил быть частью этого движения. Я делаю шаг в сторону, прислоняюсь спиной к дереву, чувствуя шершавую кору даже сквозь ткань пальто. Закрываю глаза.
Это просто усталость. Перелёт. Нервы. Смена климата. Я считаю вдохи.
Один.
Два.
Три.
Головокружение отступает неохотно, будто проверяет, не передумала ли я держаться. Я открываю глаза, и в этот момент понимаю, что за мной наблюдают.
— Алиса?
Голос. Слишком знакомый. Слишком нежеланный.
Я резко выпрямляюсь и поворачиваю голову, не веря своему зрению.
Влад стоит в нескольких шагах от меня. Руки в карманах, осанка чуть напряжённая, взгляд осторожный, как у человека, который не уверен, имеет ли право быть здесь. Он почти не изменился, разве что стал тише. Сдержаннее. Как будто жизнь вычеркнула из него лишние движения. В груди что-то неприятно сжимается, уже не из-за слабости.
— Ты... — он делает паузу, будто подбирает безопасную дистанцию. — Ты в порядке?
Я смотрю на него и не сразу нахожу слова. В голове вспыхивает слишком много ассоциаций: отель, наши отношения, моя измена и имя Алекса — тяжёлое, как камень, которое невозможно не вспомнить, глядя на Влада.
— Да, — отвечаю я наконец, хотя уверенности в этом нет. — Просто закружилась голова.
Он кивает, не приближаясь.
— Москва умеет так встречать, — говорит он нейтрально. — Особенно тех, кто давно не был.
Между нами повисает пауза. Не неловкая, скорее напряжённая. Я чувствую, как внутри поднимается тревога, совсем иного рода. Потому что в последнюю нашу встречу он лежал на столе и истекал кровью, пока Алекс забивал его едва не до смерти. И все из-за одного поцелуя.
Дергаю головой, отгоняя воспоминания.
— Не ожидала тебя увидеть, — признаюсь вслух.
— Я тоже, — отвечает он. — Но, видимо, у судьбы другие планы.
Он смотрит на меня внимательнее, и во взгляде мелькает что-то сложное, не злость, не страх, а усталое понимание.
— Ты выглядишь... иначе, — добавляет он после паузы. — Бледнее.
— Спасибо за наблюдательность, — сухо отвечаю я, поправляя рукава пальто. Мне не стоит с ним общаться.
— Прости. — усмехается он устало, все еще не приближаясь ко мне. — Тебе правда стоит присесть.
Я снова чувствую лёгкое головокружение, будто тело решает напомнить: разговор — не главная проблема.
Я делаю шаг в сторону скамейки и вдруг ясно понимаю, насколько абсурдна ситуация: Москва, парк, моё сбившееся дыхание, и парень, которого Алекс когда-то сломал не физически, а как систему координат.
Мы садимся на лавочку, не рядом, а с тем расстоянием, которое возникает само, без договорённостей. Осень в Москве всегда немного слишком честная: холод не резкий, но настойчивый, как вопрос, от которого не отвернуться.
Влад некоторое время молчит. Я даю ему это время, чувствуя, что ему нужно сначала убедиться, что я действительно здесь, настоящая, а не воспоминание.
— После той... встречи, — начинает он наконец, глядя куда-то мимо аллеи, — Я долго не мог понять, что именно во мне сломалось сильнее: тело или голова. — он говорит спокойно. Без жалоб. Без нажима. — Врачи, — продолжает он, — Потом реабилитация. Не сразу, конечно. Сначала было много злости. На него. На себя. На тебя. — Он делает короткую паузу. — А потом наступает момент, когда злость просто заканчивается. И остаётся только необходимость жить дальше.
Я слушаю, не перебивая. Мне кажется, что любое слово будет лишним.
— Я уехал, — говорит Влад. — Сменил город. Работу. Окружение. Начал с простого: сон, еда, режим. Банальные вещи, которые внезапно оказываются важнее всех амбиций. — Он усмехается. — Забавно, но именно после этого жизнь начала налаживаться. — я киваю. — Сейчас у меня всё... нормально, — добавляет он. — Не идеально. Но стабильно. Работаю. Есть женщина. Не любовь всей жизни, но честно. Без игр.
Он впервые смотрит прямо на меня.
— А ты? — спрашивает он мягко. — Ты выглядишь... иначе. Не плохо. Просто как будто слишком много несёшь.
Я опускаю взгляд на свои руки.
— У меня тоже всё сложно, — отвечаю я. — Но, кажется, иначе я не умею.
Он принимает это без уточнений. Потом, после паузы, задаёт вопрос — осторожно, будто понимая, что может перейти границу.
— Можно спросить? — говорит он. — Если не хочешь, не отвечай. — я киваю. — Тогда... — он медленно выдыхает. — Почему ты тогда ушла к нему?
Вопрос повисает между нами. Не обвинением — воспоминанием.
— Почему Алекс?
Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Не от стыда — от честности, которая приходит слишком поздно.
— Потому что рядом с тобой я была спокойной, — говорю я наконец. — А рядом с ним — живой. И тогда мне казалось, что это важнее.
Влад слушает внимательно. Не перебивает.
— Я не хотела делать больно, — добавляю я. — Я просто не умела выбирать правильно. Я выбирала сильнее.
Он кивает. Медленно.
— Я так и думал, — говорит он без горечи. — Просто хотел услышать это не у себя в голове.
Мы снова замолкаем.
Листья шуршат под ногами прохожих, жизнь идёт дальше — слишком равнодушно для таких разговоров.
— Рад, что ты жива, — говорит он тихо. — Правда.
Я поднимаю на него взгляд.
— Я тоже рада, что ты смог выбраться, — отвечаю я.
Влад уходит быстро, будто понимая, что его присутствие здесь временное и нежелательное. Я ещё несколько секунд смотрю ему вслед, когда телефон в ладони вибрирует.
Алекс.
Я отвечаю сразу.
— Где ты? — без приветствия. Холодно. Деловито.
— В парке, — отвечаю я.
Пауза. Короткая, выверенная.
— Одна?
Я выдыхаю.
— Нет. Я только что встретила Влада. Он уже ушёл.
Тишина на линии становится ощутимой. Не напряжённой — контролирующей. Такой, в которой решения принимаются молча.
— Не ожидал от тебя такой искренности. — говорит Алекс ровно. Как будто насмеяхась надо мной.
— Я не хотела врать. — отвечаю я. — Это была случайная встреча.
— Случайные встречи с такими людьми в моей реальности не существуют, — отрезает он. — Особенно когда речь идёт о тебе.
Я сжимаю телефон.
— Мы просто поговорили.
— Ты всегда называешь это "просто разговором", — спокойно отвечает он. — Результат я уже видел.
Его голос остаётся низким, ровным, будто он обсуждает контракт, а не прошлое, залитое кровью.
— Послушай меня внимательно, Алиса, — продолжает он. — Ты всё ещё моя жена. И пока этот статус не изменился, я не намерен наблюдать, как ты снова оказываешься рядом с людьми, которых я уже однажды убрал из твоей жизни.
— Я сказала тебе сразу, — тихо говорю я. — Именно чтобы не повторять прошлое.
— Ты сказала потому, что знала, что эта информация была у меня в тот момент, когда этот человек вошел в тот же парк, в котором гуляла и ты. — парирует он. — Не путай честность с контролем ущерба.
Мне становится холодно.
— Мне плевать с кем ты общаешься. — добавляет Алекс. — Но я обозначаю границы. Владислав за пределами твоей жизни. Моей тем более. А так как ты моя жена, ты обязана подчиняться этой реальности.
— Ты не можешь решать за меня, — вырывается у меня.
— Могу, — спокойно отвечает он. — Пока ты носишь мою фамилию. И пока я не готов повторить то, что уже сделал однажды.
В его голосе нет угрозы. Есть факт. И именно это заставляет сердце сбиться с ритма.
— Второго предупреждения не будет, — говорит он напоследок. — Надеюсь, ты это понимаешь.
Связь обрывается.
Я остаюсь сидеть на лавочке, с телефоном в руке, чувствуя, как внутри поднимается знакомая смесь: страх, злость и то опасное притяжение, которое всегда возникало, когда Алекс напоминал, кто он и кем я для него являюсь. И самое страшное, что часть меня всё ещё не хотела спорить с этим.