Глава 16.
За месяц мои сеансы с психологом действительно дали о себе знать, ведь я перестала воспринимать всех вокруг за своих врагов. Это оказалось невероятным чувством, признаться честно. Особенно, когда ты начинаешь постепенно понимать мотивы тех, кто раньше казался не способным на адекватные поступки ничтожеством. Как, к примеру, мой отчим. Джордж – по совместительству мой психолог – помог мне объяснить причину столь агрессивной предрасположенности ко мне, что, в принципе, было легко заметить, будь я слегка адекватнее. Как сейчас. Хотя до полного выздоровления мне осталось еще ого-го, я и вправду выдохнула. Однако теперь появилась новая проблема в лице моей совести, которая разыгралась не на шутку и стала едва не плакать от стыда перед Алексом, которого я всегда воспринимала за своего врага, вместо мужа.
Мы с Джорджем пришли к выводу, что у Алекса имеются доминантные замашки, которыми он непроизвольно (хотя в этом мы долго спорили, ибо я до сих пор верю, что Алекс отдавал отчет каждому своему действию) подавлял меня. А я, будучи психологически незрелой, всегда реагировала одинаково-агрессивно. В моментах мне не хватало той самой женской мудрости, которая смогла бы заткнуть мне рот и просто кивнуть вместо постоянных слез и истерик. Мне хочется верить, что отныне наши отношения будут более стабильными, если это возможно. После моего предательства Алекс вряд ли захочет вновь построить со мной счастливую семью. Да и нужно ли нам это? Расстояние, на котором мы находимся последний месяц, определенно положительно влияет на нас обоих.
От Жени я узнала, что в бизнесе Алекса все наладилось. Он перестал вести себя как варвар и пытаться захватить каждый мелкий или крупный бизнес. Теперь он вернулся к старой ленивой тактике властвования над всеми. Никакой выраженной агрессии, лишь холодный ум и бдительность. Из-за этого, у него появилось больше контрактов, больше работы, больше новых партнеров.
Моя жизнь так же изменилась в лучшую сторону. Мой блог процветает. С каждым днем на меня подписывается все больше людей, готовых узнать мою историю лично от меня. Конечно сложно обойтись без недоброжелателей, желающих оставить как можно более колючие комментарии под моими постами, но со временем начинаешь их не замечать. Даже больше, благодаря их ядовитым мыслям мне удалось подписать контракт с крупным французским брендом одежды, который уже дважды присылал мне подарки. Одним словом, модельная сфера стала для меня отрытой, чего я раньше не могла себе и представить.
Но это не единственные новости.
В университете я начала активно участвовать в конференциях и дебатах, и по этой причине многие лекторы мною очень довольны. А довольный лектор в Йеле означает больше открытых возможностей в будущем и хороший старт для карьеры. Стоит лишь запастись терпением и, что-то мне подсказывает, что меня ждет еще не одно интересное предложение.
Что касается нашего с Элизабет бизнеса, так он пока что на стадии обсуждения с владельцем помещения. Последний уперся и не хочет давать нам разрешение на капитальный ремонт, потому нам ничего не оставалось кроме как выкупить у него права. Однако теперь владелец молчит уже почти две недели, решив взять время на "подумать". Мне кажется, еще немного и к нему наведается разъяренный Антонио, который и без того при наших совместных звонках постоянно пытается влезть и вставить свои пять копеек. Не знаю на сколько хватит его терпения, потому на днях мне самой стоит съездить в Чикаго и ускорить этот процесс. Думаю, жена Андерсона возымеет на владельца больше влияния, нежели просторабочий Бенедикт, который в последнее время действует мне слегка на нервы. Недо-директор решил, что может издеваться надо мной и моими идеями. Нужно поставить его на место.
— Элис, какая приятная встреча. – поднимаю глаза от ноутбука, не сразу заметив над собой Уилла с чашкой кофе в руках. Встретить его в кафе университета было более чем неожиданно. — Не против, если я присяду?
— Конечно нет, наоборот, после истории Американской дипломатии как раз нужен перерыв. – откладываю ноутбук, потирая глаза. В последнее время они начали у меня сильно болеть от работы в телефоне и компьютере... Стоит навестить офтальмолога. Уильям с улыбкой отодвигает стул и садится, поправляя джинсовую куртку. После делового пиджака видеть его в такой одежде даже... неловко? — Как у тебя дела? Слышала, в Конгрессе работают над законопроектом о федеральной программе доступного жилья. Какие успехи?
— Ты ведь знаешь, пока в Конгрессе радикально отличающиеся мировоззрением партии, прийти к общему знаменателю будет более чем сложно. Такие законопроекты рассматриваются годами. – ушел от ответа юный Конгрессмен, сыграв короткую мелодию на моих нервах. Когда-нибудь я стану столь же дипломатичной в острых вопросах. — Не против уйти от скучной рутины и немного прогуляться? Я почти впервые нахожусь на территории Йельского университета, мне интересно осмотреть его досконально.
— Я думала, ты учился здесь... – произношу вслух, хотя прежде пообещала себе не высказывать первое, что придет на ум. Уильям мягко усмехнулся.
— К сожалению, а может и к счастью, я получил образование в Стэнфорде. – замолкаю, переваривая полученную информацию. — Ну так что на счет прогулки?
— Можно попробовать.
Old Campus выглядел величественно. Каменные фасады медленно тонули в золотом свете солнца, пока мы продвигались куда-то дальше, даже не зная, в каком именно направлении нам двигаться. Я шла вперед, пытаясь игнорировать стучащее от напряжения сердце и сбившееся дыхание. Мне кажется, что это едва ли не в первый раз, когда я осталась с парнем наедине, после брака с Алексом. Очередная мысль, что я нарушаю какой-то неписанный закон, вновь дала о себе знать. Чертовы нервы.
— Если что, – бросаю через плечо, — Экскурсии я не провожу. Ты сам напросился.
Уильям усмехнулся, не отставая:
— Мне говорили, что в Йеле учат быть гостеприимными. Видимо, меня обманули.
— Здесь учат выживать, – парирую на автомате, все еще чувствуя дурман в голове. — Особенно, когда дедлайны и профессора считают, что сон это слабость.
Он огляделся, будто видел всё впервые: арки, старые окна, студентов, сидящих прямо на газоне с ноутбуками.
— Странно, – сказал Уильям, — С экрана новостей это место выглядит как декорация. А вживую... как начало чьей-то большой истории.
Его сравнение вызвало во мне какую-то злую усмешку, потому я прохладно бросила:
— Осторожнее, конгрессмен. Сейчас зазвучишь как мотивационный спикер.
— Я стараюсь не быть им хотя бы после шести вечера.
Мне пришлось замедлить нервно-быстрый шаг, от чего Уильям поравнялся со мной, вертя в руках пустой стакан от кофе. Он выпил его еще в момент, когда мы выходили из кафе, однако все еще не выбросил.
— Так что привело тебя сюда, кроме заботы о сестре? – спрашиваю я, прищурившись, переводя тему в безопасное русло. — Не верю, что человек твоего уровня просто так гуляет по кампусу.
— А если я скажу, что хотел увидеть, где учится самая дерзкая подруга моей сестры?
— Тогда я скажу, что ты умеешь красиво уходить от ответов.
Он легко рассмеялся, почти обезоруживающе.
— Профессиональная деформация. Но если честно... иногда полезно напоминать себе, ради кого всё это делается. Ради тех, кто ещё верит, что мир можно изменить.
Этот ответ практически выбил почву из-под моих ног, потому я посмотрела на него внимательнее, уже без привычной насмешки. Общение с Уильямом становится все интереснее из-за отсутствия прямых ответов на вопросы. Хочется ковырнуть глубже, чтобы разглядеть его истинное лицо.
— Ты правда в это веришь?
— Я правда не знаю, что буду делать, если перестану, – мягко заметил он.
Между нами повисла пауза. Я на секунду даже потеряла дар речи от такого признания. Тем временем мы прошли мимо группы студентов, смеющихся и фотографирующихся. После этого я наконец нашла в себе силы сказать вслух:
— Забавно. Ты говоришь, как будто у тебя нет права на сомнения.
— У меня их слишком много, – он чуть наклонил голову. — Просто я не показываю.
Этот диалог порядком стал похожим на игру в кошки-мышки, только более мягкую ее версию. Ответы Уильяма были искренними, но завуалированными, будто он предоставлял мне возможность поразмыслить над ними самостоятельно.
И вдруг, затерявшись в своих мыслях, я шагнула в сторону, едва не врезавшись в каменную тумбу. Уильям почти инстинктивно поймал меня за локоть, останавливая от позорного столкновения. Минута на осознание. Секунда на вспыхнувший огонь в том месте, где его ладонь сомкнулась на моей руке. Непозволительная близость. Слова брачного контракта практически неоновым цветом вспыхнули на месте соприкосновения.
— Осторожнее, Элис, – тихо ворвался голос Уильяма в мое затуманенное нервозностью сознание.
— Все в порядке. Спасибо. – мягко отстраняюсь, оттряхивая неприятное жжение в конечности. — Мы пришли в библиотеку. Не против зайти? Я как раз должна вынести одну книгу.
Стеклянный куб Бейнеке словно светился изнутри. Мягкий золотистый свет ложился на мраморные стены и уходил вверх, к башне из редких книг, будто хранящей чужие жизни. Я невольно замедлила шаг, в очередной раз оглядывая это помещение с примесью благоговения. Эта библиотека явно выглядела намного красивее всех тех, которые я посещала в России.
— Каждый раз, когда я сюда захожу, – тихо произношу вслух, оглядываясь. — Кажется, что попала внутрь чьей-то тайны.
— Теперь понимаю, почему ты выбрала Йель. Здесь легко поверить, что знания это сила.
— О, – смешок срывается с губ практически невольно, — Ты сейчас как политик или как мужчина, который пытается произвести впечатление?
— А разве есть разница? – с лёгкой улыбкой парировал Уильям, вгоняя меня в краску. Странное ощущение.
Мы прошли ближе к центру зала. Шаги глухо отдавались, и тишина словно сжимала пространство между нами, что впервые не показалось мне удушающим. Я повернулась к Уильяму, решив поддержать диалог любой темой, лишь бы заполнить эту тишину.
— Ты правда читаешь бумажные книги? Или у тебя всё в планшете, как у нормального человека из будущего?
— Иногда я беру старые тома. Они напоминают, что мир менялся и до нас. И переживёт нас тоже.
— Пессимист.
— Реалист, – мягко поправил он. — Это безопаснее.
Я посмотрела на него, задержав взгляд дольше, чем следовало. И вдруг — сама не поняла как — сказала:
— Знаешь, в тебе есть что-то... не очень безопасное.
Он чуть приподнял брови:
— Это комплимент?
— Я ещё думаю, — усмехнулась я. И в этот момент я поймала себя на странном: мне нравилось его смущать. Проверять. Смотреть, как он отвечает. Интересно, так ли ощущал себя Алекс, когда вгонял меня в краску? Нравилось ли ему наблюдать за тем, как я теряюсь, пытаюсь найти ответ? Потому что мне явно это нравится. Ты будто ощущаешь некую власть над человеком.
Наверное эта мысль сподвигнула меня на следующее действие: я сделала шаг ближе, почти вплотную, будто просто хотела рассмотреть книги за его спиной.
— Ты всегда так смотришь на людей? – тихо спросила я. — Как будто видишь, что они недоговаривают.
Уильям не отступил.
— Только на тех, кто мне интересен.
Слова повисли между нами. Я почувствовала, как внутри дрогнуло что-то тёплое, забытое. А потом рассмеялась, чуть резче, чем хотела:
— Осторожнее, конгрессмен. Ты сейчас почти флиртуешь.
— Я? – он склонил голову. — Мне казалось, это ты начала.
Сердце ударило сильнее.
— Глупости, – быстро отмахнулась я и отвернулась. — Я замужняя женщина, если ты забыл.
— Я помню, – спокойно согласился он. — Поэтому мы просто разговариваем.
Слишком спокойно. Слишком правильно. Мне пришлось сделать глубокий вдох, стараясь вернуть контроль. Эта игра заходит слишком далеко.
— Вот и отлично, — сказала я наконец, уже мягче. — Разговоры мне сейчас безопаснее всего. – грудь сдавило от чувства какой-то несправедливости. Мне так хотелось просто... Что? — Забавно... — добавляю вслух, уже слыша как подписываю себе смертный приговор следующим признанием. — Я и не думала, что могу снова почувствовать этот... трепет. От простой фразы.
Уильям посмотрел на меня внимательнее:
— Какой?
Я повернулась. Наши взгляды скрестились.
— Как будто кто-то напомнил, что ты всё ещё живая.
Пауза. Уильям не улыбнулся. Не пошутил.
— Элис... – начал он и тут же, как всегда, ушёл в сторону: — Иногда слова делают больше, чем поступки. Поэтому с ними надо быть осторожными.
— Дипломат, – тихо сказала я, отступая. Так было правильно. — До мозга костей.
— И это мой способ не переступать черту.
Я кивнула. Но внутри всё равно разливалось тепло — и тревога. Потому что черта уже была слишком близко.
После прогулки по кампусу, мы отправились на набережную, болтая о всякой всячине. Мы успели обсудить и политику, и экономику, и отношения между странами, и экологию. Мне никогда не было столь легко в общении с мужчиной, словно мы разделяли общие взгляды и мыслили в одном направлении. Это было... как встретить себя в мужском обличии. Уильям легко подхватывал мои идеи, дополнял мои слова и спорил в тех местах, которые ему не нравились. Хотя, стоило нам подойти к набережной, как все изменилось.
Набережная Нью-Хейвена была почти пустой. Ветер с океана трепал волосы, а огни отражались в тёмной воде. Я обхватила стакан с кофе, купленный в маленькой кафешке, обеими руками, будто пыталась согреться не только снаружи. В то время как Уильям молча шёл рядом, впервые за весь вечер.
— Ты стал подозрительно тихим, – сказала я, не глядя на него. — Это тоже дипломатический приём?
— Нет, – ответил он. — Это момент, когда я думаю, стоит ли говорить то, что думаю.
— И обычно не стоит?
— Почти всегда. – Уильям усмехнулся. Мы остановились у перил. Я опёрлась на холодный металл и посмотрела на воду.
— Тогда скажи сейчас. Один раз. Без обходных путей.
Он внимательно посмотрел на меня, будто решаясь.
— Мне редко бывает... легко с людьми, – начал он. — Все либо хотят что-то получить, либо боятся сказать лишнее. А с тобой все... иначе. Ты не стараешься быть удобной.
— Я просто не умею, – хмыкнула я.
— Вот именно. И это... цепляет.
Слово повисло в воздухе. Я вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Уильям... Ты понимаешь, что говоришь опасные вещи?
— Поэтому и выбираю слова, — мягко ответил он. — Я не говорю, что хочу чего-то большего. Я говорю, что мне важно то, что есть.
— Мне... пора. – произношу, трусливо отступая. Уильям улыбнулся, разгадав мой замысел. — Вечер был просто замечательным, но пора его заканчивать. Завтра я улетаю в Чикаго, мне нужно выспаться. Спасибо и... Доброй ночи.
— Доброй ночи, Элис. Надеюсь этот вечер не станет преградой для нашей дружбы?
— Нет, конечно. Мне просто действительно пора. Без обид. Пока!
Наверное, этот вечер станет отправной точкой в наших отношениях. Наверное, наши отношения с трудом будут сохранять дружеский статус. Наверное, моя совесть никогда не отчистится от этого поступка. Наверное, никогда.
***
Владелец сидит расслабленно — слишком расслабленно для человека, от которого сейчас что-то хотят. Пальцы лениво барабанят по столу, взгляд скользит по бумагам, будто меня здесь нет.
— Я уже сказал, — произносит он, не поднимая глаз. — Капитальный ремонт — нет.
Продажа — тоже нет. Довольствуйтесь тем, что имеется. А если вас не устраивает, вы можете расторгнуть аренду.
Я улыбаюсь. Медленно. Вежливо. Так, как это делает Алекс.
— Видите ли, — начинаю я мягко, — Если бы у нас был запасной план, мы бы сейчас не тратили ваше время.
Он наконец посмотрел на меня с примесью раздражения в лице. Но это чувство не было достаточно выраженным. Где-то на уровне желания разбить будильник после сладкого сна. Рискнуть на что-то большое у него пока не хватает смелости.
— Я не люблю давление, миссис...
— Элис, — перебиваю я. — Просто Элис. Давление, это когда на вас кричат. Я предпочитаю информировать.
Он хмыкает, нервно потирая запястье. Хочется верить, что это от моего грозного вида, но на деле это скорее от грозной фамилии, что следует за моим именем. Сложно жить в тени своего всемогущего мужа.
— Информируйте.
Я кладу на стол папку. Не толкаю — просто отпускаю. Она останавливается ровно между нами.
— Вы владеете зданием уже восемнадцать лет, — говорю я. — За это время у вас было три иска, два из которых вы закрыли до суда. И одна очень странная проверка пожарной безопасности, которая внезапно исчезла из реестра.
Его бровь едва заметно дёргается.
— К чему вы клоните?
— Ни к чему, — пожимаю плечами. — Я люблю прозрачность. Мой муж тоже.
— Ваш муж — бизнесмен, — сухо говорит он. — Вы же — практикант.
— Возможно, — соглашаюсь я. — Однако, мой муж очень не любит, когда кто-то мешает его инвестициям. Особенно тем, в которые я эмоционально вовлечена. А муж Элизабет, — добавляю почти между прочим, — Вообще не любит разбираться. Он из тех людей, которые сначала решают проблему, а потом задаются вопросом, была ли она законной.
Теперь он молчит. Дольше, чем раньше. Вероятно, будь его воля, он прямо сейчас встал бы и вышел, однако продолжает здесь сидеть и переваривать всю информацию, которую я бросила ему в лицо.
— Вы мне угрожаете? — наконец спрашивает он.
— Нет. Если бы я угрожала, — улыбаюсь я, — вы бы это сразу поняли.
Я выпрямляюсь.
— Я предлагаю вам самый безопасный из возможных вариантов. Вы даёте разрешение на капитальный ремонт. Мы увеличиваем стоимость аренды. Через несколько лет — вы продаёте помещение с наценкой, потому что оно станет культовым местом.
— А если я откажусь? — тихо спрашивает он.
Я надеваю пальто.
— Тогда вы сохраните здание, — отвечаю спокойно. — Но потеряете сон. Потому что начнёте постоянно задаваться вопросом, кто именно из наших мужей первым устанет от этой ситуации. И поверьте, — добавляю стоя у двери с вежливой улыбкой, — Я очень постараюсь, чтобы это был не Элизабет. Иначе это было бы радикально и неинтересно.
Спустя пару часов блуждения по городу, я возвращаюсь к нашему потенциальному ресторану, ожидая встречи с Бенедиктом. Который уже стоял у окна, когда я зашла в пустое помещение. Спина ровная, руки в карманах — поза человека, который всё уже понял, но всё равно будет спрашивать. Делаю глубокий вдох, внезапно осознав, что я действительно соскучилась по роли жены Александра Андерсона. Быть обычной студенткой интересная роль, но быть женой самого могущественного человека намного веселее.
— Я только что говорил с владельцем, — произносит Бенедикт, врываясь в поток моих бесконечных мыслей. — Он внезапно стал гораздо сговорчивее.
Я неспешно снимаю пиджак и небрежно вешаю его на потертый стул. Бенедикт явно готовится к длинному диалогу, а для этого мне нужно принять максимально непринужденную позу. Маска холодной бизнесвуман плотно прилегла к лицу.
— У людей иногда меняется настроение, — отвечаю я. — Особенно когда они пересматривают приоритеты.
Бенедикт поворачивается.
— Приоритеты? Интересный выбор слова для человека, который не был здесь последний месяц.
— Зато сегодня я была в правильном месте, — фыркаю я, показывая всю степень глупости этого диалога. — В нужное время.
Бенедикт кивает, будто делает мысленную пометку.
— Разрешение на капитальный ремонт он даст. Без условий. Без торга. Мне любопытно, чем ты его так убедила.
— Рациональными аргументами, — отвечаю я с широкой улыбкой. — Я умею разговаривать. Не зря же я учусь на дипломата!
— Я заметил, — сухо подчеркивает мужчина, склонив голову набок, анализируя меня. Повторяю его жест, ничуть не смутившись. У меня было достаточно опыта, чтобы не стыдиться своих действий. — Особенно когда есть кому прикрыть, не так ли?
— Ты сейчас говоришь о моём муже? — спрашиваю осторожно, почувствовав раздражение где-то в области мозжечка. Правда высказанная в подобном формате вызывает желание сломать челюсть тому, кто ее произнес. Бенедикт ступил на скользкую дорожку. Мои нервы не резиновые.
— Я говорю о системной поддержке, — отвечает он уклончиво, как бы почувствовав изменение в моем голосе. — Некоторым она достаётся по умолчанию.
Я слегка наклоняюсь вперёд.
— Если ты думаешь, что фамилия решает всё, — говорю я тихо, — Ты бы не согласился работать со мной с самого начала. Ты предпочёл бы, чтобы он продолжал тянуть время?
— Я предпочёл бы понимать правила игры, — отвечает Бенедикт. — А не узнавать о них постфактум.
— Правила простые, — развожу руками я, показывая все свое отношение к сложившейся ситуации. — Он не хотел сотрудничать. Теперь хочет.
— Обычно такие чудеса не случаются сами по себе, — произносит он. — Они стоят дорого.
— Иногда они стоят фамилии, — отвечаю я раздражаясь сильнее, но стараясь говорить ровно. Бенедикт не получит моего крика. Джордж бы не одобрил мою нервотрепку. — Иногда — репутации. Сегодня мы отделались минимальной ценой.
Он делает шаг ближе.
— Ты понимаешь, что подобные ходы оставляют след?
— Конечно, — киваю я. — Именно поэтому я сделала их сама. Как ты и сказал, у меня есть кое-какие преимущества.
— Элизабет сейчас в Италии, — говорит Бенедикт ровно. — Ты — в Йеле. А последствия, если что-то всплывёт, разгребать буду я.
— Если что-то пойдёт не так, — парирую я, — Отвечать будем все. Просто ты — первым. — хмыкаю вслух, скрестив ноги с ботинками на высоких каблуках. Мне просто хотелось выглядеть стильной и деловой, потому я надела черные облегающие джинсы, черную майку, черный пиджак и высокие каблуки, к которым я еще не успела привыкнуть. Ну настоящая бизнес леди.
Бенедикт смотрит внимательно, изучающе, пытаясь проанализировать ход моих мыслей, словно у него это может получиться.
— Ты слишком легко оперируешь чужими тенями, — говорит он.
— А ты слишком долго делаешь вид, что бизнес существует в стерильной среде, — отвечаю я. — Мы не открываем библиотеку, Бенедикт.
— Ты всегда так уверена, потому что знаешь, кто прикроет?
Я не отвожу взгляд.
— Я уверена, потому что знаю, где границы, — говорю я. — И сегодня я их не перешла.
— В следующий раз, — произносит он спустя время, — Я хочу быть в курсе.
— В следующий раз, — отвечаю я, — Возможно, тебе придётся действовать так же.
Я направляюсь к двери.
— Ты выиграла этот раунд, — говорит он мне в спину.
Я останавливаюсь.
— Это был не раунд, Бенедикт, — спокойно отвечаю я. — Это был фундамент.
Я не планировала возвращаться — и это единственная мысль, за которую я цепляюсь, пока такси медленно сворачивает на улицу, знакомую до неприличия, будто дорога сама решила напомнить мне, кем я была до того, как научилась называть своё одиночество свободой.
Я здесь не из-за тоски, не из-за ностальгии и уж точно не потому, что между нами внезапно стало легче дышать; я здесь потому, что бегство — даже самое красивое и обоснованное — рано или поздно начинает напоминать дурную привычку, от которой не спасают ни новые города, ни громкие победы, ни терапевтические инсайты, записанные аккуратным почерком в блокноте.
Дом Алекса, который я до сих пор мысленно называю "наш", встречает меня тишиной такой плотной, что кажется, будто она оседает на плечи, и я вдруг понимаю: этот дом никогда не давил — он ждал, терпеливо и холодно, как человек, который слишком хорошо знает свою ценность, чтобы бегать за теми, кто сомневается.
Внутри всё осталось на своих местах: запах — сдержанный, дорогой, до боли узнаваемый, словно чьё-то присутствие впиталось в стены, мебель и воздух, и я ловлю себя на мысли, что этот дом всегда пах Алексом — его уверенностью, его контролем, его молчаливой заботой, которая никогда не требовала благодарности, но и не терпела отказа.
Я прохожу дальше, не снимая обуви, как последнее напоминание о том, что я здесь временно, будто если позволю себе жест привычки, если разденусь или сяду слишком удобно, то признаю то, к чему ещё не готова — что я вернулась не только физически. Я здесь, потому что хочу проверить одну простую и пугающую вещь: смогу ли я переступить этот порог и не почувствовать, как уменьшаюсь, сжимаюсь до прежней версии себя, удобной, осторожной и слишком благодарной за безопасность, которую мне когда-то выдали авансом.
Колени подгибаются, и я опускаюсь на край дивана — не из слабости, а из необходимости дать телу паузу, потому что дрожь проходит по мне тонкой волной, как остаточное напряжение после долгого бега, когда ты вроде бы уже остановился, но мышцы ещё не верят, что опасность позади.
Я слышу его раньше, чем вижу — приглушённые шаги, влажные, уверенные, слишком знакомые, чтобы списать их на случайность, и в этот момент всё, что я так старательно собирала внутри себя по кусочкам последний месяц, вдруг сдвигается, как плохо закреплённая конструкция при первом же толчке.
Он появляется в проёме коридора внезапно, будто дом сам решил выдать меня с поличным, и на долю секунды я ловлю его взгляд — чистый, прямой, ещё не успевший спрятаться за привычной маской спокойствия, — и вижу в нём то самое искреннее удивление, которое он, впрочем, почти мгновенно гасит, как человек, привыкший не показывать слабости даже собственным стенам.
Он без майки, кожа ещё тёплая после душа, на ключицах и груди — капли воды, лениво скользящие вниз, и я ненавижу себя за то, как отчётливо помню этот силуэт, эту линию плеч, эту тяжёлую, сдержанную энергетику, которая всегда заполняла пространство быстрее слов, быстрее жестов, быстрее любых объяснений.
Я смотрю на него слишком долго и слишком внимательно, будто проверяю реальность на прочность, и в груди вдруг становится тесно — не от желания, нет, а от узнавания, от того болезненно ясного чувства, когда понимаешь: сколько бы новых лиц ни появлялось на горизонте, сколько бы взглядов — внимательных, тёплых, даже многообещающих — ни задерживалось на тебе, ты всё равно сравниваешь их с одним-единственным человеком.
С Уильямом всё было иначе — легко, безопасно, почти невесомо, как разговор на выдохе, как музыка на фоне, — но сейчас, глядя на Алекса, я понимаю с пугающей честностью: я слишком глубоко вросла в него, слишком долго жила в его орбите, чтобы любой, даже самый изящный флирт, смог затмить это чувство притяжения, больше похожее на силу тяжести, чем на эмоцию.
Он смотрит на меня в ответ — долго, внимательно, с тем самым выражением, в котором всегда было больше вопросов, чем он позволял себе задавать, и я вижу, как его взгляд скользит по мне, задерживается, будто отмечая изменения, которых он не ожидал, будто сверяя меня с той версией, что осталась в его памяти.
Мы молчим.
Моё дыхание сбивается, и я делаю усилие, чтобы вернуть его под контроль, потому что сейчас любое движение, любой лишний жест может выдать слишком многое — то, как сильно я скучала не по дому, не по комфорту, а по нему самому, по этому ощущению присутствия, от которого мир снова становится чётким и резким, как после дождя, по той безопасности, которой он гарантирует одним свои присутствием. Мне словно не нужно больше притворяться быть примерной студенткой или холодной владелицей мелкого бизнеса. Я могла быть не Элис Андерсон, а Алисой Мельниковой, которую только он знает в этом всем мире.
Алекс чуть выпрямляется, почти незаметно, и в этом жесте всё: сдержанность, вопрос, осторожность и подозрительность, словно он действительно не понимает чего ожидать от меня. Я отвожу взгляд первой — не потому что проиграла, а потому что знаю: если задержусь ещё хоть на миг, мне придётся признать вслух то, что пока что должно остаться невысказанным. Но даже в тишине я чувствую — он понял.
— Я не знаю, с чего правильно начинать такие разговоры, поэтому скажу так, как получается. — делаю глубокий вдох, взглядом чертя узоры на холодной стене позади Алекса. — Мне жаль. Не за конкретный поступок — их было слишком много, чтобы выбрать один и сделать из него показательное покаяние — а за то, какой я была рядом с тобой в последние месяцы: резкой, упрямой, вечно готовой защищаться, будто ты мой противник, а не человек, который когда-то смог вытащить меня из дыры и подарить свободную жизнь. Джордж... — быстро добавляю, заметив вздернутую бровь Алекса, — Мой психолог, сказал одну вещь, которая меня неожиданно задела сильнее всех остальных. Он сказал, что я всё ещё живу как та девочка — маленькая, задиристая, вечно на взводе, уверенная, что если первой не укусишь, тебя обязательно ранят. И, знаешь, я сначала разозлилась. Очень. А потом поняла, что он прав. Я всё время доказывала. Себе, тебе, миру. Что я сильная. Что я справлюсь. Что мне не больно. И в этом бесконечном доказательстве я перестала слышать тебя, перестала доверять тебе без весомой на то причины. Ты всегда был честен, просто я считала что задавать правильные вопросы выше моего достоинства и все мои подозрения всегда правдивы, ведь я такая уникальная и догадливая. — выдыхаю со смешком, покрутив кольцо на левой руке. — Я не прошу, чтобы ты простил меня прямо сейчас. Я даже не уверена, что сама на твоём месте смогла бы это сделать быстро. Мне важно только, чтобы ты знал: я вижу свои ошибки, и это не формальное "вижу", а то самое болезненное осознание, после которого уже невозможно притворяться прежней. Я надеюсь, что со временем ты сможешь меня простить. Не потому что должен. А потому что захочешь. — резко выпрямляюсь, словно внезапно проглотила целую палку, впервые посмотрев ему прямо в глаза, от которых у меня до сих пор подкашиваются ноги. — А пока... пока я хочу быть на расстоянии. Не как наказание и не как бегство, а как пауза, в которой мы оба сможем дышать ровнее. Мне кажется, что сейчас это расстояние полезнее, чем попытки всё склеить наспех, делая вид, что трещин не было. Я всё ещё здесь. Я никуда не исчезла. Просто пытаюсь научиться быть другой — не колючей, не воюющей, не той девочкой, которая защищалась раньше, чем успевала подумать. Если ты когда-нибудь решишь сделать шаг навстречу — я буду рядом. Если нет — я всё равно буду благодарна тебе за то, что ты был частью моей жизни и научил меня тому, что безопасность не всегда равна любви, но без неё любовь невозможна. Даже если ты потребуешь развода, согласна отказаться от доли в твоем бизнесе. — нервная попытка пошутить проваливается, ведь голос был излишне вымотанным, полностью обесточенным. — Пока, Алекс.
Разворачиваюсь, готовая спастись бегством, как слышу в спину:
— Я всегда тебя прощаю. Разве не так?
И в этих словах нет упрёка. Только усталое, неизменно верное чувство, которое ни расстояние, ни обиды так и не смогли стереть. Уголок моих губ дергается, в желании широко и счастливо улыбнуться. Возможно, ничего еще не потеряно.