Глава 22.
Вернувшись в строй, я первым делом вызвал Мелину. Она сидела в гостиной, бледная, с опухшими от вечных слез глазами. Она была похожа на избитую птицу.
Я швырнул на стол папку и банковский чип.
— Здесь счета. Оффшоры. Пять миллиардов. Этого хватит, чтобы ты, твоя мать и свита врачей жили как хотите в любой точке мира, — мой голос звучал ровно, как у диктора новостей.
— Кайрос... о чем ты? — прошептала она, глядя на меня с ужасом.
— Собери вещи. Завтра утром за вами прилетит борт. Вы уезжаете в Новую Зеландию. На ваше имя там куплено поместье. Вы смените фамилии. Вы больше не имеете ко мне никакого отношения.
Мелина вскочила, пытаясь схватить меня за руку, но я отстранился, словно от прокаженной.
— Ты выгоняешь нас? Сейчас?! После всего?!
— Я убираю свои слабые места, — я посмотрел ей прямо в глаза, и она отшатнулась. В моем взгляде она не нашла ни капли брата. Только бездну. — Если останетесь — сдохнете. А я не хочу отвлекаться на ваши похороны. Забирай мать и исчезни.
Я вышел, не оборачиваясь на её рыдания. Моя последняя миссия как человека была выполнена: они будут жить.
В моем кабинете, где всё еще пахло гарью от заколоченного окна, ждали двое. Самуэль и Томиан.
Я сел за стол, не глядя на них.
— Самуэль, — я бросил ему конверт. — Там расчет. Ты свободен. Твой контракт аннулирован. У тебя есть час, чтобы покинуть территорию особняка. Если увижу тебя здесь после — пристрелю как постороннего.
— Брат? — Самуэль нахмурился, его лицо исказилось от непонимания. — Ты не можешь меня уволить! Я не оставлю тебя!
— Пошел вон, — оборвал я его, даже не повышая голоса. В этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Ты мне больше не нужен. Ты стал медленным. Ты просмотрел взрывчатку. Ты — кусок дерьма. Убирайся.
Самуэль замер, его челюсть заходила ходуном. Он молча взял конверт и швырнул его на землю.
— Это неправильно! Мы должны держаться вместе!
- настаивал он.
— Ты смотрел, как она горит! — прорычал я ему в лицо. — Ты был там и ничего не сделал!
_ Все были бессильны! Никто даже подумать не мог, что Ронан сделает такое!
Я толкнул его ногой, и взял пистолет на руки.
—Клянусь, если сейчас же не уберёшься отсюда, я выстрелю.
Он всё таки отстранился и ушёл.
В его спине читалась обида, которая скоро сменится ненавистью. Хорошо. Ненависть помогает выжить. Возненавидь меня.
В кабинете остался только Томиан. Мой «брат». Человек, который всегда был моей правой рукой. Он стоял неподвижно.
Я медленно поднялся из-за стола и подошел к нему вплотную. Томиан не отвел взгляда.
— Ты думаешь, раз мы одной крови, то ты останешься? — спросил я, сокращая дистанцию до минимума.
Томиан молчал. И это взбесило меня. Я хотел увидеть в нем искру, хотел увидеть протест, но видел лишь преданность. А преданность — это то, что убивает.
Я ударил его. Резко, без предупреждения, вложив в удар всю свою ярость и бессилие. Удар пришелся в челюсть. Томиана отбросило к стене, он снес тяжелую напольную вазу, но устоял на ногах. Из рассеченной губы брызнула кровь.
Я не дал ему прийти в себя. Схватил за лацканы пиджака и впечатал в стену.
Я нанес еще один удар, в живот, а затем наотмашь по лицу. Томиан даже не пытался закрыться. Он принимал удары, как должное, и это сводило меня с ума.
— Мы братья, Кайрос... я не оставлю тебя в таком состоянии, — прохрипел он, выплевывая кровь на мой ковер.
Я рассмеялся. Это был сухой, надломленный звук, от которого поползли бы мурашки у любого, но не у него. Я схватил его за горло, сдавливая так, что его лицо начало синеть.
— Братья? — выдохнул я ему в лицо. — Очнись, идиот. Ты — ошибка моего отца. Побочный эффект его похоти. Ты — гребаный бастард, рожденный в канаве от шлюхи, которой он заплатил, чтобы она молчала.
Я увидел, как в его глазах что-то треснуло.
— У нас нет общей крови, Томиан. В тебе течет грязь, — я отшвырнул его от себя. Он упал на колени, тяжело дыша. — Ты никогда не был мне братом. Ты был просто удобным инструментом, который я терпел из жалости. Но теперь мне тошно от одного твоего вида. Ты напоминаешь мне о трущобах.
— У тебя есть десять минут. Если через десять минут ты всё еще будешь на моей земле, я пущу тебе пулю в затылок. И поверь мне, бастард, я не промахнусь. Убирайся к своей матери в трущобы, откуда ты вылез.
Томиан медленно поднялся. Он вытер кровь с лица рукавом, его взгляд стал пустым и холодным.
Он не сказал ни слова. Развернулся и вышел, оставляя за собой капли крови на паркете.
Я остался один. В пустом доме. В пустом мире.
Я выжег всё вокруг себя. У меня не осталось друзей, семьи, привязанностей. Я стал тем, кем должен был быть с самого начала. Одиноким, беспощадным чудовищем, у которого нечего отнимать.
Я подошел к окну и посмотрел на заходящее солнце.
— Теперь, — прошептал я темноте, — ждите моего хода.
С этими словами, я поджёг письмо Ронана, так и не прочитав его. Какие бы причины у него не были, ничто не вернёт мою семью и его жизнь.
Рим встретил меня серым небом и липким, холодным туманом, который, казалось, пытался просочиться под кожу.
Я стоял перед зеркалом в гримерной величественного палаццо, где должна была состояться конференция. Черный костюм от лучшего портного сидел идеально, скрывая бинты на обожженных руках. Я смотрел на свое отражение и не узнавал этого человека. В глазах не осталось ничего, кроме выжженной пустыни. Я был мертв, но мое тело продолжало двигаться по инерции, выполняя последний приказ воли.
В кармане пиджака лежала небольшая черная коробочка. Мой билет в один конец. Мое последнее слово.
Когда я вышел на трибуну, зал взорвался вспышками фотокамер. Здесь собрались все: политическая элита Европы, акулы пера, представители крупнейших корпораций. Они видели во мне филантропа, успешного бизнесмена, человека, который держит в руках экономику Средиземноморья. Идиоты. Они не знали, что смотрят в пасть бездне.
— Дамы и господа, — начал я. Мой голос звучал на удивление твердо, без единой нотки дрожи. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы обсудить новый вектор развития трансъевропейских торговых путей и укрепление связей между нашими странами.
Я говорил долго. Около двадцати минут я лил им в уши ту самую профессиональную ложь, которую они так привыкли слышать. Я оперировал цифрами, графиками, прогнозами. Я видел, как они кивали, записывали, верили. Это было забавно. Последний спектакль великого актера.
Я сделал паузу. Глотнул воды из стакана. Вода была безвкусной, как и всё в этом мире теперь.
— Но всё это... — я обвел рукой зал, — не имеет никакого значения.
В зале воцарилась тишина. Журналисты переглянулись. Я включил прожектор. На мониторе показывали несколько кадров из нескольких разных стран.
— Вы знаете меня как Кайроса. Бизнесмена, мецената. Но пришло время познакомиться поближе. Мою настоящую фамилию не записали в ваших реестрах, но оно выжжено в архивах Интерпола. Я — тот, кого вы шепотом называете «Кровавый судья» . Я — Капо Кайрос Скайлар. Человек, который контролирует каждые порты Италии, каждую пулю, выпущенную в тени этих улиц.
Шум в зале стал нарастать, как гул приближающегося роя ос. Кто-то вскрикнул. Охрана у дверей напряглась.
— Тихо. — я не крикнул, но мой голос хлестнул по залу, как кнут. — Несколько дней назад на моей территории, у моего дома, произошел взрыв. В той машине была моя жена, Кассиана. И наша дочь. Ей оставался месяц до рождения.
Я почувствовал, как внутри снова заворочалась та самая ледяная ярость.
— Вы думали, что, убив невинную девушку и малыша, выиграете?
Я посмотрел прямо в объектив центральной камеры, которая транслировала этот бред на весь мир.
— Дон Моретти. Дон Иванов. Лорд Харрингтон, Глава синдиката «Красный Дракон» — Ли Вей. Вы все сейчас смотрите это. Вы все думали, что спрятались за своими армиями и политическими связями.
Я начал перечислять. По именам. По фамилиям. По адресам их секретных резиденций.
— Моретти, твоя база в Палермо, под виноградниками. Иванов, твой бункер в Подмосковье, замаскированный под мебельную фабрику. Ли Вей, твой логистический центр в Гонконге. Я знаю о каждом вашем вдохе.
Я медленно достал из кармана ту самую черную коробочку. Она была невзрачной, с одной-единственной красной кнопкой. В зале поднялся настоящий хаос. Люди вскакивали со своих мест, кто-то бросился к выходу, но двери были заблокированы моими людьми.
— В последние годы, я и мои люди медленно выдвигали свой план по захвату всего мира. Я хотел по одному сжигать ваши убежища, но благодаря моей жене, я отложил это. Убив её, вы подписали свой приговор.
Я посмотрел на часы. 12:00 по Гринвичу.
— Моя жена любила свет. Она говорила, будет светом в моей темноте. Сегодня я подарю ей столько света, что его увидят даже со спутников.
Я нажал на кнопку. И да пусть горит этот мир.
Я не услышал взрывов — они были за тысячи километров. Но я увидел их в экране. Всё крушилось, дома и машины взлетали наверх. Тела падали на землю. Повсюду огонь, никто не выживет.
— Прямо сейчас, — продолжал я, глядя в камеру, — Палермо, Гонконг, Мехико и Лондон и другие страны содрогнулись. Ваши штабы, ваши склады, ваши семьи, которые вы так берегли... всё это превратилось в пепел. Такой же пепел, какой я собирал своими руками в тот день.
Я положил пульт на трибуну. Зал замер в оцепенении.
—Этот файл- я показал стопок бумаги, — здесь находится имена и адреса всех, кто связан с криминалом. Да, вы поняло правильно. Если этот мир не смог существовать для моего малыша, оно не будет и вашим.
Снаружи послышался вой сирен. Сотни, тысячи сирен. Карабинеры, спецназ, Интерпол — они все стягивались к этому дворцу.
Я медленно поднял руки и заложил их за голову.
— У меня больше нет дома. Нет жены. Нет дочери. И теперь, — я едва заметно улыбнулся, — многие в списке, тоже сдохли.
Двери зала распахнулись с грохотом. Ворвались люди в черной броне, с автоматами наперевес. Лучи лазерных прицелов заплясали по моей груди и лицу.
— На колени! Руки за голову! — орали они.
Я послушно опустился на колени. Холодный пол приятно охладил мои ноги. Я закрыл глаза и впервые за эти несколько дней, глубоко вздохнул.
Ко мне подбежали, грубо рванули руки назад, защелкивая стальные браслеты. Кто-то ударил под дых, кто-то придавил голову к полу. Я чувствовал вкус крови во рту и запах пыли.
— Кайрос, ты арестован! — кричал кто-то мне в ухо.
— Наконец, я разрушил криминальный мир, который вы построили. Теперь никто не будет страдать, как страдал я.
Когда меня вели к выходу сквозь толпу обезумевших от страха политиков и журналистов, я поднял голову. Сквозь стеклянный купол дворца я увидел, как облака на мгновение разошлись, и луч солнца упал прямо на меня.
«Я иду к тебе, Кассиана. Прости, что заставил ждать. Я должен был прибраться перед уходом».
Меня затолкнули в бронированный фургон. Двери захлопнулись, погружая меня в полную, абсолютную темноту. Ту самую, в которой я теперь буду жить вечно. Но в этой темноте я был свободен.
Война закончилась. Все проиграли. Тот мир, который строил отец, наконец его больше нет. Я освободился от оков. Все освободились. Нет больше семейств, долга и мести.
Зал заседаний напоминал цирк, в центре которого стояла клетка из пуленепробиваемого стекла. Меня привезли в «Aula Bunker» — специальный зал для судов над такими как я, под усиленным конвоем карабинеров. Снаружи дежурили бронетранспортеры, а в небе кружили вертолеты. Весь мир хотел увидеть судью, который за один полдень обезглавил мировую преступность и сам сдался в руки правосудия.
Я сидел за стеклом, скованный по рукам и ногам. Мои ладони, всё еще покрытые шрамами от ожогов, лежали на коленях. Я смотрел на них и видел не рубцы, а отблески того пламени, в котором сгорела моя жизнь.
Судья, седовласый старик с лицом, высеченным из сухого пергамента, зачитывал обвинительное заключение. Это длилось почти три часа. Список моих преступлений был бесконечным: , массовые убийства, торговля оружием, руководство транснациональной преступной организацией и многое другое.
—Обвиняемый, — судья поднял на меня взгляд поверх очков. — Вы понимаете суть предъявленных вам обвинений?
Я медленно поднялся. Скрежет цепей о пол прозвучал в мертвой тишине зала как погребальный звон.
— Я понимаю, что вы называете это преступлениями, — мой голос, усиленный микрофонами, разнесся по залу, заставляя присутствующих вздрогнуть. — Но для меня это был мой собственный суд. Вы годами писали законы, которые доны, названные мною на пресс-конференции, использовали как туалетную бумагу. Вы строили карьеры на «борьбе» с ними, пока они ужинали в ваших домах. Я сделал за вас то, на что у вас не хватило ни яиц, ни честности.
По залу пронесся гул. Прокурор, молодой и амбициозный карьерист, вскочил с места.
— Подсудимый, мы здесь не для того, чтобы слушать ваши рассуждения! Вы убили сотни людей во время координированных взрывов!
— Я убил сотни подонков, — поправил я его, глядя прямо в глаза. — Тех, кто заказывал убийства журналистов, кто травил ваших детей злобой, кто взорвал мою жену и нерожденную дочь только потому, что они были связаны со мной. Если цена очистки этого мира от таких как они — моя жизнь в клетке, то это самая выгодная сделка, которую я когда-либо совершал.
Суд длился неделями. Вызывали свидетелей, экспертов, политиков. Я смотрел на них сквозь стекло и видел лишь тени. Они боялись меня даже здесь, в кандалах. Они знали, что мои счета всё еще полны, а мои люди, пусть и рассеянные, всё еще помнят клятву.
В день вынесения приговора зал был забит до отказа. Камеры мировых телеканалов транслировали каждое мое движение. Мне предложили последнее слово.
Я подошел к самому стеклу. Мое лицо отражалось в нем — бледное, холодное, чужое.
— Господин судья, — начал я, обводя зал взглядом. — Вы приговорите меня к пожизненному заключению в одиночной камере. Вы лишите меня солнца, общения, свободы. Но вы не понимаете главного. Вы судья лишь по названию, настоящий Кровавый судья- это Я.
Я замолчал, чувствуя, как в горле встает ком.
— Здесь, в этой клетке, я свободнее любого из вас. У вас остались страхи: за свои кресла, за свои счета, за свои жалкие жизни. У меня не осталось ничего. А человек, которому нечего терять — это единственный по-настоящему свободный человек на планете.
Я посмотрел в камеру, зная, что меня смотрят те немногие выжившие враги, что затаились в норах.
— Мои взрывы уничтожили не только ваши штабы. Я стал легендой, которая будет преследовать вас в кошмарах. Я разрушил мир мафии к чертям.
Я сел на скамью.
— Оглашайте приговор. Мне скучно.
— Кайрос, — голос судьи дрожал. — За преступления против человечества, и организацию преступного сообщества, суд приговаривает вас к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение в тюрьме строгого режима «Операция 41-bis».
По залу пронесся вздох. Это была самая жесткая форма изоляции в Италии. Полная тьма. Никаких контактов. Никаких новостей.
Я вскочил с места и не удержавшись ринулся к судье, охваченный злобой на его решение.
— Какого чёрта пожизненное? За такие преступления наказывается смертной казнью! Я не доволен вашим вердиктом! Для меня лучшим наказанием будет казнь! Как вы можете оставить меня в живых!?
Несколько охранников вместе оттащили меня и пытались заставить меня сесть. Я не обращал внимания, и продолжал кричать, что требую казни. Ведь, весь мой расчёт был именно на это. После всех моих преступлений, они должны были назначить смертную казнь. И тогда.. и тогда я бы встретился с ними..
Неужели.. неужели я не заслуживаю даже смерти?
Меня вывели из клетки. Конвоиры хватали меня грубее, чем обычно — теперь, когда приговор был вынесен, я официально стал никем. Смертником без даты смерти.
Когда меня вели по длинному коридору суда к автозаку, я увидел в конце прохода окно. Маленький кусочек чистого, голубого римского неба.
Двери бронированной машины захлопнулись.
В моей камере нет часов, но я научился чувствовать время кожей. Время здесь не течет — оно капает, как тяжелая, густая вода в бесконечный колодец. Четыре шага в одну сторону, три в другую. Стены из серого бетона, которые со временем стали казаться мне продолжением моей собственной черепной коробки.
Единственное окно — узкая амбразура под самым потолком, перечеркнутая толстыми коваными прутьями. Оно слишком высоко, чтобы заглянуть в него, но достаточно низко, чтобы раз в сутки позволить мне увидеть чудо.
Сегодня я проснулся раньше обычного. Я сел на край жесткой койки, сложив обожженные ладони на коленях. В камере еще царил густой, чернильный мрак, но воздух уже начал меняться — он стал острее, холоднее.
Я ждал.
Сначала небо в проеме окна стало пепельно-серым, как лицо мертвеца. Затем, медленно и мучительно, по краям бетона начала разливаться нежная, почти прозрачная синева. А потом пришел он — рассвет.
Я встал, прижавшись спиной к холодной стене напротив окна, чтобы поймать первый прямой луч. Солнце взошло над Римом где-то там, за колючей проволокой и бетонными заборами. Золотистая полоса света медленно сползла по стене, разрезанная тенями от решеток на четыре равных сегмента.
Этот свет был таким ярким, что мои глаза, привыкшие к полумраку одиночки, заслезились. Но я не отвернулся.
Я смотрел на пылинки, танцующие в солнечном столбе — единственное живое движение в этой бетонной могиле.
— Видишь, Кассиана? — прошептал я. Мой голос звучал чуждо в этой тишине, севшим и надтреснутым от долгого молчания. — Сегодня он особенно яркий. Совсем как в тот день, когда мы выбирали обои для детской. Помнишь? Ты говорила, что солнце должно заливать комнату до самого пола.
Я протянул руку, пытаясь «погладить» этот луч, но почувствовал лишь холодный, безжизненный камень. Света можно коснуться, но его нельзя удержать. Совсем как тебя.
— Я встретил этот рассвет один, — сказал я, и это слово — один — повисло в воздухе, тяжелое, как железное ядро.
В этом не было жалости к себе. Это была констатация факта. Я выжег всё вокруг. Я разогнал друзей, уничтожил врагов. Я построил этот алтарь одиночества собственными руками.
Когда-то я боялся тишины. Я заполнял её звуками выстрелов, ревом двигателей, криками тех, кто переходил мне дорогу. Теперь тишина — это всё, что у меня осталось. Она — моя единственная спутница.
Я смотрел, как солнечный луч медленно перемещается по полу, уходя из моей камеры. Скоро снова наступят сумерки, а за ними — долгая, непроглядная ночь. Но я не боюсь. Каждую ночь, закрывая глаза, я вижу ту самую вспышку. И каждую ночь я снова и снова проживаю ту секунду, когда всё закончилось.
Я закрыл глаза, подставляя лицо остаткам уходящего тепла. На моих губах блуждала слабая, едва заметная улыбка. Моя месть была совершена, мой долг выплачен кровью. И если этот рассвет — последняя красота, которую мне суждено увидеть, то я принимаю эту цену.
Я встретил его один. И произнёс, то, что не позволял себе никогда.
—Знаешь мам, твой сын совсем не сильный...