Глава 21
Это были недели, когда время в особняке, казалось, замедлило свой бег, превращаясь в густой, сладкий мед. Я, человек, чья жизнь всегда измерялась секундами до выстрела или пунктами в контрактах, внезапно обнаружил себя в плену совсем другого ритма.
Солнце только начинало пробиваться сквозь тяжелые шторы нашей спальни, когда я проснулся. Я не открывал глаз сразу, наслаждаясь моментом абсолютной тишины. Справа от меня доносилось ровное, чуть более глубокое, чем обычно, дыхание Кассианы.
Я осторожно повернулся на бок. Она лежала на боку, окруженная целым замком из специальных подушек, которые я заказал из Швейцарии — врачи говорили, что так ей будет легче дышать. Её лицо в утренних сумерках казалось ангельским. Рыжие пряди волос рассыпались по подушке, а одна рука инстинктивно покоилась на огромном, величественном животе.
Наша дочь. Моя маленькая принцесса.
Я протянул руку и едва коснулся кончиками пальцев её кожи сквозь тонкий шелк сорочки. В ту же секунду я почувствовал ответ. Слабый, но отчетливый толчок. Малышка не спала. Она всегда просыпалась вместе со мной.
— Привет, — прошептал я, прижимаясь губами к животу жены. — Папа здесь.
Кассиана тихо выдохнула и открыла глаза. В их глубине еще блуждал сон, но, увидев меня, она улыбнулась — той самой улыбкой, которая за последний год стала моим единственным законом.
— Она снова дерется? — спросила она сонным, хрипловатым голосом.
— Она просто приветствует своего отца, — усмехнулся я, помогая жене приподняться.
Забота о ней стала моей новой одержимостью. Я не позволял ей самой вставать с кровати. Мои руки, привыкшие к холоду стали, теперь были обучены величайшей осторожности. Я подхватил её под спину, чувствуя её вес, и помог сесть, подкладывая подушки.
— Кайрос, я беременна, а не сделана из сахара, — в сотый раз повторила она, но я видел, как ей приятно это внимание.
— Для меня ты хрупкая девушка, которая под моим присмотром, — отрезал я, уже направляясь в ванную, чтобы подготовить для неё теплую воду с солью — её лодыжки к вечеру часто отекали, и я взял за правило делать ей массаж каждое утро и вечер.
После завтрака, который я лично контролировал, никакого лишнего сахара, только лучшие фермерские продукты и свежевыжатые соки, мы отправились в крыло, которое я полностью отдал под детскую.
Это была моя гордость. Я отказался от услуг дизайнеров, когда дело дошло до деталей. Я хотел, чтобы каждая вещь здесь была выбрана или сделана нашими руками.
Мы вошли в просторную комнату, залитую светом. Стены были выкрашены в мягкий кремовый цвет с едва заметным жемчужным отливом. На одной из стен лучший художник страны по моему заказу нарисовал сказочный лес, но не пугающий, а светлый, где среди деревьев прятались маленькие оленята и птицы.
— Смотри, Кайрос, — Кассиана подошла к колыбели.
Это было произведение искусства из белого дуба, с ручной резьбой в виде вьющегося плюща. Балдахин из тончайшего кружева колыхался от легкого сквозняка.
Я подошел сзади и обнял её, осторожно смыкая руки на животе.
— Тебе нравится?
— Она будет спать здесь как принцесса, — прошептала Кассиана, откидывая голову мне на плечо. — Ты слишком балуешь её, она ведь еще даже не родилась.
— Она - моя дочь. У неё будет всё, что есть в этом мире.
Весь день мы занимались «обустройством гнезда». Я, человек, который мог отдать приказ об уничтожении целого синдиката, сидел на ковре и собирал комод для крошечных вещей. Кассиана сидела рядом в удобном кресле, разбирая стопки одежды.
— Посмотри на это, — она подняла крохотное платьице из нежно-розового фатина. — Ты только представь её в этом.
Я взял вещицу в свои огромные ладони. Она была размером меньше моей ладони. Сердце предательски сжалось.
— Она будет похожа на тебя, — сказал я, глядя в глаза жене. — И я буду самым счастливым человеком на свете, потому что мне придется отгонять от неё всех парней в этом мире.
Мы смеялись. Этот смех наполнял комнату, впитывался в стены, создавая ауру счастья, которая казалась непробиваемой. Мы выбирали игрушки — я настоял на большом плюшевом медведе, который был в три раза больше самой малышки. «Чтобы он охранял её сон, когда меня не будет рядом», — аргументировал я.
К вечеру Кассиана устала. Её движения стали тяжелыми, она чаще прижимала руку к пояснице. Я видел это и мгновенно прекратил все дела.
— Всё, на сегодня хватит, — я подхватил её на руки. Она вскрикнула от неожиданности, но тут же обвила мою шею руками.
— Кайрос, я тяжелая!
— Ты для меня легче перышка.
Я отнес её на террасу, где уже был накрыт легкий ужин. Мы смотрели на закат, окрашивающий верхушки сосен в багровые тона. Мелина заходила ненадолго, принесла какие-то книги по воспитанию, и мы долго подшучивали над ней, представляя, какой сумасшедшей тетей она будет. Мама Кассианы тоже была рядом — она просто сидела в своем кресле, и в её глазах, когда она смотрела на живот дочери, светилось такое глубокое умиротворение, что мне казалось, будто все наши грехи прощены.
Позже, в спальне, я выполнял наш ритуал. Кассиана лежала в ванне, а я медленно расчесывал её длинные волосы.
— Ты счастлив? — вдруг спросила она, закрыв глаза.
Я замер.
— Я никогда не знал, что это слово означает, пока не встретил тебя. А теперь... теперь я боюсь этого счастья. Оно слишком идеальное.
Она повернулась ко мне, коснулась моей щеки влажной ладонью.
— Не бойся. Мы заслужили это. Мы прошли через ад, чтобы построить этот рай.
Когда мы легли, я долго не мог уснуть. Я слушал тишину дома. Где-то в коридоре дежурил Самуэль, внизу проверял посты Ронан. Моя крепость была неприступна. Моя семья была в безопасности.
Я приложил ухо к животу Кассианы. Наша дочь затихла, укачанная теплом матери.
— Я создам для тебя мир без слез, — пообещал я ей шепотом. — Ты никогда не узнаешь, что такое страх. Ты будешь знать только любовь.
Я целовал пальцы Кассианы, пока она засыпала. Я чувствовал себя самым могущественным существом на планете, потому что у меня было то, что нельзя купить или завоевать силой. У меня было будущее. Оно пульсировало под моей ладонью, оно пахло лавандой от волос жены, оно улыбалось мне из детской комнаты через стену.
Я заснул с улыбкой, обдумывая дела на завтра. На следующее утро я проснусь, приготовлю ей завтрак, выберем имя для нашей принцессы и закончим с детской комнатой.
—Я люблю тебя, Кассиана. Я жду тебя, моя маленькая принцесса, — были моими последними мыслями перед тем, как я заснул.
На утро, как планировал, я встал раньше её. Я подложил руку под голову и долго наблюдал за ней в сером полумраке. Её живот, в котором росла наша маленькая девочка, казался мне самым совершенным творением в этой вселенной. Врачи говорили, что она будет миниатюрной, как мать. Моя маленькая принцесса. Моя наследница.
Я осторожно протянул руку и накрыл её живот ладонью. В ту же секунду я почувствовал серию ритмичных ударов. Крошечная пяточка уперлась мне прямо в центр ладони.
— Эй, — прошептал я, и мое сердце, которое я всегда считал куском холодного гранита, болезненно сжалось от нежности. — Спи, малышка. Папа здесь.
Я аккуратно встал, стараясь не разбудить Кассиану. Я спустился на кухню, разогнал заспанную прислугу и сам начал готовить завтрак. Я знал каждый её каприз: яйца пашот должны быть идеальной формы, авокадо — только спелым, а чай — слабо заваренным с долькой лимона. Я принес поднос в спальню, когда солнце уже начало золотить верхушки сосен за окном.
— Опять ты за свое? — улыбнулась она, приоткрыв глаза. Её голос был хриплым, теплым, наполненным тем самым доверием, которое я боялся потерять больше всего на свете.
— Тебе нужно есть за двоих, — я поставил поднос ей на колени и сел рядом, помогая ей устроиться поудобнее.
Я ненавидел, когда она жаловалась на боли в спине или тяжесть в ногах. Я готов был вырвать эти боли из её тела и забрать себе, если бы это было возможно. Каждое её «ой», когда малышка толкалась слишком сильно, заставляло меня напрягаться, словно я был на допросе.
После завтрака мы пошли в детскую.
— Посмотри, Кайрос, — Кассиана подошла к огромному комоду, доверху забитому крошечными вещами. — Мы купили слишком много. Она не успеет это всё сносить.
Я подошел сзади, осторожно обнимая её, чувствуя, как она всем весом наваливается на меня. Это было высшим проявлением её веры в мою силу.
— Пусть у неё будет выбор, — ответил я, целуя её в макушку. — Я хочу, чтобы у неё было всё. Чтобы каждый день она меняла наряды и чувствовала себя самой прекрасной девочкой на земле.
— Знаешь, — прошептала Кассиана, перебирая кружевные чепчики, — я иногда боюсь. Боюсь, что это всё слишком хорошо. Что так не бывает.
— Пока я жив, так будет всегда, — я развернул её к себе, заставляя посмотреть в мои глаза. — Я построил этот дом как крепость. Никто и никогда не переступит этот порог с дурными намерениями. Ты и она — под моей защитой.
Весь тот день мы провели там. Я развешивал крохотные платьица, а она сидела в кресле-качалке и читала вслух сказки — она говорила, что малышка уже всё слышит и узнает её голос. Я слушал её и думал о том, как странно повернулась жизнь.
Под обед Кассиана засобиралась в город.
— Эти шторы, Кайрос. Те, что мы выбрали вчера... я передумала. Они слишком темные. Мне нужно самой пощупать ткань в том ателье.
— Я пришлю их к нам, Кассиана. Не нужно ехать.
— Нет, мне нужно проветриться. Я задыхаюсь в четырех стенах. Со мной будет Ронан, он самый осторожный из твоих ребят. И машина сопровождения. Не ворчи.
Я сдался. Я всегда сдавался перед её улыбкой.
Я стоял у окна своего кабинета. Ронан уже подогнал машину — тяжелый, бронированный седан. Он что-то сказал ей, почтительно склонив голову, и Кассиана рассмеялась. Ветер играл подолом её свободного платья, очерчивая силуэт, который стал для меня центром вселенной.
Я прижался ладонью к холодному стеклу.
Она остановилась перед тем, как сесть в салон. Подняла голову. Наши взгляды встретились, несмотря на расстояние и тонировку моего окна. Она знала, что я смотрю. Кассиана улыбнулась — так светло и беззаботно, словно в мире не существовало зла — и помахала мне рукой. Её пальцы коснулись живота, словно она передавала мне привет и от нашей дочери.
Я поднял руку в ответ, коротко кивнув.Я видел, как Ронан бережно помог ей сесть на заднее сиденье.
«Возвращайся скорее, любовь моя. Мы еще не выбрали имя», — подумал я.
Ронан обошел машину спереди, на ходу застегивая пиджак, и сел за руль.
Я видел всё в замедленной съемке.
Вот Ронан поворачивает голову, проверяя зеркала.
Вот его рука тянется к зажиганию.
Вот вспыхивают габаритные огни.
И в ту же секунду мир перестал существовать.
БУМ.
Этот звук. Это был удар молота прямо по моим перепонкам.
Яркая, ослепительная вспышка огня вырвалась из-под днища машины, мгновенно поглощая её целиком. Черный седан подбросило в воздух, как игрушку, разрывая металл в клочья. Огненный шар взметнулся вверх, достигая уровня моего окна.
Стекло передо мной жалобно звякнуло и пошло трещинами от ударной волны, но я этого даже не заметил. Пол под ногами содрогнулся, с полки упала ваза, но я стоял, парализованный ужасом, не в силах сделать вдох.
Там, где секунду назад была моя жена, мой сын и мой друг, теперь бушевал огненный ад. Черный дым валил клубами, закрывая солнце.
— НЕТ!!! — мой крик, звериный, нечеловеческий, разорвал тишину кабинета, перекрывая даже вой сработавших сигнализаций.
Я ударил кулаком по треснувшему стеклу, не чувствуя, как осколки впиваются в кожу, и смотрел, смотрел, смотрел на горящие обломки, чувствуя, как вместе с этой машиной взрывается и умирает моя душа.
Вспышка была такой яркой, что на мгновение я ослеп, но образ Кассианы, машущей мне рукой, застыл на обратной стороне моих век, как выжженное клеймо. Когда зрение вернулось, мир стал серым, затянутым удушливым химическим дымом.
— Кассиана... — выдохнул я, и это имя превратилось в судорожный всхлип.
Я не помню, как выбил остатки окна. Не помню, как прыгнул со второго этажа, не обращая внимания на боль в ногах при приземлении. В голове пульсировала одна-единственная, сводящая с ума мысль: Кассиана. Моя дочь. Её улыбка. Ронан.
Я бежал к костру, который когда-то был бронированным седаном. Куски раскаленного металла впивались в подошвы, воздух был пропитан запахом жженой резины и бензина. Машина сопровождения, стоявшая чуть поодаль, была искорежена ударной волной, её водитель лежал без сознания, но мне было не до него.
— Кассиана!!! — я хрипел, сдирая горло, бросаясь прямо в пекло.
— Босс, назад! Она сейчас сдетонирует полностью! — чьи-то руки вцепились в мои плечи. Самуэль? Я не видел их лиц. Я видел только огненный ад, в котором заживо горело всё моё будущее.
Я ударил кого-то наотмашь, сбрасывая руки, и рванулся вперед. Жар обжигал лицо, ресницы плавились, но я не чувствовал боли. Я видел только заднюю часть салона. Ту, где сидела она.
— Нет, нет, нет... только не это, — я упал на колени перед тем, что осталось от задней двери. Металл был слишком горячим, чтобы касаться его голыми руками, но я вцепился в него, чувствуя, как кожа на ладонях начинает шипеть и покрываться волдырями.
Я рвал эту дверь, как обезумевший зверь, игнорируя крики моих людей позади. Мои пальцы кровоточили, ногти срывались, но я чувствовал только ледяной холод внутри.
Там, внутри салона, сквозь пелену дыма, я увидел её.
Кассиана лежала на боку, заваленная обломками крыши и битым стеклом. Её светлое платье было пропитано кровью. Её рука, та самая, которой она секунду назад махала мне, безжизненно свисала вниз.
— Кассиана! Не умирай! Пожалуйста, нет! — я наконец вырвал дверь и залез внутрь, не обращая внимания на языки пламени, лизавшие мои рукава.
Я коснулся её шеи. Кожа была горячей, слишком горячей от огня, но под моими пальцами... была тишина. Я переместил руку на её живот — тот самый большой, круглый живот, в котором еще утром я чувствовал толчки нашей принцессы.
Ничего. Только неподвижность.
— Нет... принцесса... принцесса моя... — я завыл, прижимаясь лбом к её окровавленному плечу.
В этот момент мир вокруг окончательно перестал существовать. Я сидел в горящей машине, прижимая к себе мертвую жену и нерожденного ребенкая
Из дыма вынырнул Самуэль, он буквально вытащил меня из салона, когда топливный бак начал шипеть для второго взрыва.
— Брат, уходим! Живее! — кричал он, волоча меня по гравию.
Я не сопротивлялся. Я смотрел на свои обожженные руки, покрытые её кровью, и чувствовал, как во мне пробуждается чудовище, которого, она сдерживала.
Когда Самуэль отгородил нас от пламени, я рухнул на колени, прижимая её к себе.
Я уткнулся лицом в её шею и закричал. Этот крик вырвал из меня всё человеческое, что она так долго и бережно выращивала. Я обнимал её труп, баюкая его на гравии, пока вокруг бесновалось пламя.
— Прости меня... прости меня, — шептал я, захлебываясь её кровью.
— Касси... — мой голос не принадлежал мне. Это был хрип утопленника. — Кассиана, посмотри на меня. Маленькая моя, ну же. Это просто... это просто сон. Открой глаза.
Я прижал ее к себе. Ее лицо было покрыто копотью, но оставалось таким же прекрасным. Это не была боль. Боль — слишком слабое слово для того, как твое сердце превращается в кучу битого стекла и начинает резать тебя изнутри. Я завыл.
Я уткнулся лбом в ее неподвижное плечо, вдыхая запах гари и ее цветочных духов.
— Я здесь, я держу тебя, — шептал я ей в ухо, захлебываясь собственным бессилием. — Я не отдам. Слышишь? Я не отдам вас. Чёрт, я же обещал, что защищу вас...
Я раскачивался из стороны в сторону, баюкая ее безжизненное тело. Ее голова безжизненно откинулась назад, и я осторожно вернул ее на свое плечо, поправляя окровавленные пряди. Я целовал ее веки, ее нос, ее холодные губы, надеясь, что мое тепло, моя ярость, моя жизнь смогут перетечь в нее.
— Чёрт, брат, отойди! — чьи-то руки схватили меня за плечи. Самуэль.
Я не шевельнулся. Я только крепче вцепился в нее, закрывая своим телом от их взглядов. Они не имели права смотреть на нее. Они не имели права видеть её смерть.
В моих ладонях остывала вся моя вселенная. Весь мой смысл. Каждое мое «завтра» только что сгорело в том черном дыму.
Я прижал ее к себе в последний раз, вдыхая остатки ее тепла, и внутри меня родилась клятва, которая заставит вздрогнуть саму преисподнюю. Я не просто найду того, кто это сделал. Я вырву его сердце и заставлю его съесть его, прежде чем он сдохнет.
Я всё еще сидел на коленях, обнимая ее остывающее тело, а за моей спиной догорал мир, который она когда-то наполнила светом. Теперь осталась только тьма. И я был этой тьмой.
На другой стороне люди вытащили Ронана. Из-за ожогов не виднелось его лица. Бережно положив тело Кассианы, я помчался к другу.
—Эй Ронан, давай вставай, - говорил я, поднимая его голову, — Эй, брат, ну же. Это приказ, слышь? Я не разрешал тебе умирать!
Самуэль старался тащить меня назад. У меня не осталось сил сопротивляться.
Без толку. Он не дышал. Они не дышали. Они покинули меня. Оставили в этом чёртовом месте.
Посмотрев на небо, я закричал изо всех сил. Но мой крик перекрыл второй взрыв машины.
Прошло два дня, небо было цвета старого, грязного свинца. Оно висело так низко, что казалось, вот-вот раздавит нас всех. Но мне было плевать. Я уже был раздавлен.
Я не позволил никому лишнему нести гроб. Ронана больше не было, а остальным я запретил прикасаться к ней. Я нес его сам,с Томианом и Самуэлем. Лакированное красное дерево, холодная бронза ручек. Внутри лежали две мои жизни. Моя жена и моя дочь, которую я так и не увидел.
Гроб был невыносимо тяжелым, но не физически. Физически он весил не больше перышка — Кассиана и так была хрупкой, а огонь... огонь забрал даже это. Тяжесть была другой. Первый шаг, первое слово, первый школьный день, нашу старость на веранде. Всё это теперь было заколочено в этот ящик.
Мы шли к семейному склепу на окраине поместья. Ветер швырял в лицо мелкую ледяную морось, но я не чувствовал холода.
Слева от меня, поддерживаемая медбратом, двигалась мама Кассианы. Она не плакала. Она превратилась в камень. Её взгляд был устремлен в одну точку — на крышку гроба. Справа шла Мелина. Её рыдания были громкими, удушливыми, они резали воздух, мешая мне слушать тишину.
Я ненавидел их всех в этот момент. Я ненавидел Мелину за её слезы, потому что мои собственные глаза были сухими, как пустыня. Я ненавидел священника, который бормотал какие-то пустые слова о «лучшем мире». Лучший мир был здесь, со мной, три дня назад, пока у меня её не отняли.
Мы остановились у свежей, черной ямы. Запах сырой земли смешивался с тошнотворно-сладким запахом белых лилий, которыми было устлано всё вокруг.
Я опустил гроб на специальные ремни. Мои руки, перебинтованные и обожженные, дрожали. Не от слабости. От желания открыть крышку, лечь рядом с ними и приказать Томиану закопать нас всех вместе.
Священник закончил читать. Наступила тишина. Только ветер свистел в голых ветвях деревьев.
Я подошел к краю. Взял горсть земли. Она была холодной и липкой.
— Спите, — прошептал я. Губы едва шевелились. — Я скоро приду. Я должен закончить здесь одно дело.
Я разжал пальцы.
Земля ударилась о крышку гроба.
Я запретил могильщику делать своё дело. Взяв с его рук лопату, я собственными руками придавал её земле. Каждый бросок лопаты забивал гвоздь в мое собственное сердце. Когда холм выровняли и накрыли цветами, я почувствовал странное опустошение.
Боли больше не было. Страха не было. Надежды не было. Мести не было.
Ко мне подошел Томиан, попытался положить руку мне на плечо.
— Кайрос, начинается ливень.
Я стряхнул его руку, даже не взглянув на него.
— Уходите, — сказал я голосом, в котором звенела сталь. — Оставьте меня.
Они ушли. Я остался один под дождем, который наконец хлынул, смывая с меня запах гари, но не смывая память. Я стоял перед могилой своей семьи и чувствовал, как внутри меня всё разрывается.
Я подошёл к могиле матери и присел на колени.
—Мам, я так нуждаюсь в тебе. Ещё бы месяц, я бы стал отцом. Мам, почему всё это происходит? Я никогда не задавал этот вопрос. Но почему? Почему ты вышла за моего отца? Из-за этого криминального мира, здесь столько трупов, теперь труп и невинного малыша. Ради чести и достоинства, я никогда не причинял вред детям и женщинам, чтобы это не возвращалось мне кармой. Но почему? В чём был виновата моя дочь? Мам! Ответь же мне!
Похоже я уже сошёл с ума.
—Прости мам, я не должен был. Я верю, у тебя были свои причины.
Смахнув слёзы ладонью, я пополз к могиле Зиали.
—Сестра, моя маленькая девочка. Прости, прости, что не уберёг тебя. Я не смог стать для тебя хорошим братом. Прости меня. Я скоро воссоединюсь со всеми вами, обещаю.
Поползав к могиле Кассианы, я не смог подобрать слов. Я был виноват перед всеми. Из-за меня. Я сжал кулаки из-за своей никчёмности, как чья-та рука осела мне на плечо. Подняв голову, я увидел, того, кого меньше ожидал увидеть.
— Не вини себя,— сказала Рена, присев рядом со мной,— То, что случилось не твоя вина. Ты не мог предотвратить, что тебя предали.
—Что? О чём ты?
Она порылась в кармане, и вытащила письмо.
—Это люди нашли в комнате Ронана. Он тебя предал.
Нет. Невозможно. Он бы никогда не поступил так.
— Сейчас, никто не сможет тебя поддержать лучше, чем это, — сказала она, и достала стеклянную бутылку алкоголя. Не дождавшись моего ответа, она резко повернулась и ушла.
Я быстро открыл алкоголь и начал пить, приближаясь к могиле Ронана.
Я налил ему немного алкоголя.
—Я знаю, у тебя наверняка были свои причины. Ты бы так со мной не поступил. Но, черт возьми, какая причина могла стоить жизни невинных? Разве, такому я тебя учил? Но, брат... я буду скучать по твоему юмору.
Я выпил спиртное, и вернулся к жене.
— Кассиана, мы же хотели выбрать имя. Моя мама или сестра тоже предложат свои варианты? Как тебе? Что насчёт Зои? Или Велория? А? Зиаля предлагает - Елена.
Я засмеялся.
— Нет, не подойдёт, Ронан будет усмехаться над ней, поддразнивая её фразами из любимого сериала. А что насчёт - Люция? Или Клара?
Моя голубоглазая жена погибла по моей вине. Чёрт. Мама, Зиаля и теперь Кассиана. Всех, кого я любил больше жизни, в чьи глаза влюблялся, они все мертвы. Не должен был я втягивать её в этот мир. Должен был позволить ей сбежать. Какая я хреновый эгоист.
Сильно замахнувшись, я ударил себя по голове бутылкой.
Прошло несколько дней. Или недель — я потерял счет времени в тот момент, когда перестал слышать ее сердце. Я не знаю как оказался дома. Последнее, что я помню, как выпивал на кладбище.
Я сижу в своем кабинете. Окно, которое я выбил, заколочено досками, и сквозь щели в комнату пробиваются тусклые, мертвые лучи света. Я не разрешаю прислуге заходить сюда. Я не разрешаю никому убирать осколки стекла и пепел, который ветер занес в комнату в тот день.
Мои руки... они всё еще перебинтованы. Ожоги пульсируют в такт моему сердцу, но эта боль — единственное, что напоминает мне о том, что я еще не окончательно превратился в мраморную статую. Врачи что-то говорили о пересадке кожи, о шрамах. Идиоты. Мои главные шрамы не на руках.
Я смотрю на стакан с виски, к которому не притрагивался несколько часов. В отражении стекла я вижу призрака. Впалые щеки, обросшее лицо, глаза, в которых не осталось ничего, кроме выжженной пустыни.
Самое страшное — это тишина особняка. Раньше она была наполнена звуками жизни: смехом Кассианы, тихим шелестом платья Кассианы, даже пиканьем медицинских приборов в комнате ее матери. Теперь дом мертв.
Вчера я забрел в детскую. Мы почти закончили её. На кресле лежал тот самый плед, который она связала.
Я зашел туда и просто стоял в темноте. Мне казалось, что если я закрою глаза, то услышу её смех или её сонный голос. Но тишина была такой плотной, что я начал задыхаться. Я вышел и запер дверь на ключ. Ключ я выбросил в озеро, но это не помогло — комната всё равно существует внутри меня, как открытая рана.
Мелина... я не могу на нее смотреть. Каждый раз, когда она проходит мимо, я вижу её. Тот же поворот головы, тот же профиль. Мелина плачет — громко, навзрыд, заполняя дом своим горем. А я... я не могу проронить ни слезинки. Внутри меня всё выгорело. Я чувствую себя пустым коконом.
Самуэль заходит ко мне каждые несколько часов. Он приносит отчеты. Он говорит, что они нашли след. Что они прочесывают город. Он ждет приказов. Но я просто смотрю в стену.
— Уйди, — это единственное слово, которое я произношу за день.
Чёрт, как же херово осознать, что я так и не смог никого защитить. Всех их отняли у меня. Я жалок. Я столько раз обещал им, что ничего не случится, но они погибли прямо у меня на глазах. Чёрт.
Я существую в полусне. Мне снятся взрывы. Мне снится, как я снова и снова рву металл, но в этот раз я не успеваю. Или в этот раз она жива, но когда я касаюсь ее, она рассыпается пеплом прямо в моих руках.
Я не чувствую голода. Я не чувствую усталости. Я чувствую только холод. Вечный, арктический холод, который исходит от моей собственной кожи.
Вчера я нашел в кармане своего обгоревшего пиджака маленькую детскую пинетку. Она купила ее в тот день, тайно, хотела сделать сюрприз. Я сжал ее в кулаке так сильно, что швы треснули.
Я не хочу мести. Не сейчас. Месть — это слишком человеческое чувство. То, что я чувствую — это жажда уничтожения. Я хочу, чтобы мир перестал существовать так же, как перестал существовать для них.
Я медленно поднимаюсь с кресла. Мои движения скованны, словно я разучился управлять собственным телом. Я подхожу к зеркалу и разбиваю его уцелевшей рукой. Осколки разлетаются по полу, как и моё сердце.
— Скоро, — шепчу я темноте. — Я приду за каждым из вас. И когда я закончу, ад покажется вам раем.