О ком поет соловей 18+

Месяц пролетел, но для Хавьера время не стало целителем. Жизнь в доме Ортега словно застыла на месте. Диего больше не мог встать с постели, а Елена, и без того хрупкая, с каждым днем становилась все слабее и теряла в весе. Хавьер, несмотря на собственную слабость и усталость, продолжал заботиться о родителях. Он пытался есть хотя бы два раза в день, но матери приходилось буквально силком садить за стол и кормить. Он умывал отца, переодевал его, давал лекарства и часами сидел у постели. Семья, которая всегда держалась вместе, несмотря на ссоры, разрушилась за один день, потеряв свою прежнюю силу.

Свободное время Хавьер проводил, блуждая по оливковой роще. Эти прогулки давали ему возможность убежать от пустоты дома, которая невыносимо давила на его сердце. Он вспоминал, как в детстве бегал по этим тропинкам вместе с Беатрис и Мартой, играя и смеясь. Тогда жизнь казалась беззаботной. Теперь же даже в живых, залитых солнцем холмах Андалусии царила тишина и пустота, как и в комнате Беатрис, где Хавьер проводил много часов. Он ходил по комнате, убирал пыль, застилал постель, пытаясь поддерживать порядок, словно это могло вернуть покойную сестру к жизни.

Хавьер стал одержим чистотой и ожиданием. Он разговаривал сам с собой, представляя, будто Беатрис все еще здесь, будто она вот-вот вернется. Ему казалось, что, если он продолжит поддерживать порядок в ее комнате, время наконец начнет лечить его. Но реальность становилась все более невыносимой. Его разум подсказывал, что это бесполезно, что его поведение ни к чему хорошему не приведет, но сердце не позволяло отпустить. Он нуждался во времени — времени, которого никогда не будет достаточно.

Каждый день он сидел у окна ее комнаты, сыпал крошки на подоконник для птиц и смотрел на зеленые холмы, надеясь вернуть воспоминания о ее лице. Но чем больше он пытался вспомнить, тем дальше ускользал образ сестры. Он перебирал воспоминания одно за другим, словно перелистывая архив, но нужной страницы не находил. Его сердце замирало от ужаса, когда он осознавал, что не может вспомнить ее черты. Руки холодели, его бросало в дрожь. Казалось, что воздух исчезал из легких, и Хавьер хватался за рубашку, пытаясь вдохнуть. Паника уходила так же внезапно, как и приходила, но вместе с ней не уходила боль. Время не лечило его. Оно просто тянулось, оставляя Хавьера один на один с его горем.

Марта, не переставая заботиться о семье Ортега, приходила каждый день после работы у себя дома. Она помогала Елене с домашними делами, писала письма в Севилью, считала налоги и помогала с управлением финансами от поставок оливок дяде. Все обязанности главы фермы возлегло на Давида. Мужчина лишь советовался с Диего по некоторым вопросам, но обязанности лежали на нем и его племяннице.

Елена не разбиралась в этих делах, а Марта готовилась к большему — к поступлению в университет в Мадриде. Однако, она не могла найти подходящий момент, чтобы сказать об этом Хавьеру. Он существовал в другом мире, далеко от нее и от своего дома. Его взгляд был рассеян, губы поджаты, а мысли глубоко погружены в бескрайнее голубое небо.

Несмотря на это, Марта не сдавалась. После помощи Елене она искала Хавьера — в полях, у беседки, в доме, среди оливковых деревьев. Когда она находила его, то молча садилась рядом. Она брала его за руку и вместе с ним смотрела в небо сквозь ветви деревьев. В их молчании было что-то одновременно спокойное и тревожное. Марта чувствовала, как боль терзала его сердце, несмотря на его внешнее спокойствие, которое напоминало ясное летнее небо. Но она не задавала лишних вопросов, не пыталась его разговорить или требовать близости. Она просто была рядом, тихо сидя рядом и слушая пение птиц.

Со временем Хавьер стал откликаться на ее вопросы — сначала короткими, едва слышными ответами, а потом и сам начал задавать вопросы в ответ. Его голос изменился: стал осевшим, более взрослым, грубым, но все еще спокойным. Прошел еще месяц, прежде чем он начал вести короткие, но более содержательные разговоры. Он говорил только с Мартой — о здоровье Диего, о хозяйственных делах, о заработках фермы. Он словно начинал медленно возвращаться к жизни, хотя прежним уже не был.

Однажды, когда они снова сидели под деревьями, Хавьер сказал, взглянув в небо:

— Я не нарисовал ни одной картины за эти два месяца.

Тогда Марта воспрянула духом. Она начала постепенно вовлекать Хавьера в жизнь. Общение с людьми, наслаждение простыми радостями и получение положительных эмоций начали питать его воображение и вдохновение. Сначала она приглашала его на завтраки к себе домой, где Адриан, будучи по природе болтливым, умело вытягивал Хавьера из пучины его мрачных мыслей. Постепенно юноша начал улыбаться — пусть даже короткой и неуверенной улыбкой, на глупые шутки Давида. Тогда Марта почувствовала, что, возможно, она — самая счастливая девушка на свете. Дни перестали быть похожими друг на друга, каждый новый день теперь был полон задач и идей, которые хотелось реализовывать немедленно.

Когда к дому Сантана привезли деревянные доски для укрепления хлева, Марта сразу же побежала к Хавьеру, предложив ему помощь в работе. Изнуренный, но благодарный, он устало улыбнулся и кивнул в ответ. День оказался насыщенным событиями. Хавьер послушно выполнял указания Адриана и Давида, перетаскивая доски и материалы к хлеву. Он держал их у ворот, забивал гвозди, выполнял мелкую работу. Постепенно, через труд и общение, жизнь начала возвращаться в привычное русло. Однако Хавьера тревожила одна мысль: он больше не был тем человеком, которым его знали все вокруг.

Вечером, после трудового дня, его пригласили на ужин. Он с удовольствием принял приглашение и разделил трапезу с Адрианом, Анет, Давидом и Мартой. По дороге домой Хавьер ощущал легкость на душе. Он смотрел на яркие звезды, шагая по тропинке с легкостью и почти неуловимой улыбкой на губах. Но за счастливыми мыслями его забывчивость взяла верх: он так увлекся, что оставил свои вещи в доме Сантана. Марта, заметив это, побежала за ним, тихо окликая его по имени. Хавьер не слышал.

Она окликнула его громче, и в тот момент Хавьер остановился. Внутри у него все сжалось. Пальцы похолодели, дыхание стало тяжелым, и перед глазами вспыхнул образ Беатрис. По его спине прошел электрический разряд, и внезапно он рухнул на землю в конвульсиях. Внутреннее напряжение вылилось в мучительный припадок. Он перестал чувствовать окружение: все вокруг исчезло. Перед ним открылся совершенно иной мир.

Он увидел пустынную дорогу, окруженную высохшими полями и низкими кустарниками. Вдалеке виднелись горы, но небо оставалось пустым — ни солнца, ни луны. В гнетущей тишине раздавались лишь удары его сердца. Сделав шаг вперед, Хавьер заметил вдали маленькую фигуру, бегущую от дороги в сторону поля. Детали начали проявляться: у обочины стояла машина с мигающими фарами, а впереди бежала девушка в белом платье, испачканном кровавыми пятнами. За ней, словно сама смерть, медленно двигалась темная фигура. Хавьер, в оцепенении наблюдая безмолвную картину, сорвался с места, побежав за девушкой. Чем ближе он был, тем четче видел в этой белоснежной фигуре свою сестру, а кровавые пятна на ее платье становились все более явными.

— Беатрис! — отчаянно закричал он, но она не обратила на него внимания.

Хавьер спотыкался, падал, но снова поднимался и продолжал бежать за ней. Беатрис все больше удалялась, а он терял силы. Но сдаваться юноша не собирался. Никогда он не был так близок к своей цели, как сейчас. Он должен был коснуться ее, заглянуть в ее глаза, обнять, как когда-то давно. Все должно было вернуться на свои места. Но внезапно неведомая сила словно оттолкнула его назад. Хавьер рухнул на землю, ударившись головой о камни. Сквозь полуприкрытые веки он увидел ее светлый силуэт, который все дальше отдалялся, пока окончательно не исчез из вида.

Когда он пришел в себя, над ним склонились несколько человек. Их лица сначала были размыты, но голоса показались знакомыми. Хавьер нахмурился, медленно касаясь своей расстегнутой рубашки и ослабленного ремня, приподнимая голову со сложенного под ней жакета.

— Лежи, — мягко надавила на его плечи Марта.

Хавьер послушно лег обратно, пытаясь прочистить пересохшее горло.

— Что произошло? — тихо спросил он.

— Похоже, у тебя был эпилептический припадок, — раздосадовано ответила Марта, аккуратно умывая его лицо мокрой тканью.

Рядом стояли Елена и Анет, обе взволнованные и обеспокоенные его состоянием. Глаза Елены были сонными, а руки бессильно держали его за кисть.

— Давно это у тебя? — спросила Марта, проводя холодной тканью по его шее и груди.

— Я не знаю, — тихо ответил Хавьер, покачав головой.

— Тебе нужно обратиться к врачу. Он пропишет лекарства, назначит лечение. Хавьер, нельзя так безрассудно относиться к своему здоровью, — продолжала она, застегивая его рубашку.

— Почему я раздет? — приподнялся на локтях Хавьер, но Марта тут же мягко уложила его обратно.

— Это чтобы ничего не сдавливало тебя во время приступа, — пояснила она.

— Я принесу еще воды, — сказала Анет, унося пустое ведро в дом.

Елена все это время молча наблюдала за сыном. Ее руки, дрожа от усталости, продолжали слабо сжимать его кисть.

— Я в порядке, — попытался подняться на ноги Хавьер, но тут же пошатнулся и вновь упал на землю.

— Хавьер! — воскликнули все разом.

— Давайте отведем его в дом, — предложила Марта, окинув всех обеспокоенным взглядом.

Елена медленно кивнула в ответ на слова Марты и вместе с ней помогла Хавьеру подняться на ноги. Они осторожно вели его к дому, поддерживая под локти. Юноша едва переставлял ноги, но сила поддержки оказалась выше его недомогания, и вскоре он уже лежал в своей постели, укрытый одеялом. Он дрожал от холода, хотя на улице стояла знойная, удушающая жара. Часы шли, а холод не покидал его тело, пробегая по коже неприятными волнами от головы до пальцев ног.

Марта не отступала ни на шаг. Она сидела рядом с ним, не помышляя о том, чтобы покинуть его комнату. Когда Хавьер наконец погрузился в беспокойный сон, она встала и, бесшумно расхаживая по комнате, начала рассматривать картины, которые были написаны им. Комната выглядела совсем не так, как она помнила. Здесь царил настоящий беспорядок. Хотя Хавьер всегда был приверженцем чистоты, его мастерская, которая одновременно служила и спальней, стала исключением.

В разных углах комнаты стояли три мольберта. Один у окна, другой в углу, третий — прямо над изголовьем кровати. На столе валялись кисти, карандаши, обрывки бумаги и куски ткани. Тюбики с масляными красками были повсюду — на полу, на кровати, подоконнике, рядом с холстами, на полках и даже в шкафу с одеждой. Марта давно не заходила сюда и с удивлением наблюдала, как изменилось пространство. Раньше здесь все было аккуратно: холсты стояли по порядку, мольберт всегда находился у окна, остальные — сложены в углу. Краски располагались по цветам в отдельных коробках, кисти разложены по размеру. Каждая вещь имела свое место, и только Хавьер знал этот строгий порядок. Теперь же хаос комнаты отражал хаос, царящий в его душе.

Марта задержала взгляд на одном из мольбертов. На нем стояла незаконченная картина. Фон был полностью черным, а в центре белело пятно, которое, по всей видимости, должно было стать портретом. Однако краски были небрежно смешаны, лицо не удавалось, и Хавьер, похоже, многократно стирал слои, снова и снова начиная заново. От портрета почти ничего не оставалось — лишь размытые очертания. Стиль картины разительно отличался от прежних работ. Ранее его пейзажи Андалусии были наполнены светом, теплом и ароматом оливковых деревьев. Но этот холст не содержал ничего от прежнего Хавьера — ни его стиля, ни его души.

— Почему бы тебе не нарисовать пейзаж? — спросила Марта, когда Хавьер проснулся после долгого сна.

— Не знаю, нет настроения, — потянулся он в постели, тяжело зевая.

— Ты бы не хотел навести здесь порядок? Может, тогда и придет настроение. А то здесь так темно, что даже солнечный свет не может пробиться, — предложила она, оглядывая комнату.

Хавьер осмотрел свое жилище и пожал плечами.

— Комната как комната. Не думаю, что стоит здесь что-то трогать. Все лежит на своих местах.

— Хорошо, как скажешь, — согласилась Марта, не желая настаивать, и присела на край его постели. — Уже за полночь.

— Уже?! — воскликнул Хавьер, вскочив и распахивая шторы. За окном царила кромешная тьма.

— Да, — улыбнулась девушка. — Мне пора домой. Твоя мать не спит, просила позвать ее, когда ты проснешься. Так что...

— Я спущусь, — быстро встал Хавьер, натягивая штаны и майку. — Не стоит ее лишний раз беспокоить. Заодно провожу тебя.

— Хорошо, — ответила Марта, дождавшись, пока он выйдет, и, прежде чем покинуть комнату, приоткрыла окно для проветривания. После этого она быстро последовала за ним.

Хавьер шел рядом, вдыхая свежий ночной воздух, изредка бросая взгляды на девушку.

— Как ты? — неожиданно спросил он, нарушив тишину.

Марта посмотрела ему в глаза, искренне улыбнулась и отвела взгляд в сторону.

— Я хорошо, понемногу. Конечно, скучаю по нашим прогулкам и живописи, но постепенно свыкаюсь с обстоятельствами.

— Ах, эта живопись... Думаешь, я чего-то стою в ней? — с легким сарказмом сказал Хавьер.

— Не говори глупостей. Конечно, стоишь. И даже больше, чем можешь себе представить.

— Тогда стоит возобновить наши прогулки. Может, не каждый день, но хотя бы раз в неделю, для начала.

— Ты только скажи когда, и я буду готова пойти за тобой.

— Почему бы завтра утром нам не пойти к ручью и не нарисовать рассвет? — предложил Хавьер.

— Почему бы и нет? — улыбнулась Марта.

Он проводил ее до дома. В темноте они смотрели друг на друга. Марта видела его лицо четко, но он, несмотря на попытки, не мог разглядеть ее. Девушка не стала его задерживать. Она кротко поцеловала его в щеку и ушла домой, а Хавьер с легкой улыбкой вернулся в дом, где за столом его уже ждала Елена.

Он принялся за ужин, машинально поедая вареный картофель с мясом. Еда была безвкусной — ему нужно было только набраться сил для завтрашнего дня.

— Марта права, тебе стоит обратиться к врачу. Ты нас всех напугал, — начала Елена, наблюдая за сыном.

— Конечно, мама. Я посещу врача как можно скорее, — спокойно ответил Хавьер, бросив ей теплую улыбку.

Видеть сына в хорошем настроении она уже отвыкла, и сейчас это пробудило в ее сердце теплое чувство. Его мимолетные проявления радости вызывали у нее тихую надежду.

— Только не оставляй нас, Хавьер. Мы без тебя не справимся. Диего без тебя будет очень трудно.

— Как отец? Со вчерашнего что-нибудь изменилось? — спросил он, слегка нахмурившись.

— Все по-прежнему, — сдержанно ответила Елена, поправляя рукава своего черного платья.

— Я загляну к нему перед сном.

— Спасибо, — тихо сказала она, благодарно кивнув.

После ужина Хавьер поцеловал мать в щеку и поднялся на второй этаж, в комнату родителей. При свете единственной свечи Диего, лежа в постели, держал в руке несколько листов бумаги. Очки сползли к его губам, рука слегка подрагивала, но сам он спал крепким сном. Хавьер тихо подошел к кровати, аккуратно вынул бумаги из отцовской руки и положил их на тумбочку. Затем снял с него очки и убрал их в футляр. Он поправил одеяло на груди отца и собрался было задувать свечу, как вдруг услышал слабый голос.

— Хави?

— Да, отец, — Хавьер послушно сел рядом с постелью, сложив руки на коленях.

— Сколько времени?

— Уже за полночь.

— Удивительно, как быстро летит время, — Диего, опираясь на локти, попытался приподняться. Хавьер помог ему подложить подушку, чтобы было удобнее сидеть.

— Хави, — с трудом дыша, начал Диего, — я хочу дать тебе напутствие.

— Я слушаю, — Хавьер придвинулся ближе.

— Сейчас для нашей семьи настали темные времена. Давид всем заправляет, и без него все давно бы развалилось. Особенно сбор урожая — он точно бы пошел насмарку.

Диего начал сильно кашлять. Хавьер налил воду из графина в стакан и поднес к отцовским губам, давая тому сделать несколько глотков, чтобы облегчить приступ. Когда кашель утих, Диего продолжил:

— Так вот, Хави. Я уйду скоро. На покой, как говорится. Нет, молчи, не смей перебивать, мелкий засранец, — слабо усмехнулся он. — Я не договорил. Скоро уйду, и все это понимают. Тебе надо взять все в свои руки. Наконец-то взять на себя ответственность и стать мужчиной. Мы с тобой часто ругались, это правда. Но кроме тебя, я никого не видел в роли наследника нашего дела. Все мы были молоды когда-то, — Диего улыбнулся и хлопнул сына по руке, — все мы дурачились, ловили кузнечиков. А потом приходит момент, когда нужно взрослеть.

— Обязательно ли взрослеть, переставая ловить кузнечиков? — спросил Хавьер с легкой улыбкой, пытаясь разрядить обстановку.

Диего слабо засмеялся, но снова начал кашлять, прикрыв рот рукой.

— Ну, это уже на твое усмотрение, — вздохнул Диего. — Мне хватало Елены, и большего я не хотел от жизни. Она подарила мне замечательную дочь и воспитала тебя, как собственного сына. Разве мог я желать чего-то большего? Конечно, нет. Знаешь, лежа здесь, я долго думал о том, что было в нашей жизни. О том, что мог упустить, о чем жалею.

— Я тоже много об этом думал, — тихо ответил Хавьер.

— И не нужно больше думать. У тебя вся жизнь впереди. Ты можешь изменить будущее. А для меня будущее уже никогда не наступит. Только прошлое. И знаешь, о чем я больше всего жалею? О том, что моя гордость не позволила мне примириться с Томасом, моим младшим братом. Я так завидовал его молодости, его красоте и здоровью, что погряз в ненависти к самому себе. Помнишь, как мы с тобой часто ругались? Я все твердил, что ты весь в своего отца, такой же несносный...

— Помню. Но я не держу зла, — ответил Хавьер, пожимая плечами.

— Злишься, еще как. Потому что это было необоснованно. Ты даже не помнишь его. А я помню. И знаешь что? Ты действительно весь в него. У тебя его сила, его жажда к жизни, его красота, харизма. Он был как мраморный бюст греческого бога, а ты — его лучшая копия. Такой в мире больше не сыщешь.

— Не думал, что ты разбираешься в искусстве, — улыбнулся юноша.

Диего тихо засмеялся, но смех быстро перешел в кашель.

— Я люблю искусство, Хавьер. Всем сердцем, — он посмотрел на свои руки, пальцы которых подрагивали в хаотичном порядке. — Но заниматься им я никогда бы не смог. Раньше я много рисовал.

— Правда? — удивленно спросил Хавьер.

— Конечно. Я часто рисовал, хотя у меня не получалось так, как у тебя. Твоя картина «Поместье семьи Ортега» — лучшее из всего, что ты создал. Остальные работы просто хороши, а эта — лучшая. Не выполняй мою просьбу — нарисовать наш дом. Пусть твое творение будет в единственном экземпляре у нас.

— Почему ты так считаешь? Что это лучшая моя работа, — Хавьер с интересом посмотрел на отца.

— Она уютная, теплая. Как семейный очаг, — Диего задумчиво улыбнулся. — Смотря на нее, я каждый раз хотел бы возвращаться в этот дом. И знаешь что? Я имел такое счастье — это мой дом. — Он взял с тумбочки очки, надел их и внимательно всмотрелся в лицо сына. — Хави, когда ты станешь полноправным хозяином... Не бросай живопись, обещаешь? Пусть это будет нашим договором.

— Я постараюсь, — тихо ответил Хавьер. — Сделаю все, что в моих силах.

— Нет, не просто постараешься, — Диего крепко схватил сына за лицо и посмотрел ему в глаза. — Ты сделаешь это. И даже больше. — Его лицо смягчилось, и он, улыбнувшись, притянул Хавьера в объятия. — Так не хочется прощаться, — прошептал он. — Как бы много я хотел изменить. Но все, что могу сейчас — это попросить прощения.

— Это самое важное, что ты можешь сделать, — Хавьер ответил, с трудом сдерживая эмоции.

— Я люблю тебя, сынок, — Диего погладил его по голове. — Всем сердцем. Прости, если я не был тем, кого ты хотел видеть рядом с собой.

— У меня появилась семья. Разве мог я мечтать о большем?

— Да... семья, — задумчиво произнес Диего, улыбнувшись.

Их момент прервала Елена, войдя в комнату. Она не ожидала увидеть там Хавьера, полагая, что он уже ушел к себе. Увидев сына рядом с мужем, ее лицо озарила теплая, искренняя улыбка. Что-то позабытое и давно утраченно-теплое коснулось ее сердца. Она почувствовала себя снова живой.

— Ах, Хави, — кашлянул Диего. — Не забудь взглянуть на счета по налогам. И еще... помни о том, что я тебе говорил.

— Спокойной ночи, — грустно улыбнулся Хавьер, поцеловал руку матери на прощание и тихо вышел из комнаты.