О ком поет соловей 18+

— Что сказал врач? — Марта прервала долгое молчание, повисшее между ними.

Хавьер отстранился от холста и начал вытирать кисть о грязную тряпку.

— Прописал какие-то травы, чаи, таблетки. Много всего, — он взял тюбик с коричневой краской, выдавил немного на палитру и добавил туда чуть-чуть зеленого и желтого. Потом, окунув чистую кисть, медленно перемешал краски, наслаждаясь процессом.

Марта наклонилась к палитре, наблюдая, как цвет постепенно приобретает оттенки глинистого берега.

— Приступов больше не было? — она подняла взгляд на него.

Хавьер на мгновение оторвался от своей работы и устало улыбнулся.

— Нет. И не будет, — уверенно ответил он.

Он снова повернулся к мольберту и провел кистью по нижней части холста. Перед ними раскинулась река — живая, быстрая, огибающая подводные камни и извилистые берега. Вода журчала, сливаясь с пением птиц и стрекотанием цикад, а легкий ветерок усиливал мелодию природы. Лучи солнца играли на поверхности воды, но, сидя в тени дерева, они не беспокоили Хавьера и Марты.

— Но это не значит, что ты можешь отказаться от лечения. Хави, обещай мне, что будешь принимать лекарства и травы, — настойчиво сказала она.

— Я обещаю, — все так же улыбаясь, ответил Хавьер. — Буду лечиться, пока не стану полностью здоровым.

За ручьем простиралось бескрайнее золотое поле, колыхающееся в медленном танце под дуновением ветра. За ним, словно живой барьер, стояли железные холмы, а вдали возвышались могучие горы, наблюдающие за всем миром. Этот край был поистине богат на природное разнообразие. С одной стороны — величественные горы, с другой — бескрайние оливковые рощи, наполняющие воздух сладковатым, опьяняющим ароматом. Уйдешь чуть левее — попадешь на бесконечные дороги, ведущие к главному городу через поля, полные злаков. А свернув вправо, окажешься в объятиях виноградников, плодородной земли и солнца. Андалусия была для Хавьера раем на земле.

Юноша рисовал, глядя на природу, запоминая каждый ее оттенок, каждую деталь. Если бы его картины выставили в галерее, никто бы не догадался, что столь разнообразные пейзажи принадлежат одному и тому же месту. Мягкий свет зелени, багрянец закатов и золотые просторы — все это было частью его дома.

— Как твой отец? — спросила Марта, нарушив тишину. — Твоя матушка говорила, что ему все хуже. Хворает и не поправляется, — ее голос звучал грустно, и она опустила подбородок на колени, глядя в небо сквозь листву.

Ветерок прошелестел по деревьям, принеся с собой ощущение прохлады.

— Отец, — тихо ответил Хавьер, сосредоточенно рисуя тени на склоне берега. — Он совсем плох. Не встает с постели, еле говорит, почти не ест и не пьет. Но знаешь, мне почему-то легче смириться с его смертью, чем с утратой Беатрис.

— Ох, Хави... — Марта осторожно положила руку ему на плечо, сжимая его в утешении.

— Все в порядке, — слабо улыбнулся Хавьер. — Я могу говорить об этом. Прошло уже много времени. Настолько много, что скоро наступит зима. А это случилось в конце лета.

— Ты даже не представляешь, насколько ты сильный, — тихо сказала Марта. — Ты пережил такое горе и смог устоять...

— Я не сильный, — Хавьер повернулся к ней, его плечи поникли. — Мы плачем от потери близких, а не от того, что их боль закончилась. Можно ли это назвать эгоизмом? — Он снова вернулся к полотну, продолжая прокрашивать линию берега.

— Что ты такое говоришь? Я видела, как тебе было тяжело, — Марта подняла на него сочувствующий взгляд. — Ты не мог говорить, совсем исхудал, бросил все, что раньше любил. И каких трудов стоило тебе вернуться к жизни, к себе. Я понимаю, что смерть Беатрис не станет от этого менее тяжелой, но ты сумел усмирить свою боль. Ты на правильном пути, чтобы начать жить заново. Понимаешь? — Она нежно взяла его лицо в ладони, разворачивая к себе. — Ты самый большой молодец и самый храбрый человек, которого я когда-либо знала.

Хавьер приподнял брови, не соглашаясь с ее словами, но затем растаял в улыбке и нежно поцеловал ее в лоб.

— Как скажешь, Марта. Женщины всегда правы, поэтому лучше с ними не спорить.

— Это кто тебе такое сказал? — Марта нахмурилась, а потом усмехнулась.

— Твой отец, — с усмешкой ответил Хавьер.

— Мой отец? Сказал, что лучше не спорить с женщинами? — удивилась она и рассмеялась.

— Я знаю, — посмеялся Хавьер, — ему все равно, с кем спорить. Хоть с собакой во дворе.

— Эй, — она легонько толкнула его в бок, — не говори так о моем отце. Он может и любит поспорить, но ведь он добрый и учтивый человек.

— Не спорю, — кивнул Хавьер. — Он понимающий и всегда готов помочь. А вот кто никогда не спорит — это твой дядя Давид. Ни разу не видел его злым.

— Я тоже, — Марта положила голову ему на плечо, глядя на картину. — Она такая яркая.

— Правда? То есть, слишком яркая? — насторожился Хавьер.

— Не сказала бы, что слишком, — задумчиво ответила она. — Просто светлая. А на улице темнее, будто картина нарисована летом.

Хавьер остановился, посмотрел на свое творение, разглядывая его под разными углами, а затем ухмыльнулся.

— Просто хочется лета. Вот и все.

Завершили они поздно вечером. Хавьер проводил Марту до дома, обнял на прощание и пожелал ей крепких снов. Так закончился его долгий, но приятный и насыщенный день. Впервые с того злополучного момента он вновь взял в руки кисть и отправился рисовать пейзажи. С Мартой все оказалось проще — легкий разговор и ее присутствие направляли кисточку сами по себе. Хавьер почувствовал давно забытый прилив сил, которых ему так не хватало. Он скучал по жизни, по ощущению тепла.

Перед сном юноша решил заглянуть в комнату Беатрис. Подойдя к подоконнику, Хавьер смел крошки и закрыл окно. Затем, постояв несколько минут, наслаждаясь видом заката и ускользающих на горизонте последних лучей солнца, он закрыл шторы и направился к кровати, аккуратно сняв с нее покрывало. Постель выглядела готовой принять спящего, словно ждала кого-то.

Он прошелся по комнате, пританцовывая. Половицы под его ногами весело скрипели, а сердце колотилось в груди от необъяснимой радости. Он кружился вокруг рояля, музыка звучала лишь в его голове, но это было не важно. Он чувствовал себя легким, свободным, как пушинка на ветру. Стул у рояля манил его, звал присесть и прикоснуться к клавишам.

Хавьер остановился, тяжело дыша, и решительно сел на стул, провел пальцами по клавишам. Играть он не умел и никогда не тяготел к музыке, но воспоминания о сестре и ее увлечении вдруг ожили в нем. Он захотел почувствовать себя не художником, а музыкантом, каким была она. Пальцы его легко коснулись клавиш, но вместо мелодии инструмент издал глухой треск и скрип.

Хавьер нахмурился. Он не был знатоком музыки, но сразу понял, что с роялем произошло что-то не то, возможно, даже серьезное. Он вскочил, открыл крышку инструмента и, аккуратно приподняв ее, заметил внутри странный сверток, завязанный бечевкой и покрытый множеством почтовых марок.

Хавьер осторожно достал бумажный пакет и с удивлением начал его рассматривать. Он ощупывал его поверхность, постепенно догадываясь, что внутри.

— Письма, — ахнул он. Юноша собирался было положить сверток обратно, но вдруг заметил надпись на лицевой стороне — почерк был несомненно Беатрис.

Он нахмурился, щуря глаза, пытаясь разобрать слова при тусклом свете свеч.

— «Тому, кем дорожу. Тому, кого люблю. Тому, чью любовь собирала по крупицам и отправляю в знак своих чувств», — тихо прочитал Хавьер, всматриваясь в надпись на посылке.

Сначала она была адресована на почту Севильи, но затем отправлена обратно.

— Ничего не понимаю, — он осторожно сел, не веря своим глазам, снова рассматривая обратный адрес.

Хавьер был готов разорвать бечевку голыми руками, но в этот момент в дверь постучала Елена.

Сердце у него подпрыгнуло, виски застучали, как будто вот-вот разорвутся. Он быстро бросил посылку в рояль и захлопнул крышку, создавая оглушительный грохот.

— Хави? Все в порядке? — встревоженно спросила Елена, заходя в комнату.

Хавьер крепко ухватился за стул и натянуто улыбнулся, стараясь восстановить дыхание.

— Да, все в порядке. Что-то случилось?

— Твоему отцу плохо, — вздохнула она, — вот я и пришла попросить тебя быть тише. Он не может уснуть.

— Прости, я совсем забыл, что уже поздно, — смущенно признался Хавьер, быстро задувая свечи и выбегая из комнаты, захлопнув за собой дверь.

— Хавьер?! — вскрикнула Елена, испуганно отступив назад. — Ты точно в порядке? Ты выглядишь так, словно привидение увидел.

— Все в порядке, — сказал он, заперев дверь на ключ и положив его в карман брюк. — Спокойной ночи. — Хавьер поцеловал мать в щеку и быстро ушел.

Елена осталась стоять в недоумении, но не стала заглядывать в комнату сына, направившись в спальню.

Хавьер подождал полчаса, пока в доме не погас свет и все не уснули. Затем, босиком пробираясь по скрипучим доскам, он вернулся в комнату Беатрис, запер дверь изнутри и зажег одну свечу, которую поставил на прикроватную тумбу. Подойдя к роялю, он медленно открыл крышку и достал спрятанную посылку. Бечевка была быстро развязана, а бумага осторожно развернута. В его руках оказалось тридцать три письма — переписка между Беатрис и неизвестным человеком.

Хавьер лег на постель сестры, разложил письма в порядке их отправки и взял первое — письмо от неизвестного отправителя.

Утро не заставило себя долго ждать. Хавьер не спал всю ночь, перечитывая письма, оставленные сестрой. Он вдумчиво изучал каждое слово, выписывал фразы, даты, имена. Шаги в коридоре вырвали его из раздумий и кропотливой работы. Юноша подошел к окну и распахнул шторы. Солнце уже стояло высоко.

Хавьер открыл окно, впуская в комнату утренний воздух, и поспешно застелил постель. Затем он быстро собрал письма, аккуратно сложив их в полку под столом. Выйдя из комнаты, он запер дверь на ключ и направился вниз.

— Доброе утро, — успел он бросить матери, выбегая из дома.

— Доброе! Я хотела... — Елена застыла на пороге кухни, увидев, как сын удаляется, и тяжело вздохнула, возвращаясь к своим делам.

Хавьер не появлялся дома до самого вечера. Единственной, кто его искал, была Марта, но, узнав, что его нет, осталась ждать его у крыльца.

Солнце закатилось, и похолодало. На одной из троп, ведущих вдоль деревьев, мелькнула фигура Хавьера. Он быстро шел, глядя себе под ноги, с руками, застывшими в карманах брюк. Войдя в дом тихо, не желая пересекаться ни с кем, он все же застал в гостиной Марту и Елену. Женщины сидели за столом, пили чай и шепотом о чем-то разговаривали. Когда Хавьер появился в дверях, обе посмотрели на него с интересом.

— Я гулял, — поднял он руки в защитном жесте. — Я гулял долго и потерял счет времени, — быстро добавил он.

Елена кивнула, поднимаясь из-за стола.

— Я хотела попросить тебя отнести инструменты Адриану. Ты так и не вернул их после того, как чинил свой рабочий стол.

— Совсем забыл, прости. Сейчас все сделаю.

— И заодно проводи Марту до дома, — добавила она, прежде чем уйти на кухню.

Хавьер остановился у лестницы и долго смотрел на Марту. Его пристальный, холодный и проницательный взгляд заставил ее почувствовать себя неуютно. Он внимательно изучал ее с ног до головы, задерживаясь на чертах лица и заглядывая в глаза. Вдруг серьезность исчезла, и его лицо озарила легкая улыбка.

— Поднимешься со мной?

— Конечно. Помочь нужно? — Марта быстро вскочила с места и пошла за ним по лестнице.

— Да. Нужно кое-что спрятать, — остановился Хавьер у двери комнаты Беатрис и, открыв ее ключом, жестом пригласил внутрь.

Марта не была здесь уже очень давно. Комната казалась ей чем-то вроде музейного экспоната, напоминанием о чем-то давно утраченном. Сердце сжалось при мысли, что здесь жил человек, чья судьба заслуживала дожить до старости. Жизнь Беатрис была яркой, наполненной эмоциями и любовью, но оборвалась так внезапно, не успев раскрыться до конца. Теперь осталась только эта комната, все еще хранящая в себе ее присутствие.

Марту охватил холод, и она невольно поежилась, посмотрев на Хавьера. Тем временем он успел сбегать на кухню и вернуться с горстью крошек в руке.

— Что это? — тихо спросила девушка, чувствуя, как в горле встал ком.

— Корм для птиц. Проходи, — ответил Хавьер, засыпая немного крошек на подоконник. — Я совсем забыл сделать это с утра. Пусть остается на ночь. Вдруг кто-то прилетит, — он прикрыл окно, откуда тянуло холодом, и задернул шторы. Затем подошел к столу и зажег свечу.

— Не стой же там, проходи. И прикрой дверь, — добавил он.

Марта молча выполнила его просьбы, подошла ближе и, скрестив руки на животе, с замиранием ждала, что будет дальше.

— Я дам тебе одну вещь на хранение. Ты ни в коем случае не должна показывать ее ни своему отцу, ни матери, ни моей маме или отцу. И уж тем более не следователям или кому-либо еще. Это должно остаться между нами, — серьезно произнес Хавьер, внимательно глядя ей в глаза.

Марта тяжело сглотнула, но уверенно кивнула, хотя ноги слегка подрагивали, а сердце стучало так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Хавьер наклонился и открыл шкафчик, доставая сложенные письма. Он взял толстый лист бумаги и аккуратно положил письма поверх него. Девушка шагнула ближе, пытаясь рассмотреть в тусклом свете, кто был адресатом этих писем. Хавьер сверху положил свои записи, затем завернул все в толстую бумагу, тщательно перевязывая бечевкой углы и концы. Когда он поднял на нее взгляд, в его глазах отражались решимость и боль. Он протянул ей сверток.

Марта выдохнула, готовая задать тысячу вопросов, но сдержалась. В полумраке свечи его глаза казались такими потерянными и полными скрытой злобы, что это испугало ее больше, чем сама комната. Она молча приняла письма и спрятала их под куртку, прижимая к бедру.

Хавьер поджал губы, выдохнул через нос и прикрыл глаза, горько улыбаясь.

— Прочти сегодня. Прочти все до последнего слова.

— Я обещаю, я все прочту, — Марта сжала сверток. — И никому не скажу.

— Потом я вернусь. Может, завтра, может, через неделю, и попрошу кое о чем. Твои знания мне пригодятся. Но для начала тебе нужно прочитать то, что я тебе дал.

Марта поспешно закивала, не отрывая взгляда от него. Хавьер ответил ей кивком, немного расслабившись, и махнул рукой в сторону выхода.

— А теперь давай отнесем инструменты твоему отцу. Он наверняка заждался.

— Ты, пожалуй, прав, — выдавила из себя Марта и вышла из комнаты.

Хавьер взял чемодан с инструментами и вместе с Мартой покинул дом. Шли они молча, давая девушке время переварить все, что произошло, и подготовиться к чтению. Хавьер надеялся, что она поймет и поддержит его.

Он бросал на нее взгляд и все больше убеждался, что Марта останется на его стороне, даже если ему придется пойти против всего мира. Ее глаза, отражающие лунный свет, сияли все той же искрой, напоминающей, что ничего не забыто и что она всегда будет помнить.

Когда они вернулись к дому, Адриан сидел в гостиной, читая газету и попивая красное вино из стакана. Марта быстро улыбнулась Хавьеру и поднялась к себе, избегая лишних вопросов.

— Господин Сантана, — хрипло начал Хавьер, — ваши инструменты.

Мужчина отложил газету и, встав, быстро подошел к юноше.

— Оставь здесь, я позже уберу, — махнул он рукой.

Хавьер послушно поставил чемодан рядом. Адриан положил руки ему на плечи и, ведя его к креслу, усадил рядом с собой.

— Я не пью... — начал было Хавьер, но Адриан перебил его.

— Надо, — сказал он твердо, наливая во второй стакан вина и усаживаясь в кресло.

Смущенно улыбнувшись, Хавьер взял стакан и сделал несколько маленьких глотков, тогда как Адриан выпил все залпом, громко поставив стакан на стол.

— Я слышал, что ты только недавно начал приходить в себя после случившегося, — заговорил Адриан.

— Если можно так сказать, то да, наверное.

— Понимаешь, все это сложно: смерть, зло, жестокость. Эти вещи не имеют границ, не подчиняются никаким правилам. И иногда из пучины горя так легко нырнуть в пучину зла.

— То, что случилось с Беатрис. — Хавьер сжал стакан в руке и посмотрел Адриану в глаза. — Это было сущее зло. Зло, которое должно умереть.

— Зло. Ты прав, — Адриан налил себе еще вина. — Я много размышлял о том, что произошло за последние месяцы. О том, что случилось с Беатрис, и как приближается смерть твоего отца. Это зло? Или просто череда неудач? — он хмыкнул и сделал несколько глотков.

Хавьер задумчиво смотрел на свой полупустой стакан, не зная, что ответить.

— Вы хотите сказать, что зла не существует? — наконец спросил он.

— Или что все закономерно, — Адриан поднял взгляд. — Но я предпочитаю верить, что зло есть. Иначе моральные рамки исчезнут, и каждый начнет творить, что вздумается. Но, может, это вино говорит во мне, не обращай внимания, — он быстро допил содержимое своего стакана. — Я просто хотел узнать, как ты держишься, а завел разговор не туда.

— Я чувствую себя намного лучше, — Хавьер отвел взгляд и добавил, — к тому же, я вернулся к живописи. Это дало мне новый смысл.

Адриан внимательно посмотрел на него, наполняя свой третий стакан алкоголем.

— Я могу купить одну из твоих картин, если это тебя вдохновит, — он сделал небольшой глоток. — Что скажешь?

— Я никогда не продавал свои работы, — ответил Хавьер, слегка смутившись.

— Когда-то надо начинать. Деньги пока есть — лучше не упускать возможности.

— Я подумаю, — Хавьер быстро осушил свой стакан и поставил его на стол. Затем, решившись, задал вопрос: — Вы всегда так много пили?

— Нет, — Адриан покачал головой. — С приходом осени что-то изменилось. Будто тучи над нашим домом начали сгущаться быстрее, чем сезон дождей. С каждым днем я чувствую напряжение, и сердце мое неспокойно за Анет и Марту. Мы с женой работаем, не покладая рук, чтобы осуществить мечту Марты об учебе в Мадриде. Но мне страшно ее отпускать. Что там будет с моей дочерью? Кто ее защитит?

— Она собирается уезжать в Мадрид? — удивленно спросил Хавьер.

— Она не сказала тебе? — Адриан поджал губы. — Извини, ты должен был узнать это от нее.

Хавьер почувствовал, как тяжелеют его плечи.

— Нет, она не говорила, — выдохнул он с грустью.

Адриан засуетился, хлопая себя по бокам и поправляя рубашку.

— Ты можешь подняться к ней. Пожелай спокойной ночи, поговори. Ну, о чем обычно говорят в вашем возрасте, — он почесал затылок. — Только недолго, ясно?

— Конечно, — Хавьер кивнул, поднялся и быстрыми шагами направился в комнату Марты.

Он не мог перестать думать о том, что услышал. Севилья. Почему она ничего не сказала?

Юноша потоптался у двери, неуверенно сжимая кулаки, и все же решился постучать, собираясь с мыслями. Услышав тихое «входите», Хавьер открыл дверь и вошел, закрыв за собой. Комната сильно изменилась с его последнего визита. Кровать, стол и шкаф оставались на своих местах, но стены были увешаны расписанными листами и рисунками из наук, с которыми он не был знаком. Конечно, о химии и ботанике он слышал, но учить это не хотел. Все, что он знал, сводилось к математике на уровне вычисления налогов, доходов и расходов. Хавьер никогда не говорил, что он образованный, но и глупым себя не считал.

Он осматривал стены с порога и понял, что переезд Марты в Мадрид с планами на учебу были вовсе не бредом ее отца. Она упорно и кропотливо готовилась, чтобы исполнить свою мечту и доказать, что имеет право находиться среди образованных мужчин. Ее отец не верил в чудеса, считая, что в университете ее потенциал быстро подавят, и она разочарованная вернется домой.

«Это все создали мужчины, и тебе уж точно не место в этом страшном мире», — скандировал Адриан на семейных застольях. Эти слова обижали девушку, но нисколько не подрывали ее духа.

Хавьер иногда задумывался, что было бы, если бы он родился женщиной. Возможно, ему бы не позволили даже кисть в руку взять и заставили бы повторить успех старшей сестры. Это только усиливало его восхищение. Общаясь с Мартой, он открывал для себя много нового о девушках. Возможно, именно ее рвение и стремление к знаниям, несмотря на пассивность в других жизненных аспектах, и привлекало его.

Он медленно вошел в комнату и остановился у стола, изучая ее схематичные рисунки растений. Хавьер почувствовал, как его сердце наполняется гордостью за нее. Мир девушки оказался ярким и глубоким, полным возможностей, которые ему до этого были недоступны.

Хавьер улыбнулся, сделал шаг вперед и посмотрел на девушку. Марта сидела за столом и расчесывала свои рыжие кудри перед сном. На ней была длинная ночная рубашка, а на плечах висел вязанный кардиган. Юноша почувствовал себя неловко, мешая человеку готовиться ко сну. То, что он был бунтарем и не обращал внимания на время суток, не означало, что у остальных людей нет дневного, постоянного режима. Ему стало стыдно за безответственность, присущую ему в прошлом. Раньше бы он даже не задумался об этом.

Девушка отложила расческу в стол и подняла взгляд на Хавьера, сразу вскакивая с места.

— Я думала, это отец.

— А это я, — виновато развел руками и смущенно заулыбался.

Хавьер снова спрятал руки в карманы и обвел комнату беглым взглядом.

— Готовишься к чему-то грандиозному? — спокойно спросил он.

— Ах, это неважно. Я думала раньше поступать в Мадриде, — махнула на него рукой, садясь на край постели.

— Думала? — медленно обходил комнату.

— Да. Вообще не смотри на это все, — подошла к стене и начала срывать исписанные листы бумаги.

— Ты что творишь? — удивился Хавьер, подскакивая к скомканным бумагам на полу и стараясь их развернуть. — Это же такой труд!

— А к чему он, если я никуда не поеду?

— Как не поедешь? — выпрямился юноша. — Поедешь! Ты такая умная. Не прозябать же тебе всю молодость в этом забытом богом месте. Давай, прекращай.

— Я буду прозябать в этом богом забытом месте с тобой.

— Что? — отшатнулся парень, прижимая молекулярные формулы к своей груди, как сокровище.

— Что-что, — повернулась к нему, разрывая очередной лист бумаги, чтобы Хавьер не смог спасти и его. — Я останусь здесь с тобой. Мне не нужна никакой Мадрид, если нет там тебя. — Она посмотрела ему в глаза.

Щеки ее покраснели от смущения, но она продолжала стоять, гордо ожидая ответа от юноши. Хавьер же был в недоумении от заявления, в котором фигурировал он, и был главной причиной разбившейся мечты Марты. Он медленно отошел от нее, положив спасенные записи на стол, и вернулся к ней, рассматривая все еще исписанную стену.

— Разве какой-то Хавьер Ортега стоит того, чтобы бросать все свои труды?

— Он стоит большего, уж поверь мне, — вернулась к своему занятию.

Парень подскочил к ней, оттащил от стены и развернул к себе, крепко сжимая ее плечи.

— Нет, Марта, так не пойдет. Послушай меня. То, что ты делаешь ради меня или пытаешься сделать — оно того не стоит и уж точно не окупится. Ты потом всю жизнь будешь жалеть о выборе, который сделала. Я не тот человек. Я дурак и бездельник. И если бы ты попросила меня бросить живопись ради тебя, я бы никогда этого не сделал!

— Но дело в том, что ты ничего и не просил делать ради тебя. Это был мой осознанный выбор, и я сделала его ради себя тоже. Я бы никогда не простила себе, если бы, любя тебя всем сердцем, уехала строить карьеру. Мое сердце бы разрывалось от совершенной ошибки.

— А как же ботаника?

— Какая ботаника, Хавьер?

— А химия? Химия и я. Кто важнее? Я или химия?

— Хавьер, что за бред ты говоришь?

— Я просто пытаюсь понять...

— Не надо ничего понимать, — схватила его за лицо и притянула к себе, целуя в губы.

Хавьер протестовал внешне, но внутренне был крайне рад такому исходу. Его трусость не позволила бы ему коснуться ее как-то иначе и целовать ее губы без согласия. Неприкосновенность девушки была для него главным правилом, хотя он грубо нарушил его в одном из эпизодов прошлого, будучи опьяненным и разъяренным. Но взаимный поцелуй для него стал очередным шагом в свободном плавании.

Целовались они долго, страстно и неумело. Он прижимал ее к стене, оглаживая шею дрожащими руками. В своих мыслях он был благородным мужчиной, который мог завладеть любой женщиной. На деле же это был просто мальчик, который любил рисовать и бегать по полям. Марта, обладая большими познаниями из книг, понимала, к чему идет дело, но смущение побеждало ее желание.

Когда его поцелуи дошли до шеи, она отстранила его одним движением, опираясь руками о его плечи.

— И все? — тяжело дышал Хавьер.

— И все, тебе пора, — развернула его и повела на выход.

— Мне пора? Ты по-моему перепутала. Мы же только начали узнавать друг друга. Давай еще минуток пять...

Хавьер был выставлен за дверь и стоял на пороге потрепанный и ошарашенный решимостью девушки выгнать его прямо сейчас. Он все еще тяжело дышал и растерянно развел руками, ожидая объяснений.

— Пять минуток прошло, — отчеканила Марта. — Уже поздно. Надо спать.

— А тебе не кажется, что люди обычно целуются по ночам, а не при свете дня? Мне кажется это идеальное время не только для...

— Хавьер, я сейчас позову отца.

— Тогда до завтра? — улыбнулся Хавьер, быстро пряча руки в карманы.

— До завтра, — тихо произнесла девушка, застыв на месте. Посмотрев друг другу в глаза еще несколько секунд, она притянула его для поцелуя, а затем снова оттолкнула и закрыла дверь.

Хавьер не мог бы сказать, что был недоволен. Он ушел с целым богатством. За последнее время он вновь начал ощущать жизнь, заново полюбил живопись и снова влюбился в Марту. Его счастью не было предела.

Вернувшись домой в свою комнату, он немедленно уселся за работу над полотном, идею для которого вынашивал с момента смерти сестры. Только теперь у него появились силы на такой труд. Он чувствовал уверенность, ощущал, как кровь течет по рукам, как сильно бьется сердце и как горят щеки. Про себя он произнес, что, когда работа будет готова, Марта восхитится ею, а Беатрис будет приятно удивлена. Будет. Он посчитал возможным думать, что она все еще живет, и эта мысль была одной из движущих сил. Он снова стал живым. Снова почувствовал жажду жизни. Снова стал любить. Снова стал человеком. Он улыбался, рисовал и думал об одном.

Осталось завершить картину и сделать последний шаг к принятию неизбежного. Хавьер рисовал всю ночь и целое утро. Его отвлек громкий стук, и в комнату сразу вошла Елена. Глаза ее были полны слез, нижняя губа дрожала, не позволяя вымолвить ни слова.

Улыбка с лица Хавьера пропала. Он медленно поднялся и посмотрел на мать, опуская палитру и кисть на пол.

Солнце светило, но небо не было таким уж голубым, как летом. За дальними горами начали виднеться облака. Ветер дул с ужасной силой. Птицы пели тихо и редко.

Диего Ортега умер утром в своей постели во сне, когда сезон дождей намеревался прийти в Андалусию.