О ком поет соловей 18+

Организация похорон, поминок и панихиды легла на плечи Хавьера. Диего не мог подняться с постели, а Елена, со слезами, стекающими по щекам, ухаживала за ослабевшим супругом. Хавьер же стал безэмоциональным, словно бесчувственный кусок плоти, который всю неделю после смерти сестры находился в постоянных разъездах, выполняя свой долг единственного члена семьи, на первый взгляд остававшегося в здравии. Что творилось у него в голове и какие чувства он испытывал в сердце, не знал никто. Марта, обремененная трагическими вестями, пыталась поддержать его своим присутствием, но Хавьер лишь невнятно бормотал слова благодарности и вновь возвращался к делам, связанным с предстоящими похоронами сестры. Время тянулось, как день в конце жаркого июня, когда солнце медлит уходить за горизонт, не позволяя ночи воцариться даже на короткое время.

Если подготовительный процесс был тягостным, то один из самых мрачных дней для семьи Ортега наступил на седьмой день после смерти Беатрис. Хавьер проснулся после двухчасового сна с первыми лучами солнца, надел черную рубашку с короткими рукавами, брюки и туфли, причесанный спустился на первый этаж дома. Вскоре гостиная должна была наполниться людьми, желающими проститься с девушкой и проводить ее в последний путь. Хавьера мало волновало присутствие малознакомых людей, его больше беспокоило состояние родителей. Он ясно понимал, что, несмотря на всю трагичность, этот день должен пройти гладко, и никто, кроме него, не справится с этой задачей.

Хавьер достал из морозильной камеры заготовленное накануне тесто, замесил его, приготовил начинку из сухофруктов и орехов, затем сплел булочки в виде косички и поставил их в духовку. После приготовления булочек по традиционному рецепту семьи Ортега, он испек еще много хлеба. Хавьер убрал всю гостиную и прихожую, застелил скатерть на стол, разложил подносы с нарезанным хлебом и булочками, а также выставил бокалы — их количество он не считал, но поставил все, что были в доме. Юноша достал все запасы красного вина и расставил по нескольким бутылкам на каждом конце стола. Время перевалило за девять, и Хавьер медленно поднялся на второй этаж. Он разбудил родителей, сообщив, что пора отправляться в усыпальницу. Церемония прощания должна была начаться в десять часов, и, согласно разосланным письмам, где было указано время и место похорон, все гости первоначально собирались в танаторио — семейной усыпальнице рода Ортега.

Без пятнадцати десять Давид Сантана ждал родителей и брата Беатрис у их крыльца. Он встретил их с грустной улыбкой, поцеловал Елену в щеку, обнял Диего и крепко пожал руку Хавьеру. Давид усадил всю семью в свою машину и отвез их к усыпальнице. Там уже собрались люди: Адриан Сантана с Мартой и супругой Анет, Луис Агилар — друг семьи, и Пабло Гарсия — следователь, ведущий дело о трагедии. Луис выглядел бледно, а Пабло — задумчиво и устало. Диего пожал руки друзьям, принял их соболезнования и, хромая и дрожа от озноба, подошел к священнику, который ждал родственников у входа в усыпальницу. Елена шла с левой стороны, поддерживая мужа за предплечье, Хавьер — с правой, держа его за талию. Он осматривал присутствующих, пытаясь заглянуть им в глаза, словно стараясь прочитать их души. Но людей было немного. Хавьер одновременно чувствовал облегчение и разочарование. С одной стороны, здесь не было никого лишнего, но с другой — немногие знали Беатрис и скорбели вместе с ее семьей.

Священник сказал семье несколько слов и открыл двери, впуская всех внутрь. Посреди зала, на мраморной плите, стоял открытый гроб. Тело Беатрис было покрыто белой тканью, ее лицо было скрыто из-за его искалеченности, полученных в момент смерти и встречи с ее палачом. Диего упал на колени, ударился головой о пол и разрыдался. Елена присела рядом, обняла его за плечи и тихо плакала вместе с ним. Люди, вошедшие в зал, молча склонили головы перед гробом, каждый погруженный в свои мысли.

Хавьер медленно подошел к изголовью гроба и стал разглядывать очертания лица сестры, которые едва угадывались сквозь тонкую белую ткань, напоминающую фату. Он не произнес ни слова, ни слезинки не упало с его глаз, лишь стиснул челюсти от злости и досады. Он не мог вспомнить лицо сестры таким, какое оно было при жизни, а то, что он видел сейчас, вовсе не напоминало ту, которая с улыбкой встречала его по утрам и вечерами перед сном. Он не знал, кто лежал перед ним, не знал, как реагировать и что сказать.

Священник начал читать панихиду. Родители продолжали горько плакать, слушая его праведные слова. Но могли ли они утешить, когда было известно, какой смертью умерла их прекрасная дочь? Диего, при помощи Елены, поднялся на ноги, подошел к гробу, где лежала голова его дочери, и резким движением сдернул с ее лица белую ткань. В помещении раздались тихие звуки удивления и ужаса. Адриан прижал свою дочь к груди, не позволяя ей смотреть на покойную. Анет отвернулась, спрятав лицо на плече мужа. Луис закрыл глаза, болезненно морщась, а Пабло устало смотрел на открытое лицо Беатрис, не отводя взгляда. Он видел ее в таком виде уже много раз и каждый раз молился, чтобы забыть это лицо навсегда.

Елена вскрикнула от поступка мужа, прикрыла рот руками, и ее сдержанные рыдания переросли в истошные крики, полные отчаяния и боли. Она зажмурила глаза, покачивая головой из стороны в сторону, и продолжала кричать.

Хавьер молчал, но его глаза наполнились ужасом. Он стоял неподвижно, хотя все его существо кричало от паники, сковавшей его парализующей хваткой, где не было места ничему, кроме страха. Теперь он видел при дневном свете, что именно сотворила смерть с его сестрой. Лицо Беатрис было покрыто гематомами, которые переходили из синих в фиолетово-багровые оттенки. Левая скула была сломана, лишив ее лица прежней идеальной симметрии и утонченных пропорций. Челюсть была смещена вправо, лоб зашит хирургическими нитками — там, где раньше была открытая рана, сквозь которую проглядывал белый череп. Бесчисленные порезы разной длины и ширины покрывали ее лицо. Если начать считать каждый из них, можно легко сойти с ума, размышляя о том, с какой хладнокровностью убийца наносил удары по лицу молодой девушки.

Диего продолжал плакать без слез, не переставая трогать лицо умершей дочери дрожащими руками. Он тряс покойную так сильно, что ее глаза неожиданно раскрылись. Хавьер и Луис Агилар бросились к Диего, который начал медленно оседать на пол. Они подхватили его под руки и усадили на скамью, стоявшую напротив гроба. Луис также поспешил к жене своего друга, помог ей встать и отвел на скамейку, а сам, с комом в горле, смотрел на лицо Беатрис и ее открытые глаза. Он тяжело сглотнул и сел рядом с Еленой. Диего, устало склонив голову на плечо жены, взял ее за руку и крепко сжал.

Священник успел закрыть глаза покойной до прихода Хавьера и уже собирался прикрыть ее лицо тканью, но юноша его опередил, взяв ткань в свои руки. Священник одобрительно кивнул, прочистил горло и продолжил читать панихиду. Хавьер аккуратно расправил скомканную ткань и, словно укрывая ребенка одеялом, накрыл лицо сестры, тщательно поправив каждый уголок. Он пригладил ее белое платье, которое успело растрепаться, и сложил руки обратно на живот. В этот момент что-то внутри него окончательно сломалось. Последний рубеж, который он так тщательно возводил вокруг своих чувств, рухнул. Ощущение холодной, мертвой руки пронзило его. По телу прошел леденящий жар, глаза медленно наливались красным. Он сглатывал часто, стараясь дышать ровно. И когда боль в груди немного утихла, и Хавьер медленно выдохнул, отпуская холодные руки сестры.

Прощание было завершено, и гроб закрыли. Его несли Адриан Сантана, Пабло Гарсия, Хавьер Ортега и Давид Сантана, а остальные шли медленно позади. Диего и Елена больше не плакали, с пустыми взглядами устремленными вперед, поддерживая друг друга под руки. Луис шел рядом с Диего, на случай, если хромающему другу потребуется помощь, чтобы дойти до конца. Анет и Марта шли следом. Некогда протоптанная дорога заросла густой травой, которая этим летом выгорела и превратилась в сухую, желтую солому. Солнце беспощадно палило в макушки людей, пот стекал по лицам и шее, забираясь за ворот и струясь по спине. Путь по пустынной дороге закончился быстро. Старые, дикие оливковые деревья, растущие в хаотичном порядке, защищали от палящего солнца. На небе не было ни облачка, но тень от зеленых листьев и сухой древесный аромат дарили ощущение спокойствия и укрытия.

Они дошли до небольшого кладбища, где уже была вырыта могила, ожидающая покойную, чтобы окутать ее холодом и навеки успокоить. Птицы громко пели, кузнечики стрекотали в траве, и тихий прохладный ветерок слегка тронул листву. Гроб был опущен в землю. Священник зачитал последние молитвы, и Хавьер, взяв в руки лопату, молча начал засыпать землей деревянный гроб. Адриан и его брат Давид подхватили оставшиеся лопаты и присоединились к нему. В тени деревьев копать было несложно, и вскоре свежая темная земля укрыла Беатрис. Люди оставляли цветы у деревянного креста, на котором были выбиты слова: «Беатрис Ортега. Дата рождения: 2 мая 1910 года. Дата смерти: 24 августа 1934 года».

После этого все медленно направились к дому семьи Ортега. Они вернулись к полудню. Диего уже не мог стоять на ногах и вместе с Еленой сидел в отдаленной части гостиной. Невыносимая жара окончательно его измотала, и он больше не мог подняться на ноги. Хавьер наливал присутствующим вино, но родителей он уговаривал хотя бы сделать пару глотков вместе с белым хлебом. Он поил их ложкой, а крошки хлеба вкладывал в их с трудом шевелящиеся губы своими руками.

По традиции на поминках наступал момент, когда все вспоминали усопшего, делясь историями и воспоминаниями. Но Диего был совершенно изможден, и никто не решился исполнить эту часть традиции. Несмотря на наполненность помещения, в нем царила тягостная пустота и одиночество. Хавьер осматривал каждого из присутствующих и думал о том, что даже если бы людей пришло больше, даже если бы комната была заполнена до отказа, одно место все равно осталось бы пустым навсегда.

Гости не задерживались надолго. Первым ушел Луис Агилар, за ним — Пабло Гарсия. Последними ушли Адриан, Давид, Анет и Марта Сантана. Хавьер сразу подошел к родителям и попытался помочь отцу встать, но тот снова и снова падал на колени. Тогда Хавьер присел на корточки, взвалил Диего себе на плечи и, с дрожащими коленями поднимаясь, дотащил его до кровати. Спустившись вниз, он помог матери подняться, хотя Елена могла идти самостоятельно. Тем не менее Хавьер придерживал ее за руку, помогая дойти до спальни. Он раздел отца, аккуратно сложил его одежду на стул, затем подошел к матери и начал расстегивать ее черное платье. Елена остановила его, заверив, что справится сама. Хавьер лишь кивнул и тихо вышел из комнаты.

Он убрал всю гостиную, вымыл полы, столы и посуду. Теперь все выглядело так же, как и в предыдущие дни. Хавьер хмуро кивнул, удовлетворенный своей работой, и поднялся на второй этаж, проходя мимо комнаты Беатрис. Он зашел к себе, но, поразмыслив пару минут, вернулся к комнате сестры и медленно открыл дверь.

Все стояло на своих местах. Окно было приоткрыто, впуская свежий воздух, и шторы колыхались от легкого ветерка, сдувая хлебные крошки с подоконника — те самые, что Хавьер оставил сегодня ранним утром. Он медленно обошел пианино, проводя рукой по поверхности и стирая пыль. Подойдя к постели, отряхнул одеяло, взбил подушку и аккуратно застелил кровать. Скрестив руки за спиной, Хавьер оглядывал углы комнаты, проверяя, нет ли паутины, и продолжал круг за кругом обходить комнату. Картина, висевшая напротив окна, никак не желала висеть прямо. Он несколько раз поправил ее, недовольно пытаясь добиться идеального угла. Затем он подошел к письменному столу, разложил тетради в ряд и тут же сложил их обратно в аккуратную стопку. Проверка продолжалась: Хавьер открыл шкафчики под столом. Все было на своих местах, нетронутое, в идеальном порядке.

Наконец, он открыл последний ящик. Среди ниток для вышивания, иголок и различных тканей лежала открытая пачка сигарет и зажигалка. В голове Хавьера на мгновение вспыхнуло воспоминание о звездной ночи, беседке и коротком разговоре. Он позволил себе легкую улыбку, взял пачку в руки и достал одну сигарету. Проведя ее вдоль носа, он глубоко вдохнул запах табака. Поморщившись, он повторил движение. Запах перестал казаться таким едким и резким. Хавьер засунул сигарету в карман, сложил бумажную коробку обратно и закрыл ящик.

Сердце Хавьера сжалось от необъяснимого ощущения. Порядок был нарушен. Ему следовало вернуть все на свои места и только тогда покинуть комнату, но он не хотел этого делать. Его движения стали робкими, неуверенными. Когда он все же вышел из комнаты и закрыл дверь, его тело казалось чужим и неестественным, а с каждым шагом вперед что-то внутри сжимало и душило его.

Снаружи воздух, еще недавно спасавший от жары, теперь стал удушающе тяжелым. Ветер перестал приносить облегчение, и каждый шаг по тропинке давался с трудом. Солнце пекло нещадно, птицы пели громче, цикады и кузнечики настойчиво стрекотали. Хавьер добрался до беседки, которая дала укрытие от палящего солнца, и опустился на скамью. Он выдохнул, избавляясь от всех накопившихся за эти дни тревог. Плечи опустились, спина скривилась, а голова, тяжелая от мыслей и усталости, склонилась вперед. Только теперь он осознал, насколько сильно вымотался. Боль, которую он до этого не замечал, теперь разлилась по всему телу — руки ныли, будто их тянуло вниз невидимой тяжестью. Язык онемел, мысли путались, а ноги казались свинцовыми.

Дрожащими пальцами Хавьер достал помятую сигарету из кармана и зажигалку. Он сделал глубокую затяжку, но тут же начал мучительно кашлять. Лицо его налилось краснотой, как и глаза, а кашель не утихал, выворачивая его легкие изнутри. Казалось, все его тело кричало: «Не надо!», но Хавьер упрямо затянулся снова. Новый приступ кашля заставил его согнуться, сжать руками горло. Кашель продолжался до тех пор, пока сигарета не догорела, а пепел не окрасил его пальцы в серый цвет. Он оперся локтями о колени и уронил в руки тяжелую голову, которая гудела, смешивая шум в ушах с пением птиц и стрекотом насекомых.

Легкие шаги нарушили его погружение в мрачные мысли, возвращая в настоящее. Хавьер поднял осунувшееся лицо и увидел приближающуюся Марту, одетую в черное. Он опустил взгляд, сосредоточив его на грязных, рваных башмаках, и не намеревался смотреть на девушку, когда та села рядом.

Марта терпеливо положила руку ему на плечо, мягко поглаживая его спину в попытке утешить. Она смотрела на него, стараясь встретиться взглядом, но Хавьер продолжал упорно смотреть вниз, нервно сжимая свои впалые щеки и водя челюстью. Девушка, не сдаваясь, продолжала свой нежный жест, и чем больше ее касания обретали тепло, тем чувствительнее становился он.

Внезапно Хавьер выпрямился и встретился с ней взглядом. По его щекам катились слезы, нижняя губа дрожала, а брови были нахмурены. Он старался изо всех сил не заплакать, но сердце его больше не выдерживало. Марта же не стала сдерживать свои чувства — она заплакала первая, прижимая его голову к своей груди, покрывая его лицо легкими поцелуями. Ее руки нежно гладили его волосы, щеки, шею. Она прижала его к своему сердцу, которое бешено колотилось в груди.

Хавьер, ощутив ее теплую, живую руку и прикосновение горячих губ, перестал сопротивляться. Из его груди вырвался болезненный, глубокий выдох, за которым последовал горький плач. Он плакал вместе с ней, крепко сжимая ее руку, которая обнимала его лицо. Слезы катились безудержно, и они оба плакали, не сдерживая своих эмоций, сидя в тишине, нарушаемой лишь звуками природы вокруг.

Солнце все еще ярко светило, но подул холодный ветер. Дрожь сковала все его тело, и только нежные прикосновения Марты напоминали ему о том тепле, которое он, казалось, уже давно забыл.