О ком поет соловей 18+

Не свет ни заря, а семья Ортега уже была на ногах, занимаясь своими домашними хлопотами. Только Хавьер и Беатрис сидели в комнате девушки и пили чай, наслаждаясь утренним рассветом и пением птиц.

— И снова ты покидаешь этот дом, — грустно заметил Хавьер, бросив взгляд на сестру.

— Моя работа не позволяет мне трудиться на дому, — посмеялась Беатрис, отпивая чай.

— Жаль. Я бы хотел, чтобы ты задержалась хотя бы на день.

— Прости, но ты же знаешь, что машина вот-вот приедет, — мягко напомнила она.

Хавьер отодвинул чашку в сторону и повернулся к открытому окну, прищурившись от ярких лучей солнца. Он не хотел продолжать разговор на столь неприятную для него тему и молча вслушивался в пение птиц.

— Не грусти, Хави, — произнесла Беатрис, сев за рояль и мягко пробежав пальцами по клавишам.

— Сыграешь что-нибудь на прощание? — с улыбкой попросил брат.

Беатрис начала играть легкую, летнюю мелодию, напевая нежные слова. Хавьер тем временем подошел к подоконнику и взял кусочек белого хлеба. Он начал отламывать его на маленькие кусочки, аккуратно выкладывая их на край окна, надеясь привлечь птиц. Прекрасные создания не заставили себя ждать — два соловья сели на подоконник и, поочередно клюя хлеб, продолжили свое пение в унисон с музыкой рояля.

Хавьер, словно ребенок, с радостью наблюдал за птицами, а Беатрис смотрела на брата, размышляя о предстоящем отъезде. В ее сердце росли сомнения. Для нее дороже семьи не было никого, и каждая поездка давалась нелегко. Но чувство долга всегда одерживало верх. Она понимала, что жизнь в городе не для тех, кто хочет жить по своим правилам. Там выигрывал только тот, кто был достаточно амбициозен и силен. А душевно мягким, как Хавьер, там не находилось места.

Ей иногда казалось, что ее брату было бы сложно ужиться в городе. Он был слишком свободен, слишком творческий и независимый. Временами она завидовала его легкости и самолюбию, даже если это превращало его в того самого стереотипного художника из рассказов — глуповатого, мечтательного, вечно парящего в облаках. Но его спасало одно: Хавьер не следовал порочным привычкам. Он был здоровым, крепким юношей, хотя иногда казался наивным и по-детски простодушным.

Когда хлебные крошки закончились, Хавьер повернулся к сестре, облокотив голову на руку, одарил ее улыбкой. Беатрис ответила ему тем же, не переставая играть на рояле.

— Покормил птиц?

— Они, должно быть, объелись.

— Не знала, что они такие дружелюбные.

— Все могут быть дружелюбными. Нужно только проявить достаточно доброты, и тогда любая птичка будет петь с тобой в унисон.

— Да ты у нас романтик! Не ожидала, — искренне засмеялась девушка.

— Что? Нет, какой романтик. Просто сказал ерунду, — смутился Хавьер, отворачиваясь.

— Неправда. Ты сказал очень умную вещь. Горжусь тобой.

— Спасибо, — пробормотал Хавьер, — но я все еще не считаю балет искусством.

— Какие мы строгие! — передразнила его Беатрис, игриво повысив голос и останавливаясь на последних аккордах.

Она взглянула на настенные часы и поднялась, поправляя платье.

— Что ж, мне пора. Водитель приедет с минуты на минуту.

— Может, останешься хотя бы еще на неделю?

— У меня гастроли, я не могу.

— Ладно. Я должен был попытаться, — вздохнул Хавьер, поднимаясь с кресла.

Он помог спустить со второго этажа чемодан и загрузил его в автомобиль, после отошел в сторону, дожидаясь, пока Беатрис попрощается с родителями.

Она крепко обняла отца, который не смог сдержать слез и нежно гладил ее по спине, не желая отпускать. Затем Беатрис подошла к матери, нежно поцеловала ее в щеку, а потом обратилась к Хавьеру, который уже раскрыл свои руки. Она бросилась в его объятия, не скрывая своих чувств.

— Обещай, что будешь нам писать, — тихо произнес Хавьер.

— Обещаю. Береги себя и родителей, хорошо? — Беатрис сделала шаг назад, заглядывая ему в глаза.

— Обещаю, — улыбнулся Хавьер.

Водитель помог девушке сесть в машину, и вскоре автомобиль тронулся с места. Диего еще долго стоял у дороги, глядя на исчезающую за горизонтом пыль, все махая рукой, надеясь, что дочь видит его.

Когда шум мотора стих, оставив за собой горечь расставания, Елена подошла к Хавьеру и повела его обратно в дом.

— Поговорил с сестрой? — спросила она.

— Да, обо всем договорились. Не переживай, мама, она скоро вернется. Оглянуться не успеем, — успокаивающе сказал Хавьер.

— Хорошо, сынок, — улыбнулась Елена, протягивая ему лист бумаги. — Не мог бы ты съездить в Монтельяно?

— Что нужно купить? — спросил Хавьер, взглянув на список.

— Я хотела испечь пирог для ужина у Сантана, но мука закончилась. Люсия задолжала мне немного с прошлого раза. Скажи ей, чтобы меньше четырех килограммов не давала.

— Она и килограмма не даст, мам, — рассмеялся Хавьер.

— Ну, если не даст, так и ладно, — вздохнула Елена. — Еще купи у Хьюго пять бутылок вина.

— Пять бутылок? Мам, как я все это довезу? По дороге точно разобью.

— Ну, постарайся аккуратнее! Руки ведь у тебя прямые, — улыбнулась Елена.

— И еще двенадцать кусков мыла и три кухонных полотенца у Карлы, — продолжила Елена.

— Это тоже для Сантана?

— Нет, полотенца — да, а мыло просто для нас. Дурак, чем мыться будешь? Закончилось все.

— Ладно, мам, не злись, — сказал Хавьер, засунув список покупок в задний карман шорт. — Пойду прицеплю большую корзину на велосипед.

— Держи, — Елена положила на стол мешочек с деньгами, — там двести песет, должно хватить. Сдачу верни.

— Думаешь, Карла за кусок мыла попросит сто песетов? — усмехнулся Хавьер, пряча деньги в нагрудный карман рубашки.

— Сегодня сто песетов, завтра тысяча. Ты же знаешь ее, — улыбнулась Елена. — Ладно, не задерживайся. Мне нужно успеть запечь пирог к семи вечера.

— Слушаюсь и повинуюсь! — выкрикнул он, выбегая из дома и хватая со стола кепку, которую тут же натянул на голову.

Хавьер дошел до гаража, как вдруг рядом оказался Диего. Испугавшись неожиданного появления отца, юноша подпрыгнул на месте.

— Боже, отец, не надо так тихо подкрадываться, — пожаловался он.

Диего посмотрел на него серьезно и подозвал движением пальца. Хавьер подошел ближе и наклонился.

— Вот, — Диего вложил ему в руку деньги. — Купи мне виски у Хьюго. Чтобы мама не видела. Сегодня я хочу поставить его на праздничный стол.

— Вы с мамой устроили соревнование, кто кого удивит? — усмехнулся Хавьер, пряча деньги в набитый карман.

— Две бутылки. Одну мне — в кабинет, — поправив свой головной убор, тихо добавил Диего. — И это между нами.

— Хорошо, пап. Хорошо, — улыбнулся Хавьер, довольный, что отец решился на такое доверие.

Диего не умел просить, но когда дело касалось важных мужских «переговоров», он был готов пойти на уступки.

«Он иногда бывает таким смешным», — улыбался Хавьер, пока крутил педали, взбираясь на невысокий холм. Вдали, на зеленых вершинах, все казалось как на ладони. Монтельяно выглядел белым пятном среди изумрудных лесов и полей. Ветер гнал его вперед, и, поправив ремень сумки, Хавьер вновь тронулся в путь, проезжая холм за холмом, объезжая людей, цветочные поляны и мелкие ухабы. Птицы летели рядом, словно соревнуясь с его набранной скоростью. Рубашка развевалась на ветру, как белый флаг среди зеленого океана.

Он был выносливым — ему это было не впервой. Работа гонца ему нравилась, особенно когда предстояли длинные дистанции. Дышать вместе с ветром, мчаться наравне с птицами и выделяться среди природы, словно единственный белоснежный цветок в поле. Он был крошечным, но значимым и особенным. Однако такая свобода была лишь на пути в одну сторону. На обратном пути мука и хрупкие бутылки вина станут его ограничителями.

С ветерком юноша выехал на главную улицу городка, хотя это слово едва ли подходило для Монтельяно. Людей было немного, но место жило, а торговцы были добродушными. Делать деньги на туристах они умели, но своих соседей не обманывали. Проехав мимо нескольких однотипных домов, Хавьер остановился у двухэтажного домика на окраине. Он оставил велосипед у калитки и вошел внутрь, постучав в дверь несколько раз.

— Не стучи, мешаешь, — раздался грубый, ворчливый женский голос.

Дверь слегка приоткрылась, но тут же захлопнулась, не дав Хавьеру и слова сказать. Через пару минут она снова распахнулась, и старуха протянула ему маленький мешок муки.

— Здесь от силы полкило! — возмутился Хавьер, глядя на нее в упор.

— Когда женишься на всех моих дочерях, тогда дам семьсот грамм, — проворчала она.

— Но! — не успел он договорить, как дверь снова захлопнулась перед его носом.

Хавьер не умел ссориться с женщинами, поэтому поспешил покинуть двор старой вдовы, забрасывая мешочек в корзину. Взяв велосипед за рукоятки, он отправился по улицам Монтельяно, решив сначала зайти за мылом и хлопковыми полотенцами. Люди, находившиеся на улице, приветствовали главного наследника фермы Ортега, зазывая его по имени на бокал вина, но парень учтиво отказывал местным жителям.

Маленькими шагами он добрался до небольшого дома и сразу забежал на задний двор, где шла готовка мыла.

— Хавьер! — сразу же заметила его женщина, сидя у большого мыльного таза с водой.

Вытерев руки о полотенце, она, раскачиваясь, подошла к нему.

— Здравствуйте. Пятнадцать кусков мыла и пять хлопковых полотенец.

— Так много? Обычно берешь двенадцать.

— Сначала мне казалось, что нужно двадцать, но это как-то многовато.

— Ну смотри мне, — покачала головой, удаляясь в дом.

Хавьер смиренно ждал женщину у крыльца, совсем позабыв о том, что в кармане у него лежал список с нужным количеством продуктов, которые предстояло купить.

Местные девушки не теряли времени зря. Услышав, что юноша с оливковых полей снова приехал в город, они терпеливо ждали его у дороги. Когда Хавьер расплатился с Карлой за товары и вышел за пределы ее двора, три девушки, вертя своими зонтиками от солнца, окружили молодого человека, затрудняя его дальнейший путь к торговцу алкоголем Хьюго.

— Хавьер, здравствуй, — протянула самая смелая из них, прикасаясь к его плечу. — Ты снова к нам за продуктами?

— Так точно! — одарил девушку невинной улыбкой.

— Как поживаешь? Собираешься жениться?

— Так сразу? Нет, пока что я не настроен на брак. Да и зачем он мне?

— Ну, нужна же тебе подходящая партия. Вот, например, моя семья всегда участвовала в управлении городом. У нас всегда был статус.

— Моя семья, между прочим, тоже! — выкрикнула самая низенькая барышня, подбегая к нему с другой стороны. — Мой отец — торговец, работает по всему нагорью!

— Это так благородно со стороны ваших семей, — одарил ее улыбкой тоже.

— Мы, между прочим, помогаем вашей семье развиваться в Андалусии. Не то что семья пухляшки Марты. Все время в своем навозе копается и не вылезает. Книжки она читает — аж смешно от этого!

— Ну, она же помогает своей семье. Какая разница как? Да и не пухляшка она вовсе, — пробормотал Хавьер, вспоминая Марту, которая не походила на образ полной женщины. — Это разве имеет значение?

— Конечно! Видел же Люси, какая сейчас старуха, вся обвисшая и противная. Вот она такой же будет.

— Согласна с тобой, подруга. Марту ждет такой же исход. Главное, говорят же: с кем поведешься, того и наберешься. Вот она со своими овцами дружит, разговаривает.

— Ужасно, разговаривать с овцами. Она вообще знает, что овцы не разговаривают? — удивилась главная. Возмущение второй не имело предела, лишь третья из них смиренно шла за ними хвостиком и молчала.

— А вы знали, что овцы разговаривают? — поджал губы Хавьер, смотря сначала на одну, а потом на другую.

— Хавьер, ты что-то путаешь, — посмеялась низкорослая девушка.

— Ну, я с ними разговаривал и до сих пор разговариваю.

— Подождите, вы не шутите? — удивилась главная.

— Я на полном серьезе, — заверительно кивнул Хавьер с серьезным лицом. — Я с ними много разговаривал, а вот еще что самое интересное: вы знали, что у овец нет мяса, и когда их обнимаешь, их кости могут проткнуть невинного человека и убить? Поэтому им нужен такой мех.

— Какие страсти вы говорите, — заговорила самая младшая, вытирая пот со лба серым платочком.

— Да! Это вам не в городке жить. Столько всего узнаете, если книжку откроете и прочтете об этих существах.

— Ты такой умный, Хавьер, — почти плакала низенькая, хватая его за руку. — Женись на мне!

— Нет, на мне! Я обещаю быть умной, — схватила его за вторую руку.

— Ну что вы, юные дамы. Я же пояснил вам, что пока никого не ищу. Но если мне нужна будет кандидатура, я немедля обращусь к вам за помощью.

Девушки, почувствовав, что их миссия выполнена и отпустили руки Хавьера. Но юноша, заволновавшись, остановился и тихо произнес:

— Вы только осторожнее будьте. Поговаривают, что дух овцы — это мстительный демон. Сходите сегодня в монастырь, покайтесь, иначе ночью вас окутают кошмары.

— Кошмары — это не самое страшное, — махнула рукой младшая, но старшая не на шутку напряглась.

— Кошмары? А как вам то, что дух овцы может навестить юную леди, если на ней венец безбрачия?

Все замолкли. Было слышно пение птиц, громкие голоса с соседних дворов и легкий ветер. Девушки, округлив свои большие глаза, смотрели с ужасом на Хавьера, уже хороня свое будущее.

— Спасибо вам, что предупредили, — заговорила третья, храня до этого молчание и стоя с невозмутимым лицом. — Сейчас же пойдем молиться. — Она явно не верила в его бредни, но и за Хавьером она не гналась, следуя за своими подругами только потому, что они подруги.

Хавьер подмигнул самой серьезной барышне, а когда две девушки, задумавшись, даже не попрощавшись, ушли в обратную сторону, третья лишь пробормотала: «Две дуры».

Сборник юноши о глупых девушках-простушках пополнялся, а самая младшая была вишенкой на торте, будто рабыня среди необразованных. Улыбка не сходила с его лица. Так он наконец набрел на самый дальний и самый большой дом поселка, где и прикупил вина и виски. Хьюго, в знак большой закупки, сделал небольшую скидку. Они немного поговорили о торговых делах и договорились на счет заказа масляных красок, холстов и кисточек на понедельник следующей недели. Как раз к этому времени мужчина должен был вернуться из запланированной поездки в Севилью.

Когда солнце начало склоняться с высоты в сторону холмов, Хавьер поспешил покинуть это веселое, теплое и родное место — Монтельяно.

Солнце зашло за горы, и в момент подъема на холм голову уже не припекало, поэтому юноша шел спокойно, таща за собой велосипед с тяжелым грузом. Медленно, но верно и уверенно он явился домой около пяти часов вечера. Здесь еще виднелся оранжево-блеклый закат, но хлопот было достаточно, чтобы упустить красоту завершенного дня. Хавьер оставил велосипед в ангаре и, таща за собой мешки с продуктами, гордо и с решимостью вывалил все содержимое, предварительно спрятав две бутылки виски за пазухой и туго завязав пояс на штанах.

— Пятнадцать штук? Я же просила двенадцать, — пересчитывала содержимое вязанного серого пакета.

— Ну, я подумал, что это не будет лишним.

— С таким успехом мог бы прикупить еще одну бутылку хорошего вина.

— Здесь я не успел подумать, — виновато поднял глаза на маму.

— Ладно уж, спасибо тебе, — махнула на него рукой, смотря на мешок муки.

— Она сказала, что больше не даст.

— Надо будет мне явиться к ней самой. Завтра же попрошу Давида отвезти меня туда.

— А почему ты не могла сама... — хотел задать вопрос, но был успешно перебит.

— Что-то осталось от денег?

— Да, — вывалил из карманов монеты на стол.

Елена отсчитала от сдачи ровно половину и забрала себе, остальное протянула сыну.

— Тебе на краски.

Хавьер, довольный, спрятал сдачу обратно в карман и улыбнулся.

— Я тогда помогу отцу, потом приду к тебе.

— Иди. Только не ругайтесь там. Опять настроение испортите всем.

Юноша не успел дослушать ее, как уже быстро ступал по лестнице, придерживая бутылки, которые были готовы вывалиться из штанов от любого неаккуратного движения. Хавьер постучал в кабинет и быстро проскользнул внутрь, прикрывая за собой дверь.

— Вот, — поставил две бутылки на стол перед отцом.

Хавьер было готов вывалить отцовскую сдачу от купленного алкоголя, но мужчина остановил его, протянув руку в предупреждающем жесте.

— Оставь себе, хорошо поработал, — сказал он, взял бутылки и спрятал их под столом.

— Спасибо, — уже сиял юноша, как дневное солнце, парящее в сорокаградусной жаре.

Диего смотрел на сына исподлобья, кашлянув для привлечения внимания. Хавьер тут же посмотрел на отца, расставив руки по швам.

— Еще одна просьба.

— Еще? — устало выдохнул Хавьер. — Опять принести? Или же проследить за каким-то рабочим?

— Забудь про фермерские заботы, — сложил руки в замок на столе и нахмурился. — Я хочу сделать заказ на картину.

Хавьер сначала не понял, расслышал ли он правильно, и молчание растянулось дольше нужного, придавая ситуации оттенки неловкости. Юноша огляделся по сторонам, будто мог быть кто-то посторонний, и присел на рядом стоящую табуретку, пододвигаясь ближе к столу. Диего нагнулся к нему и продолжил:

— Мне нужна картина маслом.

— Что должно быть там? — прошептал Хавьер.

Диего достал из-под бумаг старую фотографию и протянул ее сыну. Парень посмотрел на нее и сдержанно перевел взгляд на отца. Игра гляделками сквозь долгие паузы была слишком громкой.

— Еще одна картина нашего дома?

— Я подумал, что нужен дубликат.

— Фотография мне не к чему! — громко поднялся с места, возвращая снимок на стол. — Нарисую с натуры!

— А, хорошо, как скажешь, — смутился Диего, пряча фотографию обратно в стол. — И еще, найди Давида. Пройдись с ним. Моя вторая личная просьба.

— Надеюсь, что-то важное, — успел сказать Хавьер, прежде чем вылететь из кабинета и быстро спуститься на улицу.

Давид сидел у крыльца, покуривая длинную трубку, а лицо выражало спокойствие, что было привычным для его натуры. Хавьер много думал об этом представителе семьи, ведь его присутствие всегда было теневым. Он был незримым наблюдателем, чья жизнь была бременем. Лишь в помощи своему другу и брату он находил оправдание своего существования. Это читалось в его глазах, но свое душевное состояние он старался скрыть разными способами: от обычного молчания до отказов сидеть и выпивать с Адрианом или Диего вино. Все вокруг смирились с отчужденностью Давида, но Хавьеру было по-настоящему жаль старшего. Что-то в его образе задевало юношу, заставляя сердце сжаться от печали.

— Сеньор, — улыбнулся Хавьер, кладя руку старику на плечо.

Давид повернул голову к юноше и ответил улыбкой, вскакивая с места.

— Вот ты и пришел!

— Отец сказал, что вы хотели видеть меня.

— Да! — радостно воскликнул он. — Пойдем, прогуляемся, — указал рукой на лужайку.

Поляна представляла собой небольшой холм, спуск по которому вел в бесчисленное количество троп, растекавшихся реками сквозь оливковые деревья. Они быстро оказались в роще, в которой солнце не жгло, а согревало. Лучи больше не кололи глаза, а лишь отдавались легкими бликами сквозь листву. Дул теплый, нежный ветер. Давид часто поглядывал на Хавьера, разглядывая юношу и его красоту. Он чувствовал себя посетителем в музее, смотрящим на сакральное достояние человечества. В какой-то степени для Давида все так и было.

Разговор должен был идти о ведении дела семьи. По просьбе Диего Давид обязан был прощупать потенциал юнца и затем передать все другу. Пускай отец был предвзят к сыну, Давид был уверен, что, несмотря на юношескую глупость, Хавьер все равно станет идеальным преемником.

Сначала он с затаенным дыханием рассказывал о том, как нанимаются рабочие на сезон, как проходит сбор урожая, как все увозится, через какие пути идут поставки и как в итоге осуществляется учет финансов. Хавьер, в силу своей недалекости, не понимал сути разговора и лишь считал, что Давид решил поговорить с ним только потому, что никто другой этого не делает.

После долгого рассказа и введения Хавьера в курс дела, от юноши последовал лишь уверенный кивок и непонимающий взгляд. Давид нервно усмехнулся, расчесывая затылок.

— Не интересно тебе, правда? — жалостно спросил он.

— Ну, — замялся парень, — я не совсем понимаю эту всю деятельность. Она обыденная, не интересная и точно не для меня. Вот картины рисовать...

— Конечно, я согласен. Ты вовсе не рабочий и не банкир, чтобы разбираться во всех тонкостях дела. Но поверь, пройдет время, и тебе это понравится.

— Только ты возлагаешь на меня надежды, — рассмеялся юноша. — Не боишься разочароваться?

— Я спрашивал у Марты, и она гордо заявила, что ты дурак. А если и не дурак, то не сможешь быстро взяться за узды. Нужно лишь время.

— Ах, вот в чем дело, — сунул руки в карманы, тяжело вздыхая. — Может, тогда махнуть в Севилью? Говорят, город прекрасный. Будет чем вдохновиться.

— Хавьер! Но как же дело твоего деда? Он с таким усердием строил свою империю, пробиваясь на рынок...

— Мне это не очень интересно, — старался говорить мягче, чтобы не задеть и так давно разбитое сердце Давида.

Мужчина, раздосадованный, смотрел себе в ноги и не знал, как еще можно замотивировать юношу, чтобы он проявил малейший интерес.

— Не переживай, я стану великим художником и когда-нибудь нарисую свое великое произведение. Весь мир будет помнить меня как Хавьера Ортега, что рисовал Андалусию в ее величественных зеленых оттенках.

Давид по-доброму улыбнулся, понимая, что сопротивляться больше не имеет смысла.

***

Дом заполняли ароматы свежей выпечки с сладким привкусом яблок и кисловатым лимоном. Солнце уже почти зашло за горизонт, оставляя свои последние прощальные лучи на поверхности оливковых листьев. Стол был опустошен мгновенно, словно все присутствующие вернулись с голодного края, намереваясь набить желудки быстрее остальных. Однако ругани и прочего житейского добра сегодня никто не увидел. Обе семьи провели вечер в тепле и уюте, созданном двумя хозяйками небольших домов. Поэтому еда и напитки, приготовленные с любовью и заботой, разлетелись, как горячие лепешки в восемь утра на главном вокзале страны.

Хавьер спохватился и вскочил с места, когда Марта начала складывать тарелки и уносить их на кухню. Юноша, пробираясь через капкан сопротивления, смог вызволить тарелки из плена девушки, унося их на кухню и ставя у раковины.

— Не волнуйся, я помою, — запаниковала девушка, подбегая к раковине.

— Я просто хочу помочь, — смущенно ответил Хавьер, заглядывая в маленькое приоткрытое окошко.

— Спасибо, я ценю твою заботу, — поймала его взгляд и улыбнулась.

Юноша ответил ей улыбкой, облокотившись спиной о столешницу.

— Мне не сложно. Да и тарелки тяжелые, — поддерживал он разговор. — Помнишь про выходные? Не поменялись планы?

— Конечно нет, я освободила вечер для нас. Как добираться будем?

— Я попрошу Давида нас подвезти и увезти. Думаю, он согласится сразу же.

— Это точно. — Она взяла пару тарелок со стопки и стала мыть их одну за другой. — Как Беатрис? Как попрощались?

— Все прошло хорошо. Конечно, мы все будем скучать по ней. Я понимаю ее, знаю о ее амбициях и желаниях, но почему-то всегда хотел, чтобы она задержалась у нас дома еще ненадолго. Здесь так тепло, всегда накормят и обнимут. Я бы не хотел уезжать с фермы.

— Правда? А мне казалось, что ты всегда стремился в города, — сказала девушка, поникнув головой. — Я бы не прочь уехать в Севилью.

— А как же ваши овцы и козы? Родители же невечные.

— Знаю, но иногда чувствую себя здесь как в темнице. Чтобы дойти до Монтельяно, требуется полтора или два часа пешком. Здесь пустошь, никого нет, кроме семьи.

— Мне кажется наоборот: свобода и только. Делаешь, что хочешь, говоришь, что хочешь, никто не осудит. Ну, разве что кто-то выразит недовольство, но на этом все и заканчивается.

— У нас с тобой разное понимание свободы, — улыбнулась девушка, складывая чистые тарелки в сушилку.

— Как может быть разное понимание? Все знают, что такое свобода.

— Но для меня это не свобода. Нет ничего важнее сердца и души. Если они в порядке, тогда и весь мир кажется свободным.

— Значит, что-то не так с твоей душой.

— Не говори так! — с укоризной брызнула ему в лицо водой.

— А ты не делай так! — рассмеялся Хавьер, вытирая глаза рубашкой.

— Тогда прекрати говорить глупости. Особенно так, будто разбираешься в них и ручаешься за эти глупости.

— Это мое мнение, и я его выражаю, будучи свободной птичкой в поле.

— Какие мы важные! — снова брызнула в него водой, но юноша успел увернуться.

— Протест?

— Еще какой, — вытерла руки о полотенце и выключила воду. — Ох, уже собираетесь домой? — с досадой произнесла она, глядя на супругов Ортега, которые пожимали руки хозяевам дома.

— Похоже на то, — встал рядом с ней. — Ладно, на долго не прощаемся. Завтра с тобой увидимся.

— Хорошо, — положила руку ему на спину, толкая легонько к выходу.

— Хочешь, чтобы я поскорее ушел?

— Ну, ты же у нас свободная птичка. А птицы, как известно, в одном месте долго не задерживаются.

— Уж извольте, я птица особенная.

Марта не ответила на его слова, лишь одарила его доброй улыбкой и помахала ему рукой. Хавьер сделал кроткий поклон в знак прощания и поспешил домой.

Он шел позади родителей, наблюдая за их неловким взаимодействием. Все же родные люди, прожившие не один десяток лет вместе, до сих пор учились уживаться и любить друг друга. Было видно, с каким трудом им давалось проявление чувств, но Хавьер верил, что между ними бушевали чувства, совершенно другого уровня, который ему пока что был чужд. Юноша больше смеялся с их смущения и сдержанности, присущей им на постоянной основе.

Сейчас Елена говорила ему о том, чтобы повысить зарплаты рабочим. Диего, как любящий муж, сначала согласился, но потом вспомнил, что он глава семьи и серьезный мужчина, и сразу же сказал, что этот вопрос надо отложить в дальний ящик. Получив молчание в ответ, даже Хавьер почувствовал неловкость, хотя и шел он позади них на приличном расстоянии. Диего сразу же продолжил говорить, что обдумает вопрос. Он не мог сопротивляться предложениям жены и не мог ей перечить, хотя и хотел, чтобы она уважала его авторитет. Елена по-своему выражала свое почитание, но Диего редко понимал ее задумчивое молчание. Он нуждался в чем-то большем, чем уборка дома и ужин, а она давала все, что могла сделать для него.

Размышляя о родителях, об их отношениях и о браке в целом, они быстро дошли до своего дома. Хавьер помог отцу подняться в комнату, усадил его на кровать, а потом Елена отпустила сына к себе, пожелав ему сладких снов. Юноша же не сразу пошел к себе, а заглянул в комнату Беатрис, откуда сквозняком прорывался ветер сквозь щель между дверью и полом. Он тихо закрыл распахнутое окно, задернув шторы. Комната выглядела пустой и уже не нужной в этом доме. Хавьер понимал, что каждому уготован свой путь и судьба, но с сестрой преграды не казались таковыми, а наоборот, сущими пустяками, которые можно было игнорировать. Она одним своим нежным взглядом могла растопить сердца и побудить человека пойти на уступки, лишь бы война прекратилась, и наступил бы мир на простой земле.

А все, что осталось у Хавьера, — это воспоминание, которое заключало в себе рояль. Он притронулся к нескольким клавишам, усердно хмурясь и глядя в нотные записи, но так и не смог понять их сути, а его мелодия казалась сумбурной и глупой. Юноша лишь посмеялся, опуская крышку инструмента. Никогда это дело не было простым, а искусство требовало терпения и умения понимать его душой, через которую и получалось достучаться до людей недалеких, даря им понимание чего-то большего, чем просто быт и семья. Во всем было заложено большее, чем видно на первый взгляд.