Глава 3. Умирающий лебедь
Сцена была погружена в кромешный мрак. Лишь одна фигура оставалась видимой в луче белого прожектора. Величественный зал открывался позолоченными балконами и партерами; в оркестровой яме, заполненной музыкантами в смокингах и черных платьях, царило ожидание. Тяжелый бархатный занавес, и самое важное — публика, объединенная любовью к искусству: музыке и балету. Но когда занавес поднимался, свет угасал, и на сцене появлялись грациозные мастера своего дела, волшебство обретало новый оттенок. Все, что было до этого, моментально стиралось из памяти зрителей, погруженных в действие.
На сцене, под тусклым светом, вся публика, не отрывая глаз, следила за каждой деталью движений главной героини. Она танцевала с такой легкостью и трагизмом, что даже самый юный зритель ощущал глубину ее мучений. Талант ее заключался в том, что она умела передать страдание без слов — лишь движением пальцев, кистей и локтей. Она изгибалась в болезненном экстазе, а затем, будто сломанная игрушка, складывалась пополам, словно пытаясь спрятаться от мира, унося с собой всю боль в невидимое загробное царство.
Эмоции после выступления достигли своего пика. Зал взрывался овациями, а зрители выкрикивали «браво», стремясь быть услышанными среди восторженных возгласов. Восхищение и любовь к искусству переполняли каждого. Одни плакали, другие аплодировали до покраснения в ладонях. После поклона артистов волна благодарностей продолжала накатывать.
Диего Ортега, хоть и не был большим знатоком искусства, посещал каждое выступление своей дочери. Он всегда восхищался ее игрой, вздыхая и аплодируя с таким восторгом, будто видел это впервые. Магия бессловесного выступления вновь и вновь захватывала сердце зрителя, оставляя после себя приятное послевкусие.
Хавьер же, напротив, всегда хлопал тихо и сдержанно. Балет оставался для него труднодостижимым. Он часто оглядывался по сторонам в поисках таких же растерянных взглядов, но вместо этого видел лишь людей, поглощенных восторгом, с лицами, наполненными почти животной жадности к переживаемым эмоциям. Приходил он сюда только ради сестры, а не ради искусства.
Когда яркие проявления чувств затихали, люди спешили покинуть зал, устремляясь домой. Однако для семьи Ортега обязательным завершением вечера всегда был небольшой банкет, полный представителей разных слоев общества и высокопоставленных гостей. Их семья славилась не только как успешные бизнесмены, но и как родители главной звезды современного балета.
Хавьер не разделял энтузиазма по поводу мероприятий. Классические произведения балета не пользовались широкой популярностью в его стране. Вспоминать о фламенко было достаточно, чтобы понять: здесь предпочитали другие формы искусства. Театр, где проходили выступления, по меркам мировых стандартов был довольно скромным. Все это выглядело больше как закрытое торжество для влиятельных людей, чем как место для великих постановок. Хавьер видел в этих банкетах лишь способ прикрыть финансовые махинации и отмыть деньги. Да и о настоящих масштабах средств, которые крутятся вокруг этого театра, он мог только догадываться.
С каждым новым бокалом шампанского в небольшом актовом зале с высокими круглыми столиками и громоздкими окнами его уверенность в своей правоте только укреплялась. Вместо обсуждения балета и искусства, гости разговаривали о деловых встречах, бизнесе и политических кандидатах на предстоящие выборы. Все, что угодно, только не об искусстве. Диего и его жена стояли напротив своих старых друзей — Луиса Агилара и Пабло Гарсии. Оба были известными и уважаемыми людьми: сдержанными, образованными, не последними в своих кругах.
Луис Агилар был обычным чиновником с респектабельной женой и толпой избалованных детей. Однако, несмотря на долгие годы службы, он сохранил хорошую физическую форму. В свои сорок с лишним лет Луис выглядел подтянутым и привлекательным. Это было несложно заметить на фоне его друга Пабло Гарсии — заместителя главного следователя Севильи. В отличие от Луиса, Пабло выглядел скорее как добродушный продавец с рынка, чем как опытный и уважаемый полицейский. Он был невысок, слегка полноват и с добродушным лицом. Однако, стоило только вступить с ним в диалог, как все стереотипы испарялись. Пабло был предельно серьезным, порядочным человеком и примерным семьянином, что делало его достойным уважения, несмотря на внешний облик.
Люди из разных сфер и миров, с различными взглядами на жизнь, когда-то стали друзьями, и эта дружба оказалась нерушимой. Хавьер не завидовал их связям. Ему вполне хватало компании Марты. Он был готов пожертвовать даже дружбой ради любви и не пожалел бы об этом. Для счастья ему был нужен лишь один человек.
— Ты как всегда один, — вырвала его из размышлений Беатрис, беря бокал шампанского.
Единственное, что напоминало о ее недавнем выступлении, был легкий макияж и собранные в пучок волосы. Все остальное было до боли простым: черное легкое платье и каблуки. В этот момент она выглядела скорее как уставшая девушка после трудного рабочего дня, чем как воплощение грации и изящества, каким ее видели на сцене.
— Ты знаешь, как я ненавижу слушать о себе и не иметь права вмешаться в разговор, — вздохнул Хавьер, слегка наклонив голову.
— А обо мне что-нибудь говорили? — с любопытством спросила она.
— Глупый вопрос, дорогая. Луис Агилар уже обсуждает следующую постановку с Пабло, — усмехнулся Хавьер, ставя пустой бокал на стол.
— Луис Агилар любит искусство.
— Но совершенно в нем не разбирается. Искусство надо чувствовать, а не учить, как учебник по физике или математике. Чиновники такие чиновники, — Хавьер усмехнулся снова, но его лицо помрачнело, когда он увидел приближающегося Луиса. — О нет, — тяжело вздохнул он, — пожалуй, я пойду.
— Оставишь меня на произвол судьбы, недопонятый художник? — насмешливо ответила Беатрис.
Хавьер с усталым видом посмотрел на сестру, готовясь к неприятному разговору. Однако Луис Агилар подошел к ним с добродушной улыбкой. Он вежливо поклонился перед Беатрис, а затем взял ее хрупкую ладонь и нежно коснулся ее костяшек губами.
— Сеньорита, вы сегодня были великолепны, — сказал он, делая шаг назад.
— Как и всегда, — добавил Хавьер, не желая оставаться незамеченным в разговоре.
— Вы правы, Хавьер, — Луис оглядел его с ехидной усмешкой. — Ваша сестра действительно самая талантливая в вашей семье.
Эти слова, хоть и были очевидными для Хавьера, все равно задевали его гордость. Его вспыльчивый характер и импульсивность мгновенно дали о себе знать.
— Вы что, имеете что-то против моих картин? — спросил он, пытаясь скрыть свое раздражение.
— Вовсе нет. Ваши картины, как бы сказать, обычные пейзажи, лишенные глубокой эмоциональной составляющей, — Луис продолжил сдержанно усмехаться. — Вы все еще не можете нарисовать лица из-за проблем с памятью? Досадно. Возможно, это могло бы спасти ваши холсты от скуки.
Хавьер хотел возразить, но его опередила Беатрис.
— Картины моего брата значимы для тех, кто понимает уклад жизни нашей семьи. Они более интимны, чем вы можете себе представить, — вежливо ответила она.
— Вот о чем я и говорю! — Луис рассмеялся. — Талантливый человек способен видеть искусство даже там, где его нет.
Хавьер почувствовал, как внутри закипает гнев, подталкивая его к конфликту. Но вновь Беатрис взяла инициативу на себя, не позволяя ему сказать ни слова.
— Если у нас появится время, я с радостью расскажу вам о каждой картине моего брата. Дайте знать, если захотите встретиться, — предложила она с вежливой улыбкой.
Луис Агилар бросил снисходительный взгляд на Хавьера, затем тепло посмотрел на Беатрис и сделал небольшой поклон.
— Буду признателен за каждую минуту в вашем обществе. Но не смею вас задерживать. Отдыхайте, — сказал он, удаляясь и оставляя за собой право последнего слова.
Как только он ушел, Хавьер тихо выдохнул:
— Какой самоуверенный тип. У него жена и дети, а все равно лезет к тебе.
— Он не делает это так, как Франко. Поверь мне, — ответила Беатрис с легкой усталостью в голосе.
Эти слова ранили Хавьера. Он почувствовал боль за сестру и осторожно, стараясь не обострять ситуацию, спросил:
— И многие тебе так досаждают?
— Я привыкла. Но никто не переходит границы. Все они боятся отца. Очередной скандал никому из них не нужен, — спокойно ответила Беатрис.
Хавьеру было горько слышать это, но он понимал, что в мире, в котором жила его сестра, такие ситуации были неизбежны.
— Разве к такому можно привыкать? — возмутился Хавьер. — Любить одну, а ухаживать за другой — это недостойно.
— Ты будешь верным мужем и достойным мужчиной для своей жены, Хавьер. Я даже завидую ей, — ответила Беатрис с нежностью в голосе.
Хавьер тихо рассмеялся, смущенный ее словами. Девушка взглянула на него с заботой и заказала еще один бокал шампанского у проходящего мимо официанта.
Когда глубокая ночь окутала город, семья Ортега вернулась домой в полном составе. Давид, их верный помощник, любезно сопроводил главу семейства до двери и затем незаметно растворился в тени сада, окружающего дом.
Все были измотаны долгим и насыщенным днем. Пожелав друг другу спокойной ночи, каждый разошелся по своим спальням. Елена, как заботливая и внимательная жена, помогала Диего переодеться в ночную одежду. Он смотрел на нее с противоречивыми чувствами. Мужчина был благодарен за ее терпение и заботу, но в то же время внутри звучал голос, напоминающий, что она не обязана была это делать. Их брак был по расчету, и он имел полное право относиться к ней так, как считал нужным относится к супруге. Однако, несмотря на это, он ее любил. Но забота с ее стороны казалась ему больше одолжением, чем проявлением любви, словно она жалела его за его физические дефекты.
Он не чувствовал от нее любви, но и не просил ее с самого начала. Это была его личная внутренняя дилемма, с которой он научился мириться. Диего не был тираном, он всегда относился к женщинам с уважением. В его жизни женщины играли роль спасительниц, ведь именно они оберегали его. Давид был единственным исключением. Их связывало нечто большее — общее чувство одиночества. Даже несмотря на то, что у Диего была семья, он все равно ощущал себя одиноким.
— Болит что-то? — заботливо спросила Елена, натягивая шерстяные носки на ноги Диего.
— Ах, вовсе нет, — улыбнулся он, но на лице мелькнула гримаса от боли.
— Ты просто как-то странно на меня смотришь, — заметила она, поднимаясь с колен и помогая ему улечься на подушку.
Диего морщился от боли в пояснице и, сжимая руку жены крепче, прошептал:
— Просто думал о том, как люблю тебя.
Елена отвела взгляд, аккуратно накрывая его одеялом.
— Сегодня был трудный день, Диего. Отдыхай, — сказала она, направляясь к шкафу, где надела длинную ночную рубашку и выключила свет в комнате.
— Но согласись, день был полон хороших событий, — продолжил Диего, лежа в темноте.
— Выступление Беатрис было великолепным, — подтвердила Елена, ложась рядом с ним под одеяло.
— Луис был восхищен, сказал, что это ее лучшее выступление.
— Как и все предыдущие, — улыбнулась Елена. — Его дети не интересуются искусством, как наши. Однажды он даже не выдержал и назвал их бездельниками при мне, представляешь?
— Он восхищается только Беатрис. Как и Пабло.
— Как и все мужчины, как и ты, — тихо добавила Елена. — А вот картины Хавьера никого не интересуют, хотя он безусловно талантлив. Не каждому дано рисовать пейзажи так, как это делает он.
— А вы, женщины, всегда восхищаетесь молодыми юнцами, которые только притворяются мастерами, — с легкой иронией бросил Диего.
— Не обманывай себя, Диего, — ответила Елена, поворачиваясь к нему спиной. — Самая лучшая его работа висит у тебя в кабинете перед рабочим столом.
— Там изображена наша ферма и дом. Вот почему я ее повесил.
— Не поэтому, — возразила Елена.
Диего повернул голову в сторону жены, но, увидев ее спину, понял, что она не настроена на продолжение разговора. Он бы поспорил с ней о природе своих чувств, но знал, что все равно окажется неправ. Мужчина закрыл глаза, прислушиваясь к шуму в соседних комнатах, стараясь уснуть.
Лестница скрипела под ногами Хавьера. Парень ругался шепотом, стараясь проскользнуть тихо и незаметно, попутно развязывая бабочку на воротнике. Не хотелось ему являться к Марте при параде в поздний час из-за нежелания смущать ее и наводить на ложные мысли. Эта девушка была для него сложной. Как и все девушки.
Он накинул утепленную куртку и козырек на голову, медленно закрывая дверь и кусая губы от страха перед любым звуком. Когда все самое сложное осталось позади, юноша уже собрался было бежать в припрыжку к дому Сантана, как уловил легкий запах сигарет.
Сужая глаза в темноте, он пошел на запах и увидел у беседки женский силуэт, сидящий на скамейке. Юноша не был сильно удивлен: Беатрис всегда была слишком сдержанной, и никто не знал, какая она наедине с собой.
Хавьер приблизился к беседке и поднялся по ступенькам, обнимая деревянный столб и всматриваясь в темноту, пытаясь разглядеть лицо сестры.
— Ты меня не напугал, — сразу же сказала она, потушив сигарету.
— Я разве похож на дурака? — нервно усмехнулся парень. — Чего грустишь? Поклонники тебя задушили своей любовью?
— Нет, не переживай, — ответила она беспристрастно, но по голосу Хавьер понял, что она улыбается. — У меня есть хорошие защитники: младший брат, отец, Давид и друзья отца.
— Если послушать со стороны, их привязанность к тебе кажется нездоровой.
— Ты просто не встречал других. Эти люди, учитывая свой возраст, находятся в поисках красоты, чего-то изящного и истинного. Я их не осуждаю. Думаю, это не привязанность ко мне, а восхищение тем, чем я занимаюсь. Это что-то вроде подросткового максимализма. Мужчины никогда не вырастают. Я к этому привыкла. Со временем у них меняются только игрушки, а они сами — нет.
— Главное, чтобы они тебя не доставали. Я об этом больше беспокоюсь, — продолжал настаивать Хавьер, вытягивая нужные слова из сестры.
— Этих сеньоров я вижу лишь на своих выступлениях. Несмотря на свое желание овладеть кем-то, они очень верные мужчины.
— А тот неизвестный поклонник?
Девушка выдержала небольшую паузу, прежде чем ответить.
— Тот поклонник продолжает мне писать письма. Пабло обещал помочь в поисках неизвестного, а Луис предложил переехать в другие апартаменты. Не волнуйся, у меня есть свои покровители.
— Лишь бы эти покровители делали свою работу хорошо, раз уж взялись за нее.
— Ты такой строгий, Хавьер, — достала еще одну сигарету Беатрис и закурила.
— Я просто справедливый. Не люблю, когда девушек обижают.
— А еще говоришь, что не такой, как отец.
— Я не он, — прокашлялся юноша, вскидывая голову наверх и заглядывая на звездное небо. — И давно ты балуешься этим?
— Может, года два. Но родители не знают. Здесь мне тяжелее скрывать от них свое пристрастие к табаку.
— Я не осуждаю, — лишь вымолвил он.
Но Беатрис было достаточно и такой поддержки. Брат ее был скуп на слова, но богат на действия. «Меньше слов, больше дела» — это безусловно про него. И в ней он вызывал умиление и доброту в сердце. Все же, интересный он был человек для нее.
— Ты куда-то спешишь? — поинтересовалась она.
— Я? Ах да, мне надо переговорить с Мартой. Ей там, ну, помощь нужна.
— Ну все, все. Не заставляй себя отчитываться. Ты вовсе не обязан. — тихо посмеялась Беатрис. — Не думал нарисовать ее?
— Я не рисую людей. Да и дело это такое: вдруг обидится, что я изобразил ее не так, как она себя представляет.
— Она обрадуется, если увидит портрет в твоем исполнении. Ведь это говорит о том, что ты о ней думаешь. Чувства, вложенные в картину, намного важнее, чем сам холст и набор красок.
— Ты права. Я, конечно, попытаюсь, но не думаю, что получится так, как задумано.
— Сделай это в своем стиле. Рисуй так, как чувствует сердце. Здесь думать надо меньше. Ты сам — режиссер своего творчества. Ты не скован цепями условностей и правил, как это делается на сцене. Дай же волю чувствам и таланту. — Девушка повернулась к Хавьеру, делая незначительную паузу. — Я знаю, что ты не помнишь лиц. Ни моего, тем более своего. Попробуй смотреть в зеркало. Может, это поможет изобразить лицо в правильных пропорциях. А дальше уже как кисть выберет свой путь, так и пойдет дело.
— Спасибо тебе, Беатрис, — тихо произнес юноша.
— Брось, я предложила один из путей выхода из твоего затруднительного положения. Не помнить лиц... — задержала дыхание девушка. — Наверное, тяжело с этим жить.
— Я не жалуюсь. Мне достаточно узнать человека по походке. Потом уже лицо, которое предстает передо мной, обрисовывается чертами.
— Интересно, — задумалась Беатрис. — А из детства что-то помнишь?
— Помню только, как бегал за тобой и Мартой по этой тропе, — указал он на ряд деревьев, что освещались в свете луны. — Но я не хотел рассказывать о своем недуге кому-либо. Еще бы жалели меня.
— Правильно сделал, что рассказал. Пускай сравнительно недавно. И не глупи: жалость не есть понимание. К тебе хотя бы стали прислушиваться. Ты не один, Хави. Понимаю, что стремишься к независимости, но ты все так же остаешься моим братом. А зачем нужна семья, если даже поддержать тебя не может?
— Я же говорю, что не жалуюсь на свое состояние. Как не помнил лиц, так и не помню. Главное же детство! — воскликнул Хавьер. — Главное, что я помню, как проводил его с вами и как бабочек ловил. Вот оно, счастье. — Юноша плавно ускользнул от темы своего отклонения в памяти. Беатрис поняла все сразу и не стала возвращаться к больному для брата вопросу.
— Да, — посмеялась девушка, — и у тебя вечно спадали штаны.
— Я очень долго ждал своего ремня. Просто худой был! А так, штаны... Нашла, что помнить.
— Ты был очень милым, потешным мальчиком. Ну да ладно. Не хочу задерживать тебя. Любовь и искусство ждут тебя, Хави.
Хавьер поправил козырек на голове и улыбнулся так широко, что его улыбку можно было разглядеть в темноте. Окрыленный новым потоком вдохновения и энтузиазма, он поспешил к дому Марты.
— Не сиди долго, а то простудишься! — выкрикнул сестре на прощание и, по задумке, в припрыжку и в хорошем настроении двигался по тропинке в сторону дома Сантана, где в окне Марты горел тусклый свет.
Родители ее, скорее всего, уже видели десятый сон, поэтому главной задачей юноши было не разбудить крепко спящий дом. Медленно подходя по тропинке, Хавьер, словно грибник, собирал небольшие камешки с грунтовой дороги. Выбор его был продуманным: он старался не разбить окно и привлечь внимание девушки. Неловко получится, если стекло развалится в дребезги. Объясняться перед всеми будет сложно, а в двух словах трудно описать ситуацию такой, какая она есть на самом деле.
Остановившись у небольшой клумбы с розовыми цветами, он заметил, что они зацвели, но понятия не имел, как они называются. Его познания в растениях заканчивались пшеницей и оливками.
Все же действовать нужно было быстро, пока огонек в ее комнате и сердце не потух. Первый камешек полетел мимо. Вполне ожидаемо. Хавьер повернулся боком, оперся на правую ногу и швырнул вторым импровизированным снарядом вверх, на этот раз попадая в цель. Реакции не последовало несколько секунд, и Хавьер, отчаянно бросив третий камушек, в тот момент, когда он приземлялся на подоконник, увидел знакомый силуэт.
Марта в недоумении приоткрыла окно и, стараясь как можно тише, но все же громким шепотом спросила:
— Ты чего творишь? Все уже спят!
— Пойдем погуляем! — так же громким шепотом ответил он, махая рукой за собой.
— Ты время видел? И холодно очень!
Хавьер снял с себя куртку и кепку, протягивая их вперед, будто отдавая одежду ей. Девушка все еще недоумевала, но его глуповатая улыбка, которая виднелась в блеклом свете, заставила ее тело двигаться. Она выключила свет в своей комнате, накинула теплую кофту на ночную рубашку и, тихо, не издав ни звука, спустилась в прихожую. Надев обувь, она приоткрыла дверь и вышла на крыльцо. Ее уже поджидал юноша, все так же держа в руках головной убор и теплую куртку.
— У меня есть кофточка, — заверила девушка.
— Я настаиваю.
— Ты замерзнешь.
— Ты меня плохо знаешь.
После небольшого спора она вновь сдалась, позволяя ему надеть на себя уж больно громоздкую куртку.
— Кепку оставь себе.
— Как прикажешь, — рассмеялся парень и надел обратно свой головной убор.
— И так, что ты задумал на этот раз?
— Я? Я просто хотел увидеть тебя. Не думал, что ты уже спишь.
— Сейчас вся страна спит. О чем ты, Хавьер? — усмехнулась она, спускаясь по ступенькам на тропинку.
— Разве нужно соблюдать правила времени суток, чтобы увидеть человека? Может, я скучал по твоему ворчанию или по твоему образу? Может, ты меня вдохновляешь?
— Ты не пьян? — удивилась Марта, услышав откровенные речи собеседника.
— Я? Что ты, если только тобой, Марта.
Девушка остановилась на месте, с презрением в глазах смотрела на него.
— Ты даже говорить разучился. Точно пьян, — продолжила она движение.
— Что? Между прочим, я говорю правду. А ты как морской еж, все колешься да колешься.
— Ладно, Хавьер, — усмехнулась она, и юноша почувствовал, что вновь влюбился в нее.
Все было слишком хорошо. Ему безусловно повезло с погодой и чистым небом. Кроме холодного ветра, который пробирал бедную девушку до костей. Парень был закален, и порывы природы его не брали от слова совсем.
— Как прошло сегодняшнее выступление? — поинтересовалась она.
Они шли по тропинке за дом, где находилось небольшое пастбище, на данный момент пустующее. Девушка присела на скамейку, и Хавьер опустился рядом, вытянув ноги вперед.
— Замечательно, конечно. Но я не очень люблю утонченное искусство.
— Потому что ты бунтарь. Даже на месте усидеть не можешь, — заметила она, глядя на его ноги, которые покачивались из стороны в сторону.
— Да, ты права, я самый настоящий бунтарь. Я не обесцениваю тот вид искусства, которому моя сестра посвятила всю свою жизнь, но все же он не для всех.
— А мне очень нравится балет и классическая музыка. Но твои картины нравятся больше. Они просты по задумке, но отдают летним теплом и нежностью.
— Может, они просты, но не скучны.
— Ты не рисуешь людей. А без них тоска, — подшутила девушка.
Хавьер нахмурился, отворачиваясь от Марты.
— Я не умею рисовать людей.
— Ты сам себя обманываешь. Я видела, как ты не умеешь рисовать людей. Всем бы так не уметь — возможно, мир бы стал немного лучше. Пускай силуэты, пускай лишь пятнышки в поле. Все равно природа без человека слишком пуста, как по мне.
— Я согласен с тобой. Но что касаемо моего таланта — он ничем не обоснован. Я имею в виду, что это не музыка; рисовать может каждый. Пусть это будет палка и кружочек на белом фоне, но это может быть полноценным шедевром. А вот музыка, танец — это все не мое. Это тяжелый труд. — Парень тяжело вздохнул, вновь ускользая от темы, которая давно вызывала у него легкое раздражение.
— Я, например, ничем не занимаюсь. Ни музыкой, ни рисованием, ни танцами. Но люблю все.
— Зато ты умная. Умных и образованных девушек мало. Многие думают только о свадьбе: как бы выйти за богатого и жить припеваючи. Брак — это могила для женщины. Это же так ясно и очевидно. Только глупые хотят этого.
— Ты... — запнулась Марта.
Замуж она хотела больше жизни, не говоря уже о детях. Но Хавьер был не подходящим для этой социальной роли мужчиной. Он не был примерным семьянином, не отдавал себя полностью каждому, кто его окружал. Лишь выборочно, исходя из своих личных предпочтений.
— Я? — повернулся к ней, выжидая ответа.
— Ты просто еще не зрелый, — холодно произнесла она, вставая на ноги.
— Я?! — удивился Хавьер, вскакивая на ноги.
— Да, ты, Хавьер, — сказала она, снимая с себя его куртку и всучивая ему в руки. — Иногда твой язык бесконтрольно говорит чушь, которую ты сам не осознаешь. Не иди за мной. И спи крепко. — Она развернулась и быстрым шагом направилась к дому.
Юноша стоял в ступоре, пытаясь понять, в чем же он был не прав. Ведь этими словами он хотел подчеркнуть особенность Марты. Для него она была свободной девушкой, которая любит себя, семью, дом, природу и ботанику. Для него образ замужней Марты казался слишком скованным. Останется ли она той самой прекрасной девушкой, которой, например, когда-то была Елена? Теперь же это несчастная, уставшая женщина, что выжидает своего момента, дабы уйти на покой.
Такой участи он не хотел для Марты. Но своим желанием уберечь ее от злой судьбы, он лишь задел ее женское самолюбие. Он пока не понимал этого, но всю дорогу провел в раздумьях о совершенной им ошибке. А так все хорошо начиналось.
Хавьер — юноша, полный энтузиазма и воли к борьбе за свое счастье. Он бы давно бросил попытки добиться желанного расположения от Марты, если бы реагировал на ее резкие выпады так же агрессивно. Его даже смущала ее излишняя экспрессия в такие моменты. В очередной газете в разделе психологии или «Как понять женщину» этому имелось свое объяснение: нехватка мужского внимания приводит женщину к излишней импульсивности в его присутствии. Хавьер сразу принял статью за правду, ведь позиция, высказанная автором, была ему близка.
Хавьер, расстроенный, шел домой. Не мудрено, ведь он собирался пригласить Марту на свидание. На самое настоящее для двух влюбленных. Но будто судьба была против, а вместе с ней и весь мир. Юноша так сильно погрузился в свои мысли, что не заметил в темноте почтовый ящик, стоявший напротив дома Ортега, держась на небольшом деревянном столбике. Несчастная железная коробка слетела с гвоздей и упала на землю вместе с Хавьером.
— О господи, отец меня прибьет, — пробормотал он, быстро поднимаясь с земли.
В темноте заниматься починкой было не лучшей идеей, но юноша был решителен в своих действиях. Он схватил почтовый ящик, приставил его к погнутым гвоздям и начал стучать кулаком по нему. Честно говоря, его желание исправить свою ошибку было похвальным, но теперь погнутые железные стенки выдавали его как мародера. Вложенные в ящик письма и всевозможные рекламные буклеты вывалились на землю. Хавьер, оставив попытки восстановить сломанный столбик, поспешил домой, пообещав с утра скрыть следы своего преступления.
Переступив порог дома, он включил настольную лампу в гостиной и начал складывать письма с отчетами о продажах и рекламой различных мероприятий, таких как ярмарки и веселые вечера, на стол. Взгляд юноши наткнулся на брошюру, на которой была изображена танцующая пара. Он взял ее в руки и поспешил с ней к себе в комнату, выключив свет во всем доме.
В комнате Хавьер тихо устроился перед стоящим мольбертом, зажигая восковую свечу и ставя ее на столик с коробочками разных красок. Он немного размышлял о том, что же ему нарисовать, пока чувства колебались от разочарования до полного счастья. Всплывшие образы сегодняшнего вечера, казалось, выделяли самый яркий — образ Марты. Уставший, сонливый и приятный голос, сопровождаемый легким ароматом трав.
Открыв масляные краски, закатав рукава рубашки, он поставил большой квадратный холст и незамедлительно начал работать. Это был его первый опыт создания портрета в короткой художественной карьере. Вдохновленный советом сестры, юноша сбегал в ванную за круглым зеркальцем, поставил его на тумбу и стал всматриваться в свои очертания.
«Ну и обезьяна. Красивая обезьяна», — улыбнулся Хавьер.
На нежно-розовом фоне, напоминающем цвета заката, он начал изображать ее лицо, плавно перетекающее из розового в бледный оттенок. Небольшие пухлые губы, бледные и нежные, привлекали внимание. И, конечно, как же без глаз? Он никогда не задумывался о ее глазах, и теперь сожалел, что не может вспомнить их цвет. В итоге решил сделать их карими, хотя на самом деле они были зелеными.
Сентиментальность — одна из самых необъяснимых черт, присущих человеку. В ней заключено то, что делает нас уязвимыми и одновременно живыми: стремление видеть в происходящем знаки, следы судьбы, присутствие чего-то большего. Это качество есть почти у каждого, но не каждый осознает его и умеет с ним жить. Для одних это просто склонность к переживаниям, для других — способ придавать смысл тому, что невозможно объяснить.
У Хавьера эта черта проявлялась особенно остро. Он не помнил лиц — образы людей исчезали из его памяти, стоило им исчезнуть из поля зрения. Он не рисовал портретов, потому что не мог удержать в себе выражение глаз, линию скул, изгиб губ. И все же в своей сентиментальности он продолжал пытаться. Он не писал лиц, но вкладывал душу в силуэты, в позу, в руки, в освещение — в ту атмосферу, которая остается, когда лицо уже исчезло.
Картина не была портретом в привычном смысле. Это было нечто большее — попытка зацепиться за мимолетную нежность, за память о взгляде, о прикосновении, об ощущении близости. Там, где другие видели незавершенность, он видел правду жизни.
Поправляя черты лица, Хавьер все чаще размазывал краску, оставляя тонкие разводы плоской кисти. Все, что можно было разглядеть в портрете, лишь цвет глаз, нос и губы. Юноша не видел изъяна в своем творении. Для него оно было утонченным и завершенным, но для постороннего могло показаться лишь хаосом и тревогой.
К утру свеча ему уже не была нужна. Услышав движения по дому, он взглянул на настольные часы. Семь утра. Режим сна и дисциплина в его жизни не всегда присутствовали, особенно в творческий период. Беатрис понимала его как никто другой. Хавьер не пошел бы спать, пока его душа не была на месте. Он нервно ходил по комнате в ожидании, когда картина высохнет, чтобы завернуть ее в бумагу. Юноша стоял у окна и смотрел на безграничный рассвет, озаряющий склоны, полные оливковых деревьев. И только самое прекрасное всплывало у него в голове, когда он смотрел на то, что называл своим домом.
Шум в доме только нарастал, а часы показывали девять утра. Времени ждать не было, и юноша, упаковав портрет в бумагу и взяв потрепанный буклет, выбежал из комнаты.
— Доброе утро! Завтрак уже готов, — сказала Елена, как только в ее поле зрения появился сын.
— Доброе! Я скоро вернусь, — отозвался Хавьер.
— Но Хави, уже почти готово...
— Не успеешь оглянуться, как я вернусь, — бросил он и вылетел из дома.
Несмотря на недостаток сна и усталость, он бежал так быстро, как мог. Ветер приятно подталкивал его со спины, помогая быстрее достичь своей цели. Марта с самого утра кормила домашний скот, готовясь выводить его в поля. Она не ожидала увидеть перед собой Хавьера, который выглядел не лучшим образом, как и она. Его нерасчесанные густые волосы и синяки под глазами говорили сами за себя. Про рубашку вообще стоило бы промолчать. Зато его глуповатая улыбочка оставалась на месте во все времена года и суток. Девушка не была готова к неожиданной встрече с ним, одетая в рабочий балахон и неудобные большие сапоги.
— Я принес тебе подарок, — с энтузиазмом произнес Хавьер.
— Не лучшее место, чтобы дарить подарки, — ответила она, все еще находясь в ступоре.
— Неважно, — тяжело дышал юноша. — Это поправимо. — Он вывел ее из ангара на свежий воздух и торжественно протянул ей картину.
Марта аккуратно приняла его подарок, стараясь бережно снять бумагу. Хавьер нервно кусал губы, переводя взгляд с ее рук на ее лицо. Когда ее взору открылось содержимое подарка, девушка растерялась. Она провела пальцами по своему лицу и подняла голову.
— Ты чего? — удивился Хавьер, заметив, как на ее глазах появились слезы.
— Я так много думала о вчерашнем дне и...
— Я не хотел задеть твои чувства, прости за это, — с доброй улыбкой произнес он.
Наступившее молчание не прерывалось ни им, ни ею. Он ожидал слов, но вместо этого получил неожиданный шаг к себе. Ее рука коснулась его шеи, и она нежно поцеловала его в щеку. Хавьер бы и остался стоять на одном месте, если бы Марта не отошла от него.
— Тогда увидимся вечером? — осторожно спросила она.
— Да! Да, увидимся сегодня вечером. И, я тут подумал, — он достал из кармана брошюру, протянув ее дрожащими руками. — Не хотела бы ты со мной сходить на этот вечер? Думаю, будет весело. Все за мой счет!
— Хорошо, — рассмеялась девушка, забирая листовку из его рук. — Тогда до вечера. — Она обошла его и, быстрым шагом, направилась к своему дому.
А Хавьер, полный сил и энергии, которая появилась после легкого поцелуя в щеку, радостно бежал домой. Его ждал готовый и вкусный завтрак — хорошее завершение дня или же его начало.