Осколки
Он курит у окна. Не сразу понимаю, во сколько мы вообще проснулись. Небо какое-то рваное, серо-розовое, как будто само тоже не знает, день или ночь. На часах почти полдень, но по ощущению — как будто всё ещё те три утра в лесу.
Я сижу, обняв подушку, под огромным серым худи. Его худи. Оно пахнет табаком, чем-то немного горьким и чуть-чуть сладким, как кожа после его рук. Молчу. Жду. Он не оборачивается.
— Я думал, у нас будет больше времени, — говорит он, всё ещё спиной. Голос будто из другого мира — тише обычного, и при этом опасный, как подкрадывающееся что-то.
— Больше времени до чего?
Он затягивается. Не отвечает.
— Дим, я знаю, что ты не хочешь говорить, но... — я встаю, подхожу. — Мне нужно понимать. Кто они? Почему один за другим приходят?
Он опускает сигарету в чашку с водой, оборачивается. Улыбается — почти по-человечески. И от этого только хуже.
— Потому что я был одним из них, — говорит он. — Потому что я знал, как затыкать рты. Они думают, что я до сих пор такой.
— А ты какой?
Он смотрит прямо. В упор. И там в этих глазах — злость, боль, страх. Всё сразу. И я, как бы ни хотелось отвернуться, не могу.
— Сломанный, но злой. И, если придётся, я всё сожгу.
Он говорит это без пафоса. Спокойно, тихо. Как факт. И я верю.
— Значит, жги, — говорю. — Но не один.
⸻
Мы сели на пол у его дивана. Он включил плейлист, на фоне едва слышно шуршит что-то гитарное, не в тему, но и не мешает. В комнате пахнет кофе, сигаретами и чем-то острым, нервным — как будто воздух всё чувствует.
Он рассказывает. Без драм. Просто, как будто читает инструкцию по сборке чего-то сломанного.
Когда-то, давно, он попал туда — к тем людям, где ничего не делается просто так. Он не называет их «бандой», не говорит «организация». Он говорит: "сеть".
Контакты. Зависимости. Шоу, записи, клипы — всё это было, но как ширма. Под этим — кое-что другое. Подпольные движи, грязные деньги, тест-драйвы новых лиц. Молодые, талантливые, амбициозные — как товар. Как наживка.
Дима тогда был голодным. Он лез туда сам, думая, что это — выход. И он стал своим. Не просто участником — чем-то вроде прокси. Говорящая голова, та, что делает грязную работу, но остаётся на виду. Он вёл людей. Проводил, сопровождал, поднимал на сцену, сбрасывал за кулисы.
— Я был нужным. Потому что знал, когда молчать, — говорит он.
Он выбрался. Спонтанно, но жёстко. Потерял часть денег, часть имени, но вылез. Ушёл, исчез. Говорит, что с тех пор — почти четыре года как на игле паранойи.
— И они не пришли раньше, потому что не знали, где я. Потому что я был тенью.
— А теперь знаешь кто проболтался?
Он смотрит на меня. Молча. Я сама отвечаю:
— Майс?
Он кивает.
— Он не специально. Просто оказался не в том месте. Пару лет назад познакомился с ребятами, которые там же крутились, где и я раньше. Я тогда уже вышел. Они по-прежнему держали свои каналы, свои дыры. Увидели Майса — пробили. Подключили. Он, как дурак, повёлся.
— Потому что ему пообещали подъём?
— Да. С быстрым лифтом. С музыкой, деньгами, шоу. Только на первом этаже этого лифта был я.
Майс держал с ними контакт почти год. Тусовки, переписки, совместки. Где-то проболтался. Где-то спалился. Его начали дергать. И когда он вбросил, что до сих пор контактирует со мной — они нашли дорогу.
— То есть они знали, кто я? Сразу?
— Почти. Им хватило одного моего сторис. Где был силуэт. Где ты касалась моей руки. Этого — хватило.
Сижу, ногти вбиты в ладони.
— Я не хочу, чтобы ты в это лезла, — шепчет он.
— Я уже в этом, Дим. Они знают, кто я. Уже приходили. Уже говорили.
Он отшатывается, как от удара.
— Кто?
— Двое. У дома. На прошлой неделе. Один из них был с кольцом на пальце — лысый, в чёрном. Говорил, что "ты из тех, кто делает выборы".
— И что он сказал?
— Что выбор всегда предстоит не мне.
Он встал, прошёлся по комнате. Слишком резко. Я вижу, как у него дрожат пальцы. Как плечи будто прижаты к горлу.
— Они тронули тебя?
— Пока — нет. Но они играют. Подходят близко. Думают, я тоже контролируемая.
Он улыбается. Улыбка злая, тёплая. Как пламя.
— А ты какая?
— Я? — я смотрю ему в глаза. — Я та, кто всё сожжёт, если тронут тебя.
Молчание между нами становится чем-то больше, чем тишина. В нём — всё. И злость. И страх. И нежность. Он подходит ближе, кладёт лоб к моему. Говорит еле слышно:
— Прости, что втянул.
— Ты не втянул. Мы вместе. Просто так произошло. Это не твоя вина.
⸻
Позже, уже вечером, он достаёт старый ноут. Запароленный архив. Сотни файлов, имён, контактов. Всё то, что он держал на случай, если придётся вернуться — но не как один из них, а как тот, кто прикончит всё это.
— У тебя есть план?
— У меня есть всё, чтобы их уничтожить. Но нужно аккуратно. Это не просто люди. Это деньги. Это связи. Они могут превратить твою жизнь в дым — быстро, тихо.
— А ты?
Он смотрит на меня, как будто впервые за долгое время вообще кого-то видит по-настоящему.
— Я стал другим. Но я всё ещё знаю, как выживать.
⸻
На кухне гаснет свет. Только лампа и экран ноутбука, только его пальцы по клавишам. Он молчит. Потом вдруг говорит:
— Рома был тем, кто втянул меня, кстати. Когда я хотел сгинуть — он вытащил. Но не туда. Без него я бы, может, и сгинул тогда.
— Он был в этом тоже?
— Да. Но, он был моим другом, ещё до. Мы с ним из одного района. У него были свои демоны. Но он был чист, по-своему. Он меня держал, когда всё летело.
— Почему вы не общаетесь?
— Потому что я сам отрезал. Чтобы не вернул меня. А теперь... не знаю. Может, зря.
Мы молчим. И в этой тишине — дыхание города, звуки с улицы, и что-то очень живое, настоящее между нами. Что-то, что не разрушить — даже если всё вокруг начнёт рушиться.
Он смотрит на меня.
— Ты не обязана в это лезть.
— Я уже в этом, Дим. Я с тобой. И я не уйду.
Он прижимает меня к себе. Молча. Лбом к виску. Руки крепко. Губы касаются моей щеки — не как поцелуй, как якорь. Чтобы не утонуть.