Пока не поздно
Я просыпаюсь раньше него. В комнате всё ещё темно, утро только начинает царапаться в окна, но мне не спится. Тело вроде отдыхает, а внутри — как будто стоишь посреди шоссе, по которому несутся чьи-то чужие фары. Что-то уже не то. Что-то жмёт.
Я поворачиваю голову, смотрю на него.
Дима спит. Лежит на животе, руки под подушкой, лицо повернуто ко мне. Спит беззвучно, глубоко, как будто спрятался от мира, которому ничего не должен. У него так редко бывает. Вечно на взводе, вечно на поверхности, а сейчас — тишина. Чистая, почти трогательная. Хочется дотронуться, но я сдерживаюсь. Не будить. Не вытаскивать.
Я встаю, иду на кухню, включаю чайник. Просто так. Пусть будет. Пусть звенит эта бытовая нормальность, пока она ещё доступна.
Я стою, грею руки о кружку и думаю. О нём. О том, что вчера снова кто-то вылез. Из прошлого. Как крыса. Без предупреждения. Без спроса. И будто всё по новой — Дима замыкается, зубы стиснуты, в глазах — тот самый туман, через который его не достать. Он не говорит. Он никогда не говорит сразу. Только когда уже поздно.
Когда он выходит на кухню, я уже не пью чай. Я просто смотрю на него.
Он молча кивает, идёт к раковине. Мнёт лицо ладонями. Он никогда не выглядит уставшим — даже когда дохнет изнутри.
— Ты нормально? — спрашиваю я.
— А ты как думаешь? — рычит. Не со зла. Просто не может по-другому.
— Я думаю, что ты сейчас просто упрёшься в стену и снова будешь делать вид, что всё под контролем, — говорю я спокойно. — Но это не так.
Он бросает на меня взгляд. Острый. Как будто защищается.
— Чё ты хочешь услышать, а? Что у меня ебанаты из прошлого лезут без спроса? Что каждый думает, что может вломиться и забрать меня обратно туда, где я уже не живу?
Я не отвечаю сразу. Жду. Пусть выпалит.
Он продолжает:
— Это не твоё. Они были до. Они знают то, чего ты не знаешь, и я не хочу, чтоб ты знала.
— Но они уже знают про меня, — говорю я. — Они приходят сюда, в нашу жизнь. Значит, теперь это и моё тоже. Мне не надо знать всё. Мне надо понимать, насколько это серьёзно.
— Серьёзно, — шепчет он, будто сам себе. Потом смотрит на меня. — Слишком.
Мы молчим. В кухне тихо, только тикают часы. И я решаю — больше так нельзя.
— Дим, — говорю. — Мы не можем всё время прятаться от этого. Или ты — один, или мы — вдвоём. Но тогда я тоже должна быть в курсе. Ты должен дать мне шанс быть рядом, а не просто отгонять меня, когда тебе хуёво.
Он тяжело выдыхает, отворачивается.
— Я не хочу тебя туда тащить, — говорит. — Это не романтичное прошлое. Это дерьмо. Туда заходишь — и потом не отмыться.
— Я не прошу меня туда заводить. Я прошу понять, что там вообще. Кто эти люди? Почему один из них вчера чуть не начал драку в подъезде?
Дима смеётся. Горько, будто в этот смех завернуло что-то старое и гнилое.
— Это Рома, — кидает он. — Когда-то был «моим». Мы делали вместе некоторые вещи. Потом я ушёл. А он остался. И теперь не может простить. Думает, что я предал. А ты теперь как триггер. Они видят тебя — и у них бомбит, потому что ты не оттуда. Ты не их. И это их бесит.
— Значит, они считают, что имеют на тебя право? — в голосе моём — злость. Чистая. Прямая.
— Они считают, что я не должен был выбираться. А я выбрался.
— Ты не выбрался, Дим. Если они до сих пор сюда приходят, значит, ты всё ещё там.
Он молчит. Я вижу, как у него дёргается скула. Он в бешенстве — не на меня, на себя. Потому что я права.
— Дай мне помочь, — говорю я мягче. — Мы можем это закрыть. Не прятаться. Принять. Даже если будет больно.
Он не отвечает. Только подходит ближе, кладёт лоб мне на плечо. Греется. Как кот, но вымотанный. Он всё ещё весь в занозах, и я чувствую, как его сердце бьётся быстро, будто он всё ещё в бою.
— Я боюсь, что если ты это увидишь, ты уйдёшь, — шепчет он.
— Я боюсь, что если я не увижу, ты сгоришь, — отвечаю я.
Мы стоим так какое-то время. Просто рядом. Просто молча. И мне кажется — он сдался. Он понял, что либо мы вместе это вытянем, либо он снова провалится туда, где уже не выберется.
Он поднимает голову, смотрит мне в глаза:
— Хорошо. Тогда слушай. Сегодня... ночью. Он снова приходил. Не один. С Майсом. Я не сказал. Я думал, что ты спала. Они ждали у подъезда, хотели говорить. Я пошёл. Я... я думал, что смогу просто послать их. Но Майс, блядь, он не из тех, кого можно просто вычеркнуть.
— Что он сказал?
— Что если я не «опомнюсь», они придут уже не говорить. Что у них на меня висят долги. Старые. Что я кое-что должен — и они это заберут. Всё, что у меня есть. Всё, что я сейчас строю.
Он смотрит в сторону. Потом снова на меня:
— Они знают про тебя, Настя. И теперь — ты тоже в этом. Понимаешь?
— Я не в этом, Дим. Я выбираю. Я выбираю быть с тобой. Если им это не нравится — пусть приходят.
Он улыбается. Через боль, через страх. Через пиздец, который уже в пути.
— Тогда ладно. Тогда не отворачивайся, когда начнётся, — говорит он. — Потому что начнётся.
Я не отворачиваюсь. Я киваю. И беру его за руку.
Пусть начнётся.