Оно не горит
Квартира затянута серым. Пыль на подоконниках, мутное стекло, звук капающей воды из-под крана, который Дима так и не починил. Мы с ним молчим уже минут десять — не из-за ссоры, нет. Просто нет слов. Только то напряжение, которое нарастает с каждой секундой, как будто кто-то закрутил нам бошки в тиски, и сейчас щёлкнет резьба.
Я сижу на полу, спиной к стене, кутаюсь в его худи, которое пахнет не только им, но и чем-то другим — чем-то старым, затхлым, будто прошлым, от которого он давно пытался избавиться. Но, видимо, не до конца.
Он сидит на подоконнике. Курит. Смотрит в окно, будто что-то там увидел. Или кого-то.
— Ты вообще не здесь, — говорю я, почти шёпотом, не надеясь, что он услышит.
Он слышит.
— А где мне быть, блять? — отвечает устало. — Хочешь — скажи. Я туда и пойду. Просто, чтобы ты заткнулась.
— Класс. Спасибо, что разрешил.
Я поднимаюсь, не спеша. Усталость выжигает внутри. Я чувствую, как снова подступает то самое — что-то тёмное, знакомое. Как будто я снова превращаюсь в себя до него. Ту, кто просто таскает своё тело с места на место, пока оно не рухнет.
— Тебе нормально жить в этом тумане? — спрашиваю, подойдя ближе. — Прятаться даже не от меня, а от себя самого?
Он молчит. Только затягивается. Потом бросает окурок в кружку. Резко.
— Мне не норм. Но и с тобой — это не всегда легче.
Больно, блять. Но я понимаю. У нас обоих всё разваливается внутри, просто по-разному. Я в себе это перевариваю. Он — выстреливает наружу.
— Так уйди, — шепчу. — Если не можешь.
Он смотрит на меня. Долго. Очень. Как будто в последний раз.
— А ты хочешь, чтобы я ушёл?
Я не отвечаю. Потому что нет, не хочу. Но и врать не могу. Всё на пределе. Всё хрупкое, как стекло.
Тишина рвётся звуком в дверь. Громкий. Навязчивый.
— Не жду никого, — бурчит Дима, вставая.
— А я тем более.
Он идёт к двери. Открывает. И я вижу, как его лицо меняется.
— О, вот это нихуя себе, — слышу голос. Глухой, знакомый. Такой, который не забудешь, даже если пытался.
Рома.
Я подхожу ближе. Он стоит прямо в дверях, руки в карманах, сигарета за ухом, взгляд прожигающий.
— Привет, Настя, — говорит он мне, почти ласково. Потом снова на Диму. — Ну что, брат, скучал?
— Чего ты хочешь? — Дима хрипло.
— Поговорить. О нас. О том, что ты бросил. А оно, видимо, тебя не бросило.
Я чувствую, как атмосфера сжимается, как воздух становится плотным. Я отступаю, чтобы не мешать. Но не ухожу. Потому что это и меня касается. Всё касается.
— У тебя были свои выборы, Рома. И ты сделал свой. Я сделал свой. Так какого хуя ты сейчас здесь? — Дима говорит спокойно. Слишком. Так говорят перед взрывом.
— А вот так, Дим. Потому что твой выбор — это ещё и люди, которых ты тогда втоптал. Я. Мэй. Все, кто остался там, в том аду. А ты — вот он. Певец. Хулиган с микрофоном. Все уши тебе.
— У тебя был шанс выбраться, — тихо бросает Дима. — Но ты выбрал гнить.
— Потому что ты ушёл. — Рома делает шаг внутрь. — Потому что без тебя всё посыпалось.
— Это не мои проблемы, — резко. — Я тебе ничем не обязан.
— Ага, — Рома усмехается. — А она в курсе? — кивает в мою сторону. — Что ты был не просто в дерьме, а замешан по горло?
— Рот закрой, — Дима шагает ближе, грудь в грудь.
— А то что?
— А то я напомню тебе, почему ты тогда остался.
Рома хмыкает, и я вижу, как его лицо дёргается. На секунду в нём что-то трещит. Но он держит.
— Ты стал другим, Дим. А внутри — всё тот же. Всё равно всё про контроль. Про то, чтобы все ходили по струнке. Даже она. — Смотрит на меня. — Тоже дрессируешь?
— Ты вообще понял, что сделал, придя сюда? — я впервые вступаю. — Ты что хочешь — чтоб он снова в ту яму залез?
— Я хочу, чтобы он посмотрел в зеркало. И понял, что прошлое не сгорит само по себе.
— Оно и не горит, — бросает Дима. — Оно гниёт. И ты, видимо, тоже.
— Блять, хорош! — я вскрикиваю, потому что не могу больше. — Вы что, реально сейчас померяетесь хуями, или как?
Они оба замолкают.
— Рома, тебе что, правда делать нехуй? — продолжаю. — Ты пришёл сюда с чем? Сказать: "Я страдаю, потому что ты выжил"?
Он опускает взгляд. Молчит.
— Всё, — говорю. — Разговор окончен.
Дима отходит вглубь квартиры. Рома стоит в дверях.
— Ладно, — бурчит Рома. — Я ухожу. Но вы оба, блять, помните, что не всё можно спрятать за этим псевдо-счастьем. Оно вылезет. И вы не готовы.
Он уходит. Хлопает дверью. Как будто удар по грудной клетке.
Тишина падает, вязкая.
Я смотрю на Диму. Он весь в напряжении. Взгляд стеклянный. Как будто он на грани. Но не говорит ничего.
Подхожу. Осторожно. Прикасаюсь к его руке.
Он не дёргается. Просто тихо говорит:
— Прости. Я хотел тебе всё рассказать. Просто... не думал, что он появится.
— Он всё равно бы пришёл. Такие, как он, не исчезают.
Он кивает. Сжимает мою ладонь.
— Ты всё ещё со мной?
— Я же здесь, — отвечаю.
Он тянет меня к себе. Молча. Просто обнимает. Не как раньше — жадно, остро. А медленно. Тяжело. Словно пытается собрать себя обратно, через меня.
— Я не позволю этому всему снова меня поглотить, — шепчет.
— Значит, не позволяй.
— Но если я начну ломаться?..
— Тогда я буду рядом. Даже если буду сама трещать.
Он гладит мои волосы, прижимает лоб к моему.
И я чувствую: нас трясёт, вокруг всё рвётся, но в этой точке, прямо сейчас — мы держим. Мы — это пока ещё живое. Пока ещё настоящее.
И, может, из всего этого что-то и выйдет.