На обратном пути
Мир светлеет слишком медленно. Будто кто-то тянет за нитки света, лениво и неохотно впуская его в этот лес. Всё ещё холодно, но не так, как ночью. Теперь это утро — с гудящей тишиной, с каким-то особенным воздухом, где всё звучит тише, чем обычно, и дыхание другого человека становится самой громкой вещью вокруг.
Я просыпаюсь, уткнувшись носом в его худи, и с секунду не понимаю, где я. Потом — вспышка: лес, ночь, этот странный, почти несуществующий уют между нами, как будто мы только что родились в другом мире, где всё разрешено, и нас никто не ищет.
— Уже светает, — бормочет Дима, едва шевелясь. Он лежит рядом, на боку, лицо уткнуто в мою шею, дыхание горячее, щекочет.
— Пиздец как романтично, — фыркаю, пытаясь хоть как-то стряхнуть с себя сонное оцепенение. — Только спина отваливается.
— Пиздец как ты ноешь, — улыбается, но даже не отстраняется. — Хочешь кофе? Или типа... цивилизации?
Я только мотну головой. Не хочу ни кофе, ни цивилизации. Хочу остаться здесь, в этом болоте ебаной нежности, которое внезапно оказалось совсем не страшным. Хочу его голос рядом, его руки, его хриплый смех, его тёплое "эй", когда я почти засыпаю.
Но у нас дела.
— У меня съёмки, — наконец выдавливаю. — А у тебя... концерт?
— Угу. Надеюсь, вспомню слова. Хотя там всё равно фонограмма.
Он встаёт первым, тянется, отряхивается, и я смотрю на него по-настоящему — как на человека, которого не боюсь. А он... будто кот. Мягкий. Потянутый. В своём мире, но всё ещё рядом. Чужой, но не настолько. Спокойный в своих штанах и худаке, с наполовину размазанным тату, которое выглядывает из-под рукава.
— Пошли, кошка, — бросает он, подбирая ключи от машины. — Пока я не передумал и не остался тут жить навсегда, разводить ежей и грибы.
Мы идём по лесной тропе молча. Я спотыкаюсь о корни, он меня ловит. Я матерюсь, он смеётся. Всё просто. Почти как в фильме, только не вылизанно-гладко, а со всеми этими шероховатостями: покоцанными ногтями, грязью на кроссовках, лохматой головой.
В машине тепло. Он врубает какую-то свою очередную демку — ещё не сведённую, но в ней уже есть настроение. Меланхолия на минималках, бас будто бьётся в грудную клетку, а голос — шепчет, скребёт, тонет в шуме.
— Это твоя новая? — спрашиваю, зевая.
— Угу. Пока никто не слышал. Только ты.
— Мило. Чувствую себя особенной.
— Ну ты ж особенная, блядь, — фыркает он и делает глоток из бумажного стакана, — я ж тебе говорил.
Молчу. Мне хочется плакать, но не от боли, а от этой ебаной теплоты, которая внезапно прорезалась между нами. Всё такое настоящее, будто впервые. Может, и правда впервые.
На заправке он покупает мне чипсы и бутылку воды, сам берёт себе энергетик и шоколадку.
— Это тебе, чтобы не умерла на площадке, — говорит, протягивая бутылку. — А это — просто потому что ты уебански злишься, когда голодная.
Я смеюсь. Потому что да, злюсь. Потому что да, он помнит. Всё равно.
— Спасибо, милый. — Отвечаю с наигранной нежностью, но внутри всё сжимается. От нежности, от страха, от того, что сейчас приедем, и всё станет по-прежнему. Съёмки, макияж, он — в клубе, я — в кадре. И между нами снова километры.
— Может, ты всё-таки приедешь ко мне после? — вдруг спрашивает он, когда мы уже въезжаем в город. — Типа, после съёмок. Просто полежать. Побухтеть.
— Ты всегда так просишь?
— Только когда хочу, чтобы ты пришла.
Смотрю в окно, прикидывая, сколько у меня часов до того, как снова надо надеть маску, включиться, вжиться. Он не смотрит на меня, сосредоточен на дороге. Но правая рука — на моей ноге. Тепло, мягко. Без навязчивости, просто так. Как будто говорит: я здесь.
— Ладно. Приду, — киваю. — Только не зови своих друзей-упырей. Ни Серёгу, ни этих, как их... фанаток с блёстками.
— Ха, не буду. Только ты и я. И жвачка с мятой, которую ты любишь. Я всё помню.
Светлеет окончательно. Улицы начинают наполняться людьми. И всё это снова кажется далеким. Мы — капсула из тепла в этом сером, предсказуемом городе.
И может, пока эта капсула не лопнула, я смогу ещё чуть-чуть пожить в этой нашей маленькой, странной реальности.