Лес без звука
Я никогда не думала, что тишина может быть такой громкой. Пронзительной. Лес дышал вместе с нами: влажными листьями, ночной землёй, еле уловимыми звуками ночных тварей, которых в городе заменяет вечный гул. А тут — ничего. Всё стихло. Даже ветер будто спрятался где-то между деревьями, чтобы не мешать.
— Хочешь костёр? — спросил Дима, доставая из сумки зажигалку и какие-то убогие спички, которые наверняка отсырели.
— Хочу. Только чтобы без ебучих рассказов про ведьм, призраков и своё ебаное детство.
Он хмыкнул.
— Тогда у меня нет историй.
Сухие ветки щёлкнули, огонь начал жрать их медленно, лениво. Мы сидели на каремате — один на двоих, потому что второй он забыл. Специально или по пьяной забывчивости — не знаю, но сжимать колени в тишине, прижимаясь к нему боком, оказалось не худшим вариантом.
— Я не знаю, как вообще всё вот так. — Я выдохнула в костёр. — То было, то не было. Вчера — ор, сегодня — тишина. Мы с тобой — как сломанная пластинка. Дерьмо и по кругу.
— А что, если не дерьмо? — Он смотрел в пламя, но я чувствовала, как его ладонь скользит ближе. — А что, если просто — как есть?
— А если как есть — уже не катит? — Я повернулась к нему, в глазах огонь отражался пятнами.
— Тогда, может, переделаем как надо.
Его пальцы тронули моё запястье. Осторожно. Почти робко. Будто боялся, что опять что-то сломает.
— Я не знаю, Дим. Ты же тоже всё видел, всё прожил. Я уже боюсь, что если ты обнимешь, я рассыплюсь.
Он молчал. Потом повернулся. Лицо у него было серьёзное, даже непривычно мягкое — никакого стёба, никакой кривой ухмылки. Только глаза — тихие, тёплые, будто говорили вместо него.
— Нась, — проговорил он. — Я не умею в нормальное играть. Но я тебя слышу. Я правда слышу.
Я не сразу поняла, что у меня щемит горло. То ли от его голоса, то ли от этого "Нась", которое он обычно бросал в ссоре или смехе. Сейчас — тихо. По-настоящему.
— Я не знаю, как это выглядит. Не знаю, куда мы. Не знаю, что ты хочешь. Но я здесь. Вот прям сейчас. Не потому что должен. Потому что хочу.
Я сглотнула. И всё. Как будто уроненная чашка — хруст, трещины. Меня разорвало на каком-то молчании, из за которого хотелось завыть в небо. Вместо этого я просто села ближе, ткнулась в его плечо и выдохнула:
— Только не обмани. Не сейчас.
Он положил голову на мою, обнял осторожно, будто я фарфоровая. И впервые за долгое время я почувствовала, что живу. Не в панике. Не сквозь боль. А просто — живу.
— Я как кот, — прошептал он. — Не пойму, что делать, пока не дадут по башке или миску.
— И где твоя миска? — Я фыркнула, усмехнувшись сквозь щеки.
— Вон там, — он указал на рюкзак. — Я туда пиво положил.
— Дебил. — И поцеловала его в висок.
Он повернулся. И этот поцелуй стал настоящим. Медленным. Без спешки. Без наигранности. Я чувствовала его дыхание, его пальцы, как будто он боялся спугнуть. Целовал не губы — целое наваждение. Тепло. Солёно. Живо.
Потом мы долго сидели, уткнувшись друг в друга. Он запускал пальцы мне в волосы, шептал какую-то чепуху. Показывал звёзды — "эта как ты, дерзкая и яркая", — и сам же смеялся над своей сентиментальностью.
— Мы ебанутые. — Сказала я, лёжа у него на груди, — Ты в курсе?
— Я? Я — образец стабильности. Ты просто ебанулась на фоне.
— И правда. — Я выдохнула. — Какой у тебя диагноз?
— Димофилия. Пожизненная.
— Это лечится?
— Только твоими руками.
— Господи. — Я засмеялась. — Прекрати, я тебя щас побью.
— Побей. Котёнку полезно.
Вот и всё. Мы лежали на каремате, пледе , поверх ещё один плед, в костре почти не осталось огня. Он всё прижимался, тёрся носом в шею, как настоящий наглый зверёныш. Но впервые не вожделенно, а... будто боялся, что исчезну. Как во сне. Как дым.
— Ты не уйдёшь утром? — спросил он, уже почти засыпая.
— Нет. — Я прижалась к нему сильнее. — Не сегодня.
Он только кивнул и провалился в сон. А я осталась — дежурить, дышать, чувствовать. Первый раз за долгое время — на своём месте.