Дальше, чем город
Я не знаю, как они это делают в фильмах. Те моменты, когда всё разруливается одним «поехали», без чемоданов, звонков, истерик. Просто встали и вышли. Может, у них другая жизнь. Может, у них не было ночи с сигаретами, трипа, тишины, не было залипаний в потолок по утрам и лиц, которые не знаешь, как называть.
У нас не было прощаний. Не было нормального начала. Просто очередная сцена без сценария.
— Погнали, — говорит Дима, когда мы уже почти не разговариваем. Голос у него хриплый, как будто он только что выкурил пару пачек подряд. А может, так и есть. — Я устал от этих стен. Хочу леса. Молока из пакетика. Заброшенных турбаз. Чтобы даже сигнала не было.
Я смеюсь. Глупо и громко. Потому что представляю его, черта этого, на фоне ёбаных берёз с этой его худой спиной, в шапке, которую он терпеть не может. И всё равно киваю.
Собираемся за двадцать минут. Он ничего не берёт, я — почти ничего. Телефон в рюкзаке, сигареты — в кармане куртки. Всё остальное — плевать. Даже не спрашиваю, куда едем. Просто сажусь рядом, в окно дует, у него включена какая-то старая демка, а мы молчим, будто уезжаем навсегда.
Когда начинаются поля, серые ленты дорог, скучные указатели и лесные обочины, у меня отпускает. Как будто только сейчас воздух снова стал настоящим.
— Ты всегда так убегаешь? — спрашиваю, не глядя на него.
— А ты?
— Я просто еду. С тобой.
Он улыбается, почти не слышно. На губах, в глазах — где-то там у него, где ещё осталась жизнь.
Доезжаем до какой-то полузаброшенной базы. Выглядит, как постсоветский сон — обшарпанные стены, беседки, где никто не бухал лет десять, и запах хвои, выветрившийся, но всё равно родной. Здесь никто не будет нас искать. Здесь мы — просто мы.
Мы устраиваемся в деревянном домике с печкой. Без вайфая, без света — только свечи и запах сырых досок.
И вот оно — долгожданное. Спокойствие.
Он сидит на полу, облокотившись на стену, курит, смотрит куда-то в угол, как будто там киноплёнка с нашей жизнью.
— Не думал, что доедем, — вдруг говорит. — Думал, ты попросишь остановить на первой заправке и скажешь "иди ты нахуй".
— Я бы могла. Но что-то держит.
— Я?
— Может, и ты.
Я ложусь возле него, на плед, постеленный на сырые доски, он накрывает нас одеялком, и впервые за долгое время мне тепло не потому что жарко, а потому что... безопасно. Да, с ним. С этим ёбнутым, запутавшимся Димой, который вроде и разъёбанный, но в такие моменты — как будто родной.
— Знаешь, — шепчет он, чуть ближе, — ты же могла уйти много раз.
— А ты мог не пускать меня.
Он притягивает меня ближе, его рука — тёплая, неуверенная, как будто он боится, что я исчезну. Я вдыхаю его запах: немного табака, немного чего-то домашнего, как будто это и есть его настоящее тело, без образа, без сцены. Только человек, которому больно, который устал.
— Я не умею нормально, — признаётся он. — Всегда либо слишком сильно, либо никак.
— А я не умею спокойно. Мне всегда надо, чтобы било током.
— Ну вот и бьёт.
Он целует меня — не как в клубе, не как в клипе. Медленно, как будто на ощупь, будто мы не знаем, как это делать, но всё равно хотим. Как будто первый раз. Вкус сигарет, немного зубной пасты и много — нас. Смешанных, уставших, потерянных. Но живых.
Потом мы выходим на улицу. В темноте всё кажется ближе. Он несёт в руке бутылку, я — плед. Мы садимся на ступеньки, обнимаемся, он включает в колонке свою старую демку — и всё, больше ничего не нужно.
— Помнишь, как ты сказала, что я не настоящий? — он наклоняется ко мне. — Вот сейчас я, кажется, такой, какой есть.
— Ты как котёнок, — говорю я, гладя его по волосам. — Только вечно с шипами и когтями.
Он усмехается, прижимается лбом к моему плечу.
— А ты, может, не такая уж и холодная, как хочешь казаться.
— Я просто... не хотела никого подпускать. А теперь сижу вот с тобой в лесу и думаю, что не зря.
Он поднимает на меня глаза. Без стёбов, без маски. Настоящий.
— Я тоже.
И вот так мы сидим. Трое: я, он и ночь. Лес дышит. Звёзды над головой — какие-то странные, будто не наши. И в этот момент мне плевать, что будет дальше. Главное — что мы выбрались. Что хоть на одну ночь — стали не беглецами, а теми, кто нашёл, наконец, хоть что-то похожее на дом.