Тёплая вода
На квартире было темно, как в животе у зверя. Только улица сквозила неоновыми отблесками, отражаясь в окнах. Мы скинули обувь, даже не удосужившись нормально закрыть дверь — будто это было что-то обыденное, привычное. Как будто мы возвращались сюда не в десятый, а в сотый раз. Как будто это не тупая съёмная квартира, а какая-то пыльная гавань, где можно молчать, можно не быть идеальными, можно вообще быть кем угодно.
— Воды? — Дима спрашивает почти шёпотом, будто боится вспугнуть момент.
Я качаю головой и просто бросаю сумку в угол. Шея ломит, ноги ватные, и даже мысли не складываются во что-то цельное. Но тянет. Не к воде. К нему.
Он идёт за мной, тихий, кошачий. Под рубашкой — только тень дыхания. В руках — нет сигареты, но кажется, будто дым всё равно витает вокруг. Этот вечный его шлейф. Этот запах: чуть табака, чуть терпкого чего-то своего. Я сворачиваю с коридора в комнату и валюсь на диван. Он садится рядом.
— Ты вся жёсткая, — выдыхает, и рука касается моей спины, почти невесомо. — Как будто с тебя драли кожу.
— Так и было, наверное, — говорю я и не открываю глаза. — С утра до вечера, кадр за кадром. Меня там не было. Только текст и фонари.
— Ты была, — он говорит медленно, будто проговаривает это для себя, не для меня. — Я смотрел. Я вижу, когда ты есть. Это вообще, блять, редкость. Но ты была.
Я открываю глаза. Он смотрит на меня снизу вверх, из-под полуопущенных век, и улыбается как-то... неуверенно. Почти стыдливо.
— Ты чё такой мягкий? — не выдерживаю. — Ща расплачешься?
— Может, и расплачусь, — он усмехается, но не отводит взгляда. — Ты думаешь, я всегда должен быть холодным мудаком?
— Ну... ты неплохо в этом преуспел.
— Да пошла ты, — он ржёт, но глаза — не смеются. Они смотрят так, будто хотят вырезать из меня что-то важное. Как будто ему правда страшно, что я уйду и не вернусь. И он не скажет то, что хотел.
Я сажусь рядом. Он вытягивается, головой к моим ногам, и цепляется пальцами за край футболки, будто это спасательный круг.
— Мне с тобой спокойно, — выдыхает. — Как с тёплой водой. Или как под пледом после пиздецового дня. Не думал, что смогу вот так... быть.
— Ластишься ты что-то. Не заболел?
— Болен давно. Просто не говорил.
Он улыбается уголками губ, а потом теряется взглядом где-то у меня на ключицах. Его пальцы касаются моей руки — как будто между нами натянута леска, и он пробует, выдержит ли. Не оборвётся ли снова.
— Мне хочется не ебать, — говорит вдруг. — А просто... чтобы ты лежала рядом. Чтобы не было страха, что ты исчезнешь.
— А я?
— Что — ты?
— А мне хочется, чтобы ты вот так был чаще. Без всей этой своей маски хищника. Просто Дима. Такой, каким ты сейчас пиздец как страшно бываешь.
Он молчит. А потом шевелится, как будто в нём ломается какой-то механизм, и он просто прижимается лбом к моему бедру. Говорит так тихо, что я едва слышу:
— Я устал бояться. Устал прятаться. Ты меня разъебала, знаешь?
Я провожу рукой по его волосам. Он закрывает глаза. И я — тоже. Это не ночь. Это пауза между хаосом. Между дёргаными ритмами тусовок, наркотиков, криков, паники и фальши. Мы сидим в этой паузе, как в спасательной шлюпке посреди океана.
И я впервые чувствую, как оно — когда не надо притворяться.