Малахов в моём доме
Просыпаюсь не от звука.
От ощущения.
Что кто-то смотрит.
Нет, не «смотрит» в стиле «вот Дима, лежит на ковре». А именно: кто-то посторонний. Холодный взгляд. Как будто глаза впились.
Открываю глаза. Мельком — белый потолок, серая футболка на полу, свет сквозь шторы. И тишина.
А потом — голос.
— Вы, извините, вы же Настя?
Мать твою.
Поворачиваюсь. В проёме — сосед. Из квартиры напротив.
Стоит в лёгкой панике и держит мою куртку. Да, ту самую, что я, видимо, вчера уронила в подъезде, когда с Димой домой заходила, и пакет у него взяла.
Он мнётся. Лысина блестит, нос красный от утреннего мороза.
— Я... это, вы вчера так смеялись... ну, с молодым человеком... Я решил вам вернуть, а дверь открыта...
Я моргаю. Пару раз. Пытаюсь собрать себя из комков сна.
— Это не молодой человек, это Кай.
— Что?..
— Забейте, спасибо за куртку. Дверь, правда, была открыта?
— Ну да. Я постучал. Сильно. А она — щёлк. Я не заходил, только куртку поднял, — оправдывается он. И сто́ит. До сих пор.
— Слушайте, вы либо зайдите и закройте, либо уйдите и тоже закройте. У нас тут постапокалипсис.
— Понял, — бормочет и исчезает. Щёлкает замком.
Тишина.
— Пиздец, — говорю в потолок. — Просто пиздец.
— Кто это был? — Дима, не открывая глаз.
— Сосед.
— Чё хотел?
— Куртку вернул. Говорит, дверь была открыта.
— Мы дебилы.
— Да.
Он открывает глаза, медленно садится. Волосы растрепаны, в шее след от подушки. Смотрит на меня.
— Ты неплохо держишься после такой ночи.
— Спасибо. Я — женщина. Мы держим фасад даже когда ебать как разъебало.
— Можешь преподавать.
— Могу. Только мне платят за другое.
Встаю. На кухню. Вода, кофе, поджаренный тост, который я не съем. Просто запах — спасает.
Дима появляется следом, молча берёт кружку, пьёт.
Оба молчим. И оба не хотим говорить вслух одну простую фразу:
"А если бы сосед зашёл?"
Ну типа.
Видел бы нас — с одеялами, пустыми бутылками, пепельницей из чашки, хаосом в глазах.
Видел бы нас — такими, какими мы на самом деле, когда не надо притворяться.
Когда просто два человека пытаются не сломаться.
— Я вчера хотел остаться, — вдруг говорит он.
Я оборачиваюсь.
— Ты остался.
— Не в том смысле.
Тишина.
И, конечно, я понимаю.
Он — остался «телом». Но хотел — остаться как решение.
Как якорь.
Как пункт, после которого всё — уже не «может быть», а «есть».
— Я не могу тебе сейчас сказать "давай быть вместе", — говорю.
— Я и не прошу. Просто... я тут.
— Это и страшно.
Он кивает.
— Я тоже боюсь.
И, наверное, это — честно.
Смотрю на часы. Съёмки через три часа.
А у меня — голова ваты, внутри отзывается голос соседа, и всё ещё на языке вкус марихуаны вперемешку с отчаянием.
— Мне надо собраться.
— Я поеду?
— Хочешь — останься. Хочешь — уходи. Я уже не контролирую, кто где и зачем.
Он улыбается. Немного.
— Тогда подожду, пока выйдешь. Просто, чтоб дверь закрыть. А то опять какой-нибудь... Малахов, блять, придёт.
— Пожалуйста, никогда больше не упоминай Малахова в моём доме.
— Ладно. А Урганта?
— Только если я опять бухая.
Мы смеемся. Хрипло. Тихо.
Я ухожу в ванную, и в зеркале — всё ещё та же. Уставшая. С синяками под глазами.
Но не такая мёртвая, как была вчера.