Не твоё дело, Дима
Утро без похмелья — редкая роскошь. В теле — тишина, а не гул. В голове — не вакуум, а раскалённая проволока. Такое чувство, будто эмоции перегорели, и на месте чувств — черновая копоть. Живая. Липкая.
Я сижу на полу в ванной, спиной к двери, и глажу щеку пальцами, будто проверяю: я ли это вообще. Та самая. С той самой ночью. С тем же ртом. Теми же руками.
Чисто.
На мне футболка Кая. Димы. Блять. Похуй кароче.
От неё пахнет табаком и остатками чего-то сладкого. Наверное, дешёвым виски, что мы пили прямо из горлышка, по дороге с магазина, шатающиеся, как кривое зеркало реальности.
— Ты здесь? — его голос. Где-то в коридоре.
Я молчу.
Он не решается открыть дверь. Умный стал. Или напуганный.
Правильно.
Я встаю. Спокойно. Как в фильме. Как в сцене, которую не хочется переснимать, потому что дубль и так идеален в своей пустоте.
Открываю.
Он — на кухне, сидит на краю стола, как ребёнок в углу, отстранившийся от всех и от себя.
— Всё нормально? — спрашивает тихо. Голос глухой, как будто застрял в горле.
— Ты серьёзно? — мой голос сухой. Но не злой. Скорее... стерильный.
— Насчёт тогда... — он встаёт, подаётся ко мне. Я отхожу. Один шаг. Символический. Для протокола.
— Я не хочу говорить об этом, — отрезаю. — Ни с тобой. Ни с кем. Никогда.
Он молчит. Правильно.
— Ты мог остановить, — я вдруг слышу свой голос, но не чувствую, как шевелятся губы. — Мог. Но ты не захотел.
Дима опускает взгляд. На полу что-то лежит — какая-то заколка, мой лак для ногтей, неважно. Он смотрит на неё, как будто она может спасти.
— Я был в ахуе, — выдавливает. — Я думал... это игра.
— И чья это вина?
Он не отвечает.
Я прохожу мимо него, набираю себе воды. Из крана. Из жизни. Из реальности. Пью медленно. Как будто это способ смыть остатки чужих рук с кожи.
— Мне не нужно твоё "извини", — говорю. — Мне не нужна твоя вина. Я не психотерапевт, не мать Тереза и не та, кого можно засыпать травмой, чтобы получить прощение.
Он задыхается, как будто мои слова — удары по рёбрам.
— Что тебе нужно?
Я ставлю стакан на раковину. Медленно. Слишком аккуратно. Слишком опасно.
— Чтобы ты исчез. Или хотя бы помолчал.
Мы стоим в тишине.
— Я тебя люблю, — выдыхает он.
Я начинаю смеяться. По-настоящему. В голос. Ржу, пока в груди не щёлкает что-то. Пока не начинает ломить челюсть. Пока не наворачиваются слёзы — не от боли, а от истерики.
— Ахуенно, — говорю. — А я — нет.
Он отходит, как будто мои слова — нож. Наверное, так и есть.
Я прохожу мимо, беру свои вещи с пола — где они остались, после ночи, где всё было не совсем по-настоящему. Телефон, кошелёк, ключ-карта от отеля.
— Ты куда?
— Туда, где меня не трогают без спроса.
Он шепчет:
— Я не знал, что это важно.
Я поворачиваюсь. Смотрю прямо в его зелёные глаза.
— Всё важно, Дима. Особенно то, что ты думаешь неважным.
И ухожу. Из своего же номера отеля.
Просто так. Без слёз, без хлопанья дверями, без истерик. Выхожу в коридор, по ступенькам, медленно, чувствуя каждый шаг как финал.
На улице серо. Но мне уже всё равно.
Телефон дрожит в руке. Сообщение от агента. Новая съёмка. Новый город. Новая я.
Сажусь на бордюр. Закуриваю. Не хочу плакать. И не буду. Просто курю и смотрю на мокрый асфальт, как будто он скажет мне, кто я теперь.
Где-то далеко внутри себя я знаю — меня не сломали. Просто вывернули наизнанку. Показали ту часть, которую я прятала даже от себя.
И я всё ещё стою. На ногах. Дышу.
На этом этапе — этого достаточно.