Ну поговори со мной
— Настя, блять, ты серьёзно щас?
Я разворачиваюсь на каблуке — и понимаю, что всё-таки не успела уйти до клише.
За спиной стоит Дима.
Чёрный худи, капюшон сполз на плечи, волосы в беспорядке, сигарета в пальцах, взгляд — как будто я обязана ему, сука, что-то.
Мы стоим в каком-то закоулке за павильоном.
На фоне — гудит свет, кто-то орёт "где ассистент с водой?", визажисты, продюсеры, пиздец.
А я тут.
В чёрных очках, с похмельем, которое вросло в кости.
С лицом, натянутым в маску «всё нормально».
И чуваком, который решил выебнуться в трибунку "давай поговорим".
— А ты что, ожидал, что я буду сидеть на диване с глазами щенка и ждать, когда ты объяснишь, что это вчера было?
Он бросает бычок в урну.
Не попадает.
Прекрасно.
— Да, я ожидал, что ты хотя бы скажешь, что с тобой, — медленно, будто каждое слово по лезвию. — Потому что то, как ты вылетела утром, как будто мы тебе челюсть выбили, — это...
— Не "как будто". — Я перебиваю. Голос — спокойный. Даже слишком. — Это было хуже.
Он моргает.
Молчит.
Я улыбаюсь.
— Что, вдруг неудобно стало? Вчера было весело, да? Дичь, тусовка, пьяные шутки, три тела в одной комнате. Ну а хули, живём один раз, правильно?
— Блять, Настя, остановись.
— Чего? Правда резанула? Или воспоминания начали просачиваться?
Он приближается.
Я не отступаю.
Пусть чувствует.
— Я не знал, что ты... — он запинается. — Я думал, ты...
— Что я сама этого хотела?
— ...
— Да. Именно так ты думал. Ты, сука, всегда думаешь, что если баба не орёт "нет", то она уже сняла трусы и ждёт, когда ты войдёшь в неё под свой грустный бит.
Он вжимается в стену.
Не от страха.
От слов.
От вины, которую пытается нести, но у него не получается.
— Я не... я бы не стал... если бы... — он захлёбывается в себе.
Я медленно снимаю очки.
Показываю глаза. Красные. Без сна. Без надежды.
Без тебя, Димочка.
— Я не уверена, что вы меня изнасиловали. Но я точно знаю, что я этого не хотела.
— ...
— Я просто перестала сопротивляться, потому что сил не осталось. Потому что мне вечно нужно быть ахуенной, не сломаться, не устроить сцену. Потому что проще — потерять контроль, чем быть "той самой истеричкой".
Молчание.
Он опускает глаза.
Первый раз за всё это время.
Больше не Дима, не Кай, не бог с битами и глазами, в которых я когда-то видела спасение.
А просто чувак, который проебал всё.
— Я не могу это вернуть, — говорит он тихо. — Но я не знал, правда. Я думал, мы просто... ты и я, ну, это...
— Это была катастрофа, Дима. И ты не её эпицентр. Ты просто в ней участвовал. Не герой. Не жертва. Один из.
Внутри меня всё крошится.
Но я стою, чётко, твёрдо, как будто спина выросла заново.
— Я не стану тебя уничтожать. Не буду орать. Не буду выносить в сторис. Мне похуй.
Он кивает.
Смотрит на меня.
И тут он делает то, чего я не ожидала.
— Можно я тебя обниму?
Я смеюсь.
Громко.
С надрывом.
С истерикой.
С болью, которую он никогда не поймёт.
— Нет, Димочка. Твои объятия — это последнее, что мне сейчас нужно. Оставь их для тех, кто не разучился тебе верить.
Я поворачиваюсь и ухожу.
Не бегу.
Не срываюсь.
Просто иду.
Мимо гримёрок.
Мимо людей.
Мимо всей этой псевдожизни.
**
Съёмка.
Я стою в кадре. Свет бьёт в глаза.
На мне платье, будто я персонаж из чужого сна.
Говорят: "чуть левее".
Я двигаюсь.
Механически.
Внутри — всё ещё эхо.
— "Можно я тебя обниму?"
Да иди ты, блядь.
•
После съёмки — гримёрка. Я одна.
Смотрю в зеркало.
И вдруг разрываюсь.
Не от боли.
От выхода.
Как будто наконец-то я дала себе право злиться.
Не любить. Не быть мягкой. Не быть "понимающей".
Я имею право на ярость.
И это — начало.