Кто вообще всех сюда звал?
Комната снова провоняла сигаретами и остатками вина. Чашки с неотмытыми разводами, пустая коробка от пиццы, плед, который почему-то оказался в ванной — всё говорило о том, что никто не собирался взрослеть с утра.
Утро вообще, блять, не пришло. Оно просочилось, как комариный писк сквозь форточку, чтобы заебать тебя, пока ты не готов.
Я сидела на полу, завалившись спиной в диван. Рядом валялся телефон, жвачка, айкос, и чья-то чёртова серёжка, которая явно была не моя. Или была, но я уже не помнила. В голове — гул. Ни одной трезвой мысли.
С кухни донёсся звук падающего стакана и:
— БЛЯЯ, да это не я! Он сам!
Я только выдохнула, не открывая глаз:
— Дима... если это опять твой магический хуев стакан, который падает, когда ему грустно — пожалуйста, можешь его уже обнять?
Ответ был не сразу. Потом:
— Этот стакан — чувствующая субстанция. Ему больно от ваших насмешек.
— Ну тогда пусть ляжет на психотерапию и заткнётся, пока я не вырубилась на месте.
В этот момент в дверь постучали. Один, два, потом кто-то позвонил.
Мы оба переглянулись.
— Ты кого-то ждала?
— Ага. Толпу экзорцистов, чтоб изгнать из меня вчерашнюю текилу.
— Хм. Походу, они пришли.
Дима нехотя встал, шатаясь. Был без майки, в старых трениках, и с лицом человека, который пережил конец света — и теперь просто хочет лечь и забыть своё имя.
Он открыл дверь — и ввалился Серый.
— Ну здорово, ёбаны! — сказал он с такой энергией, будто только что вышел из клипа 2012 года.
— ТЫ, БЛЯДЬ, ЧЕГО?
— А ты, блядь, ЗАЧЕМ МЕНЯ ЗАБЫЛ?
Серый пошёл внутрь, будто хозяин. У него в руке — шестёрка пива и какой-то бумажный пакет с шавухой.
— Ахуенная у тебя система безопасности. Код — "я знаю Кая", и дверь открывается, как у Гугла.
(— Дима, с сарказмом: Приятно, что моё имя всё ещё работает как пропуск.)
Я не встаю с пола:
— Серёжа, ты не мог бы принести мне в дар не шавуху, а новую голову?
— Нет. Но могу дать укусить мою, она тоже сломана.
Он плюхается рядом, раздаёт пиво и смотрит на нас как на пару бомжей с трагедией века.
— Значит так. Раз вы тут устроили меланхолический бордель, я тоже решил участвовать. Где музыка, где трэш? Где анархия?
Я беру банку, открываю, делаю глоток:
— Всё это умерло, когда я зашла в ванну и увидела, что в ней спят мои джинсы.
— Это был арт-перформанс, — вставляет Дима. — "Джинсы как метафора свободы". Я хотел прокачать инсталляцию, но... захрапел.
Серый фыркает.
— Вы заебали быть такими глубокими. Вы, блять, либо целуйтесь, либо деритесь. Потому что это уже не тусовка, это психотерапия с элементами боли.
Смеюсь. И в этом смехе — облегчение.
Будто Серёга пришёл не просто в гости, а с молотком: выломать запертую дверь в нашей с Димой странной, зависшей реальности.
Тот странный мир, где всё между нами — да, но не сейчас. может быть, но не факт.
чувствую, но молчу.
И тут, на фоне трэша и новой волны пива, понимаю — вот оно.
Зависла. Не только в нём. А в себе.
— Эй, Нась, — говорит Серый, откусывая шаву. — Ты нахуя вообще к нему приползла? По любви или по приколу?
Смотрю на него и, не задумываясь, отвечаю:
— А какая, блять, разница?
Секунда паузы.
Дима замирает, Серёга поднимает брови. Продолжаю:
— Если я ебнулась, и всё это — эмоциональный суицид, что толку искать в нём смысл? Просто... прожить. До дна. А там видно будет.
Дима кивает. Глаза у него острые. Понимает.
— Ну тогда живём, — говорит он. — Пока кто-нибудь из нас не уйдёт в чёрный экран.
Серый встаёт, хватает колонку.
— Погнали, блять. А то вы тут совсем из людей в призраков превратились.
И мы идем на кухню, и музыка, и дым, и жара.
Мы живем. Как можем. По-своему.
И никто сегодня не вспоминает о завтра.