Никто не уходит, пока всё не допито
Он просыпается медленно.
Как будто выбирается из воды.
Шевелит пальцами, сжимает край подушки. Потом — открывает глаза.
Вижу, как фокусируется. Вижу, как взгляд проходит путь от простыней — до меня.
— Ты вернулась?
Я киваю, не отрываясь от потолка.
— Съёмка была?
— Была.
— Ты пахнешь как бекстейдж.
Он тянется ближе, зарывается носом в мою шею.
— И как будто немного тоской.
— Это мой второй любимый парфюм, — фыркаю. — Первый — «Стыд и бухло».
Мы ржём. По-настоящему. Без фильтра.
Не потому что смешно, а потому что можно.
⸻
Кухня снова в хлам, но уже привычная.
Я жарю тосты. Он варит кофе.
Сидим на полу, едим с одного блюдца, как бездомные коты, которых судьба закинула в один картонный ящик.
— Ты уедешь? — спрашивает он.
— Нет. Пока нет. Я перенесла всё.
— Почему?
— Потому что... я не хочу снова быть одной среди людей, которые ничего не знают обо мне, кроме цены моих туфель.
Он кивает.
— Мне кажется, ты одна даже на сцене.
— А ты — в толпе своих демонов.
Мы снова смеёмся. Горько.
⸻
Он включает демку. Непродакшн. Гитара чуть фальшивит.
— Ты правда хочешь, чтобы я это слышала?
— Я хочу, чтобы ты слышала меня, даже когда я не умею говорить.
Музыка играет.
Слова — недодуманы. Но в них есть то, чего мне не хватало во всех других треках до него.
И в меня, наконец, приходит спокойствие.
— У тебя есть ещё что-то? — спрашиваю.
— Да, — он вытащил пакет из ящика. — Но мы можем притормозить. Или наоборот — всё, нахуй, сжечь.
Я беру у него косяк. Поджигаю.
— За нас. За то, что мы не ушли, когда могли.
— За то, что остались, даже когда было проще спиздить всё и скрыться.
⸻
Вечер снова затихает.
На балконе — дым, смех, случайные разговоры.
— А ты веришь в жизнь после всего? — спрашивает он.
— После чего?
— После боли. После сцены. После фальши.
— Если мы с тобой сейчас существуем — значит, да. Значит, где-то за этой хуйнёй тоже есть правда.
Он кивает.
— Тогда давай останемся. Пока есть хоть один косяк, хоть один звук.
— Пока не закончится трек.
— Пока мы не начнём жить по-настоящему.