В ебенях сознания
Сначала ничего не было.
Просто пульс.
Просто тик-так за глазами.
Просто странный свет, как будто кто-то закат скрутил в шар и положил его в твою грудную клетку.
— Тебе как? — хриплю.
— Я есть. Всё есть. Даже воздух... есть, — Кай говорит так, будто выдувает буквы вместе с дымом.
Мы валяемся на полу, в странных позах, как персонажи сдутой пьесы.
Пол уже не пол. Это — ткань. Она шевелится.
Кай — не Кай. Он... из линий. Из стёкол. Из треснутых битов.
Я поднимаю руку.
Она тянется, как резиновая. На пальцах — тени.
Они шепчут: «не доверяй свету».
— Ты когда-нибудь чувствовал, как время тебя трогает? — спрашиваю я.
Он закрывает глаза.
— Прямо сейчас оно гладит меня по шее и говорит: «Пиздец, братан».
Мы начинаем ржать. По-настоящему. Как безумцы.
Смеёмся, пока в животах не закручивается тугая пружина.
Пока комната не начинает дышать вместе с нами.
Она становится живой. Жуткой. Прекрасной. Родной.
— Я тебя... — он замолкает,
глядя на меня так, будто я — крохотная Вселенная, упакованная в усталую тушку.
— Что?
— Я тебя вижу. Прямо. Не глазами. Костью.
Я моргаю.
— Хуярь романтикой, пока не кончил, ага?
Он тянется к колонке.
Тыкает на что-то.
И тут — демка.
Медленная. Мерцающая.
Как будто кто-то выдохнул боль в бит и не стал убирать лишнее.
Я ложусь на спину.
Смотрю в потолок.
Потом — на него.
Кай.
Сломанный, красивый, настоящий.
Ничего не играет. Всё — на поверхности.
Лицо в тенях.
Рот немного приоткрыт, как будто хочет что-то сказать, но боится, что слова сломают момент.
— Ты боишься остаться один? — спрашиваю.
Он молчит.
Потом кивает.
— А ты?
— Я боюсь, что останусь с теми, кто не умеет меня слышать.
Он подходит ближе.
Кладёт ладонь мне на грудь.
— А я тебя слышу. Даже когда ты молчишь. Даже когда ты смеёшься не в тему. Даже когда делаешь вид, что тебе похуй.
И тут — трип хлестает новой волной.
Пол — дрожит.
Музыка — живая, как змея под кожей.
Мир — ломается в куски стекла.
Я — в каждом осколке.
Он берёт меня за руку.
— Ты где?
— Я... здесь. Внутри. Где-то между лёгкими и тенью от окна.
— Не исчезай.
— А ты не пытайся меня поймать.
И снова тишина.
Пьяная, кривая, святая.
Наша.