Пятёрочка на краю вселенной
— Пошли за бухлом.
Я это сказала, не особо думая. Просто села на жопу и выдала. Кай смотрит на меня, как будто проверяет: серьёзно или просто бред несу.
— Ща? — спрашивает он, приподняв бровь. — Три часа ночи, ты в халате и в моих носках.
— А ты в чужих тараканах, и чё теперь? — отмахиваюсь. — Где ближайший магазин, командир?
Он закуривает заново, смотрит в окно и, кажется, решает: а хули бы и нет.
— Щас только кроссы накину, и пошли. Не, ну а что? Настоящая флэшбэчная деградация, как ты любишь.
Он говорит это так, будто мы не наполовину разваленные личности, сидящие на кухне с бутылками и пепельницей, а герои артхаусного фильма, которые только что поняли, что жизнь — это пиздец. И надо бы это отметить.
Через пять минут мы уже шатаемся по лестнице, смеясь как два идиота, у которых нет завтрашнего дня. Он — в чёрном худи, я — в его старой куртке, что пахнет табаком и чем-то странно тёплым.
У магазина — тишина. Всё спит. Мы влетаем внутрь, как парочка призраков, ищущих вечное опьянение.
— Возьмём вот это, и ещё вот то... — я тычу в самые дешёвые бутылки, всё равно вкуса уже не будет.
— А давай те маленькие, типа «на дорожку», — он хохочет, как ребёнок. — Будто мы вообще куда-то идём, прикинь? На хуй пошло всё это, мы идём в Пиздецград.
Продавец смотрит с презрением, но молчит. Включает режим «лишь бы ушли». Мы тащимся обратно — руки полные бутылок, смеха, и какой-то странной лёгкости.
На кухне снова включаем свет, открываем одну за другой. Всё перемешивается. Градусы. Речь. Границы. Осталось только перестать помнить, что мы люди.
— Слушай, — говорю, качаясь на стуле. — А может мы вообще во сне? Вот серьёзно. Типа, ты — мой сон. И я — твой. И вот сейчас ты проснёшься и поймёшь, что я — просто трип из какого-то хуевого психодела.
Кай угарает так, что почти падает с табуретки.
— А если ты не мой сон? Если ты, блять, мой сосед по палате? Мы тут сидим, как два обкуренных манекена, и спорим, кто из нас реальнее.
Я пью прямо из горлышка. Всё уже тепло, мерзко, но я даже не дёргаюсь. Мозг плывёт.
— А может, мы умерли вообще? И вот этот балкон, и кухня, и бухло — это чистилище. Мы в промежутке. Пьём, пока нас кто-то не решит — наверх или вниз.
Он замирает, смотрит на меня, будто вдруг это прозвучало слишком по-настоящему.
— Тогда мы тут навсегда. Потому что никто не знает, куда нас, блять, девать.
— Какое, нахуй, «навсегда»? Я вообще... — я вдруг хлопаю себя по лбу. — СТОП. Блять. КАКОЕ СЕЙЧАС ЧИСЛО?
Он хлопает глазами. И я понимаю: он тоже не в курсе.
— Я... хуй знает... — он шарит по карманам, достаёт телефон. — Погоди... девятое. Или восьмое? Ща... десятое. ДЕСЯТОЕ?! Ты чё, мы же... концерт когда был?
Я уставляюсь в потолок.
— Я в отеле живу, у меня завтра... сегодня, точнее... поезд! Мне ПИЗДЕЦ!
— У тебя чемодан вообще собран? — спрашивает он, уже ржёт.
— Я не помню, где мои ТРУСЫ, чувак, о чём ты?!
Он падает на пол, хохочет. Я валюсь рядом. Мы лежим, уставившись в потолок, и нам так пофиг, как давно идёт этот день. Всё, что есть — это бутылка между нами, сигареты в пальцах, и странное ощущение, что мы впервые не чувствуем себя такими одинокими.
— Знаешь, если ты завтра уедешь, я не удивлюсь.
— А я, если не уеду, удивлюсь.
Смех снова, потом — тишина. Потом — снова смех. И снова сигарета.