Иллюзия

Он вскочил, будто вырвался из чьих-то рук — чужих, липких, зловещих. Резкий вдох пробрался сквозь грудную клетку, как ледяной нож. Тело дёрнулось вперёд, инстинктивно, по-звериному, как у человека, которого только что вытащили с того света.
И тут же — резкая боль.
Дикая. Колющая. Обжигающая.
Выдохнул. Нечленораздельно, хрипло. Не то крик, не то выдох.
Руки рванулись к боку. Там — жгло, резало.
Пальцы нащупали бинт. Нет... Пластырь.
Промокший. Тёплый. Скользкий от крови.
Его? Чужой?
Он зажмурился. Тело сотрясалось от прерывистого дыхания. Грудь вздымалась, как после долгого бега в гору. Голова гудела, как после удара.
Он открыл глаза. Серо. Стены. Потолок.
Ничего знакомого.
Он смотрел на свою окровавленную кожу и не чувствовал ничего — кроме боли.
Не было воспоминаний. Не было образов. Не было имени. Только эти тени из сна. Эта девушка... И этот мужчина азиатской внешности. Море крови и то, как с ним жестоко обошлись.

Он моргнул. Губы еле шевелились — пустой шепот. Тишина.
Кто он? Где он? Почему всё внутри пусто?
Каждая клетка тела дрожала.
Каждая мысль — как пепел, уносимый ветром. Только тупая, леденящая паника. И она нарастала, как лавина.

Резко встал с постели, но ноги не слушались. Пол качнулся. Он схватился за край кровати, как утопающий за край лодки. Что происходит? Где он?
Почему внутри ничего?
Пусто.
Только дыхание. Только боль.
И он закрыл лицо руками, прижавшись ладонями к глазам, — как будто мог выдавить из себя хоть каплю памяти.
Но всё, что он чувствовал — это кровь на пальцах.
Своя.
Тёплая. Настоящая.
И полное, звенящее НИЧЕГО в голове.

Он не знал эту девушку.
Не узнавал её черты, голос, взгляд.
Но в груди что-то сжалось так резко, будто сердце вспомнило раньше головы.
Будто оно когда-то уже знало её... и когда-то очень сильно страдало из-за неё.
Он двигался на голос.
Женский.
Тихий, но с каким-то горьким спокойствием, как вода перед бурей.
Шёл на этот звук, как будто его вело чужое тело, инстинкт, не разум.
В квартире стояла ночь. Всё погружено в густую, вязкую темноту.
Он оглядывался — стены казались давящими, чужими.
Каждый шаг отдавался гулом в голове.

— Я не знаю, - голос дрогнул. — Мне это надоело.

Он остановился, расслышав чьи-то слова. Застыл в полумраке коридора.

— Я просто уже не понимаю, как быть с этим человеком... Это не он. - пауза. — Его как будто подменяют каждый день. Раньше он... Играл на гитаре, пел, занимался спортом... Да и тот же самый футбол. Но знаешь, - голос стал тише. — Я всё равно виню только себя. Во всём. В том, что происходит с ним. И со мной. - она хотела что-то ещё сказать, но ее будто бы прервали. — Да прости... Я знаю, тебе это неинтересно.

Егор медленно приблизился. Свет из кухни резал глаза, как лезвие.
Он встал в дверном проёме.
И увидел её.
Девушка сидела за столом, согнувшись, будто ей было тяжело дышать.
Кудри рассыпались по плечам. Глаза красные, щеки в солёных дорожках. В одной руке — кружка, в другой — телефон.
Она вытирала слёзы машинально, не думая. Как будто давно смирилась с болью.

— Нет-нет, я не переживаю. Потому что, если я это сделаю... - голос её сорвался. — Он всё равно меня не вспомнит.

И в этот момент она увидела Егора.
Зрачки расширились. Плечи напряглись. Пальцы побелели на кружке.
Она молча смотрела на него, будто привидение вошло в комнату.
Потом быстро завершила звонок, отложила телефон, и с отчаянной механикой натянула улыбку.
Как маску, как броню.

— Привет, - голос дрожал. — Я Таня.
Она показала на себя, как будто учила его с нуля, как младенца. — А ты... ты Егор.

Каждое слово звучало не как признание, а как боль, затёртая до автоматизма.
Словно она повторяла их сотни раз, в пустоту, в никуда, надеясь, что когда-нибудь он отзовётся.
Но он стоял — чужой, отстранённый, растерянный.

— И мы... - она сглотнула, сжав кулаки под столом. — Я твоя... Девушка.

Это прозвучало, как приговор.
Как слова, которые она говорила не потому, что хотела...
А потому что не могла уже иначе.
А он...
Он смотрел на неё, не моргая.
И в груди будто разверзлась чёрная дыра.
Никаких воспоминаний.
Но каждую клетку прожигала странная боль.
Будто он уже терял эту девушку однажды.
И почему-то знал: теряет её снова.

— Бок болит? - спросила она, пристально глядя на его окровавленный пластырь, прилипший к коже, словно пытался сдержать то, что уже давно прорвало наружу.

Егор едва кивнул. Не потому что хотел говорить. Просто молчание давило сильнее боли. А ещё — потому что в этом молчании чувствовалась пустота. Бездна непонимания.

— Да... - хрипло выдохнул он. Этот голос казался ему чужим.

Таня облегчённо вздохнула, будто разрешение на диалог дало ей хоть каплю контроля над реальностью. Но тут же собралась, выпрямилась.

— Присаживайся, - мягко предложила она, почти машинально улыбаясь.

Егор молча посмотрел на стол, напротив неё. Всё происходящее напоминало ему плохо сыгранную сцену, в которой он случайно оказался главной ролью. Он медленно опустился на стул. Словно не из вежливости — из усталости. Из полной, выжженной пустоты.

— Я расскажу тебе всё с самого начала, - произнесла она, отпивая чай, будто нуждалась в глотке тепла. — Тебя ранили...

Но он даже не дал ей договорить. Не словом — движением. Его взгляд приковался к пачке сигарет на столе. "Winston". Он протянул руку, достал одну, закурил.

— Ох... - Таня смотрела с удивлением и растерянностью. — Это... Кажется, сигареты твоего отца...

Егор затянулся и выпустил дым, не отрывая от неё взгляда.

— Почему ты говоришь всё так нагиранно?

Она замерла. На мгновение. Глаза метнулись в сторону, будто искали там правильный ответ, нужную фразу. Затем натянутая улыбка.

— Просто устала. Тяжёлый день...

— Нет, - стряхнул пепел. — Ты звучишь как актриса на репетиции. Ты как будто всё выучила.

Пауза. И признание, выдавленное сквозь усталость:

— Может быть... - наконец сказала она. — Просто... Ты снова потерял память.

Она вздохнула.

— Просто... После того, как тебя ранили... После того, как ты, грубо говоря, исчез из этой реальности, - её голос дрогнул, стал тише, будто каждый звук давался с болью. — Уже целый месяц... Каждый день... Включая сегодняшний... - Таня опустила взгляд, и слёзы предательски выступили в уголках глаз. — Ты просыпаешься - и снова ничего не помнишь. Снова и снова. Как чистый лист.

Голос её дрогнул. Слова шли медленнее.

— И всё это время... Каждый день... Либо твои родители, либо я... Просто заново рассказываем тебе, кто ты. Кто я. Кто мы. А ты утром... Снова не знал, кто я.

Егор остановился. Сигарета тлела в пальцах, но он её больше не чувствовал. Смотрел на неё. Видел усталость. Боль. Но что-то в этом всём было чужим.

— А почему ты предала меня?

Таня замерла. Побледнела. Улыбка исчезла. Лицо будто стерлось. Осталась только боль. И шок.

— Предала? - выдохнула она, словно не верила в то, что услышала.

Он сглотнул, а в горле было так сухо, будто всё внутри него выжгли.

— Ты была в той машине. Я... Не помню. Но я видел. Там, где этот урод с ножом... Он... Он знал. Не знаю, но было такое ощущение, что как будто ты ему сказала.
Но во сне я.. - он прикусил губу. — Во сне я умер. Может, я что-то неправильно понимаю. Но это кажется всплывшим воспоминанием.

Слёзы катились по её лицу слишком быстро, чтобы быть случайными. Чтобы быть актёрской игрой.

— Ты ошибаешься... — прошептала она.

Голос сорвался.

— Может быть. - он поднял на неё взгляд. — Может быть, я действительно ничего не помню. Только это... - и он замер, смотря пристально в её глаза. — Но сердце не спит.

Она дрожала. Словно теперь у неё забрали последние силы.

— Что-то новенькое... - произнесла Таня, и голос её едва держался.

Она замолчала. Несколько долгих секунд между ними звенели, будто натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Егор всё ещё смотрел на неё, сдерживая бурю внутри. Тогда Таня, сглотнув и неловко вытерев слёзы, попыталась заговорить, но голос завыла:

— Я... Я не хотела этого! Правда. - девушка попыталась удержать спокойствие, но дыхание сбивалось. — Я не знала, что всё пойдёт так. Я... Я думала, что смогу остановить его! Что у меня получится как-то... Обмануть, отвлечь, выиграть время...

Её руки сжались в кулаки, как будто пытались сдержать дрожь. Голос стал тише, надломленнее:

— Я не предавала тебя... Я просто... Я была в ловушке. Он угрожал. Он следил. Он знал про тебя всё. И если бы я что-то сделала не так, он бы...

Она осеклась, дыхание перешло в короткие всхлипы.

— Я каждый день ненавидела себя за то, что не смогла. За то, что... Просто смотрела, что не смогла это прекратить. Я хотела умереть там вместе с тобой.

И, на мгновение, всё снова стало тихо. Только её дыхание, заплаканные глаза и тяжёлый, мёртвый вес вины между ними.

— Я не знаю тебя... - прошептал Егор, не отрывая взгляда от девушки, которая сидела напротив. Он будто изучал её черты, ищя хоть что-то знакомое. — Я не знаю, кто ты. Не знаю, какие между нами были отношения. И уж тем более... не знаю, врёшь ли ты мне сейчас или говоришь правду.

Её глаза метались, дрожали, как будто столкнулись с чем-то необратимым. Паника — странная, чужая, как у человека, которого застали врасплох не словами, а самим фактом узнавания. В его взгляде было что-то неотвратимо родное, что-то болезненно-узнаваемое. И Таня будто вспомнила его... Но не из памяти, а из сердца.
Его глаза — холодные, ледяные, голубые — слишком долго держали её взгляд. Она не выдержала. Опустила глаза. Проиграла в любимые гляделки, как и прежде.

— Но чувствую что-то не так, девушка по имени Таня... - сказал он тихо. Почти нежно. Почти обвиняюще.

Тишина сгустилась. Она не ответила. Просто застыла, как будто каждое слово Егора отбрасывало её к стенке.
И в этот момент — щелчок. Металлический. Поворот ключа в замке. Кто-то открывал дверь.
Таня вздрогнула. Взгляд её изменился. Она как будто оцепенела, на лице мелькнула паника. Настоящая, инстинктивная. Тело напряглось, губы дрогнули. Она зажмурилась и опустила голову, будто заранее знала, кто войдёт. И знала, что ничего хорошего это не принесёт.
Шаги. Осторожные, но уверенные. Кто-то вошёл, остановился в прихожей. Егор медленно, почти нехотя, обернулся. В груди снова сжалось — а вдруг это тот самый? Тот, что пронзал его ножом? Тот, чей смех преследует его в обрывках снов?

Но в дверях стояла женщина.
Уставшая. Немолодая. Блондинка лет пятидесяти, в пальто, с тремя пакетами в руках. Обычная — но не в её взгляде. Потому что в этом взгляде читалась боль. Хмурость. Растерянность. И ещё... Разочарование.

Она прошла в кухню, молча, будто не хотела ни с кем разговаривать. Будто делала то, чего не могла избежать. Поставила пакеты на стол, начала медленно доставать продукты. Ни слова. Ни взгляда на сына. Ничего.

— Я твоя мама, Егор. - вдруг сказала она, повернувшись к нему с мягкой, натянутой улыбкой. — Помнишь меня? Только честно...

У него внутри что-то оборвалось. Какое-то странное, тупое эхо боли стукнуло под рёбрами.

— Нет... Не помню.

Он просто смотрел. В её глаза. Такие же голубые. Полные слёз, усталости и надежды. Но он не знал, что сказать. Просто медленно вздохнул — как человек, которому приговор зачитывают.
А потом перевёл взгляд на Таню. Она сидела с опущенной головой. Ни звука. Ни движения.

— И как часто ты здесь бываешь? - ровным, чуть дрожащим голосом спросила мать, не отрывая взгляда от девушки. Тон был мягкий, но за ним чувствовалось слишком многое.

Долгая пауза.

Егор чувствовал, как напряжение наполняет кухню, как воздух становится густым. Как всё внутри ноет от непонимания.

— Каждую ночь... Я тоже переживаю за него. - наконец прошептала Таня. — Я... Взяла его ключи. Просто... Взяла... В ту ночь. - голос вновь предал. —

Светлана застыла. Пальцы сжались в банку с молоком. Она выдохнула, долго, тяжело, и отвернулась, чтобы никто не увидел её лица. А потом — быстро вытерла слёзы и снова повернулась к сыну.

— Егорушка, мальчик мой... - голос был мягкий, почти детский. — А ты помнишь Танечку?

Ни капли иронии. Только нежность. Какая-то трагическая нежность, будто она знала, что этот вопрос разобьёт ей сердце.
Он сглотнул. Не знал, что сказать.

— Я... Я видел её во сне. - произнёс он наконец.

Она кивала. Медленно. С какой-то горькой покорностью.

— Знаешь, что самое обидное, Тань? - голос её стал ниже. — Что мой родной сын снова не помнит ни меня, ни его отца. Ни друзей. Никого. Только тебя.

Она не смотрела на Таню. Говорила в пустоту. Или, может, в никуда.
А Таня сидела, как будто проглотив язык. Её плечи дрожали, как будто это каждое слово било током по позвоночнику. И Костров видел: она не знала, куда деться. Потому что правда — всегда оставляет ожоги.

— Мне жаль... - прошептала она, почти не слышно, будто боялась самого звука этих слов. Стыдливо, опуская взгляд.

Мать молча оставила пакеты на столе. Даже не продолжала  их разбирать. Просто развернулась и ушла из кухни, как будто не вынесла ни этой тишины, ни правды, которая прозвучала слишком глухо. Ей нужно было... Просто прийти в себя.
А Егор сидел и смотрел куда-то в пустоту. И самое обидное — не на неё, не на мать. А внутрь себя. Слишком отчётливо, слишком знакомо — это чувство вины, которое поселилось в нём, как вирус. Он винил себя. За то, что снова ничего не помнит. За то, что, по их словам, был другим. За то, что теперь — как будто обуза для всех.

— В таком случае... Спасибо. - проговорил он наконец, глядя теперь прямо на Таню. На свою, как ни странно, фактическую девушку.

Она медленно подняла взгляд. Лицо в слезах, глаза заплывшие, ресницы мокрые. Она всхлипнула.

— За что? - спросила хрипло, почти с испугом.

— За то, что присматриваешь за мной каждую ночь.

Таня покачала головой. Как будто хотела что-то опровергнуть, но не смогла.

— Это... Мой долг, - произнесла она, сжав губы до побелевших краёв. Слова давались тяжело. — Перед тобой. И перед твоими родителями. Я просто... Я хочу загладить свою вину.

Снова пауза. Глубокая. И в ней — только тихий, задушенный плач. Она больше не сдерживалась. Не могла. Плечи мелко дрожали. Егор смотрел на неё. Впервые не с пустотой. А с тяжёлым, почти взрослым пониманием.

— Долг, чтобы просто загладить вину? - усмехнулся иронично и хмуро. — Значит, я был прав, - выдохнул он и выпрямился, морщась от боли в боку. — Что-то... Не так.

— Всё верно, Егор, - вдруг раздался теперь знакомый голос матери. Спокойный, но уставший. — Не так.

Абсолютно всё. К сожалению.
Она вернулась. Уже без пальто, в домашней одежде. Подошла к столу, стала молча разбирать пакеты. Но голос не дрожал — он звучал сдержанно, почти отстранённо.

— До сих пор помню, как нас всех вызывали к директору. В ту самую школу, где ты учился, - она вытянула из пакета пачку крупы, поставила рядом. — Меня, твоего отца... Тебя, Таня. Твою мать. Иногда и Давида, твоего отца, - кивнула в сторону Тани. — По случаю всё было, по очереди. Кто свободен, или смотря на ситуацию.

Она чуть усмехнулась. Не от веселья — от боли.

— И знаешь, как было обидно, ну и в то же время... Забавно? Что каждый раз разговор начинался одинаково. С фразы: ваш сын плохо влияет на чью-то дочь, - она скомкала один из пакетов, как будто в том пакете была правда, которую она держала годами, и отложила в сторону. — Мы с мужем верили. Верили вашему завучу, вашему директору, вашим учителям. Потому что, чёрт подери, знали, что да! Егор у нас не подарок! По всей своей сути, рос хулиганьем. И давно уже смирились с этим. Снова и снова, раз за разом, проводя с ним беседы.

Она замолчала на секунду, вытянула банку консервов, поставила на стол. Голос стал чуть тише.

— Только вот моё материнское сердце... - она обернулась, не на Таню, не на Егора. Просто в воздух. — Оно всегда чувствовало совсем другое. Что мой сын не виноват.

Егор и Таня смотрели в разные стороны.
Девочка — в пустоту. Себе под ноги. Не в силах ни вдохнуть, ни поднять глаз. Она ловила каждое слово чужой матери, каждую интонацию, будто это была не просто речь — приговор. И слёзы не прекращались: виноватые, стыдливые, тяжёлые.
А Егор — на мать. С интересом, с тревогой. Он будто впервые слышал настоящую историю своей жизни, школьной, настоящей. Историю, которой его лишили вместе с памятью.
Светлана продолжала — спокойно, но с надрывом, как будто выговаривала всё это впервые за много лет:

— Я не верила им. Всем этим теткам в школе, - сказала она, убирая пакеты и, по-русски, аккуратно складывая их в один большой, хранящийся где-то под раковиной. — Потому что я видела, как мой сын старается. Ради неё. Ради этой самой Павлиновой Тани. Не ради оценок, не ради друзей или кому-то что-то доказать. А вот ради одной девочки, которая в ответ максимум что могла сделать - это посмеяться.

Пауза. Она отвела взгляд, но голос стал даже чуть жестче:

— Поиграет, короче. Побудет рядом, побудет нужной - и снова исчезнет. А потом, как только что-то заболит - обязательно вернётся. Потому что знает: второй-то терпила несносный. - она выдохнула, опершись о спинку стула, как будто устала. — И в эту голову, собственного сына не залезть. Сколько раз пытаешься - бесполезно. Вбиваешь ему правду, шепчешь, кричишь, умоляешь, чтобы открыл наконец-то  глаза... А он прицепился к одной. Прилип. Так, что уже и не отодрать и не понимаешь... Почему?

Тишина снова повисла над кухней, как что-то липкое, болезненное, настоящее.
Таня сглотнула и отвернулась к стене. Она будто знала: всё, что прозвучало, было правдой. Даже если не вся — достаточно, чтобы вывернуть её изнутри.
А Егор сидел, не двигаясь. И молчал.
Он сидел, будто прибитый к стулу, даже не шелохнувшись, как будто любое движение могло разрушить зыбкое равновесие между прошлым и настоящим. Внутри него что-то медленно просыпалось. Не воспоминание даже — чувство. Ощущение, будто давно знакомая боль снова становится родной. Словно ты много лет ходил с костылём, забыв, что когда-то у тебя была нога.

И Костров смотрел на мать. Выслушал те слова, вобрал их, впитал их кожей, как мокрый песок вбирает дождь. Но взгляд — всё равно всё чаще соскальзывал на Таню.
На её согнутое тело. На опущенную голову. На пальцы, вцепившиеся в колени так сильно, что побелели костяшки. И даже через туманную пелену в глазах, через слабые, как ртуть, поступающие слёзы — он продолжал смотреть на неё.
Слёзы не стекали. Они будто зависли внутри — тяжёлые, непролитые, как комок в горле, как ржавый гвоздь в груди. Он не позволял им упасть. Не позволял себе быть слабым. Ведь внутри него что-то происходило.

Он начал вспоминать.
Не словами. Не кадрами. Ощущениями.
Как сидел рядом с ней на лестнице где-то за школой и слушал, как у неё дрожит голос, когда она говорит про свою мать.
Как однажды она оттолкнула его на людях, а потом, в тот же вечер, целовала в тишине, сжавшись в его объятиях, будто боялась снова исчезнуть.
Как она плакала — не так, как сейчас, не стыдливо, а по-настоящему — будто сломалась. И тогда он впервые понял, что её не надо спасать. Её надо просто не бросать.

Он чувствовал, как знакома ему эта дрожь в её плечах.
Как не впервые он видел, как она пытается быть сильной, а внутри уже валится.
Егор смотрел на Таню — и в груди что-то медленно ломалось, как лед под шагами.
И тогда, впервые за весь этот вечер, он понял:
Неважно, сколько он помнит. Действительно, важно, что именно он помнит.

Женщина оставила их наедине, уходя в ванную. За её спиной щёлкнула дверь, и в квартире вновь осталась только тишина, наполненная не тишиной вовсе — а дрожью, сдержанными всхлипами и тем тяжёлым, что не скажешь вслух.

Егор смотрел на Таню. Пристально. Молча. И впервые — будто снова. Словно смотрел на неё не глазами амнезии, а своей больной, но уже пробуждающейся памятью. Словно душа сама дернулась — узнать.
Он её знал. Помнил. Не разумом, не фактами — сердцем, которое в этот момент будто дернули из груди, заставив болеть заново.

— Можешь посмотреть на меня, пожалуйста? - тихо попросил он, голос почти не дрогнул.

Таня молчала. Не смотрела. И долгое, предательски звенящее молчание давило на уши, будто кровь в висках. Она мотнула головой, будто боялась быть разоблачённой. Винила себя — за всё, за то, что случилось, за то, что продолжается. И за то, что он снова страдает из-за неё.

— Пожалуйста... - повторил он, чуть тише, но настойчивее.

И тогда она подняла на него взгляд. С удивлением. С трепетом. С тем страшным осознанием, которое приходит, когда понимаешь — дошло.

Да, этот взгляд. Его взгляд. Такой же, каким он всегда сверлил её в прошлом, когда хотел добраться до сути. Слишком прямой, слишком открытый, слишком честный. Пронзающий. Егор никогда не умел врать, не умел прятать обиду, не умел скрывать боль. Всё всегда — через глаза. Глаза, как он сам говорил, «зеркало души». Только сейчас они были не просто зеркалом — они были расколотыми осколками, в которых Таня узнала саму себя.

— Я слышал, как ты с кем-то говорила, пока я не зашёл на кухню, - сказал он негромко. — С кем ты говорила?

Она вздрогнула. Лёгкий тремор пробежался по пальцам. Казалось, этот вопрос сбил её с ног сильнее, чем все обвинения до этого.

— Ты что-то слышал? -  голос её дрогнул.

— А ты что-то скрываешь?

— Нет! - почти вскрикнула Таня, слишком резко. — Я... Я говорила с подругой.

Он кивнул медленно. На фоне всё ещё шумел душ, придавая сцене почти сюрреалистичный оттенок, как будто это не настоящая жизнь, а сцена из разбитого фильма.

— Почему ты интересуешься?

— Меня интересует другое... - выдохнул Егор, словно выдавливая из себя боль. Опустил голову, закрыл глаза на секунду, пока под веками не собрались предательские слёзы. — Почему ты всё ещё здесь, если тебе это всё надоело?

Её лицо побелело. Пальцы сжались в кулак. Паника вернулась, как холодная волна, накрывшая с головой.

— Господи... - прошептала она. — Я не это имела в виду... Я не...

— Но, Тань... - он усмехнулся себе под нос. — Почему я в трубке слышал его?

И Егор поднял взгляд. И в этом взгляде было всё.
Тот самый голос. Узкоглазого. Того, кто резал его ножом, словно вырезая из него человека. Того, кто стоял в его кошмарах и чьё дыхание он узнавал лучше, чем голос матери. Он слышал его. Чётко. Явно. Из-за двери. В этой квартире. Сейчас.
Всё складывалось. Пазл — один за другим. Словно больные образы в голове наконец-то начали выстраиваться в цепочку.
Егор дышал тяжело. Он чувствовал, как дрожат пальцы. Как закипает в груди что-то очень глубокое, болезненное. Он не мог назвать это ревностью. Не знал, как можно было назвать это чувство.  Будто надежда, раздавленная грязными ботинками.

Он смотрел на неё. В её черные глаза — раньше такие родные, теперь как чёрные дыры. Но он знал: она не лжёт... И лжёт одновременно.
А Таня...
Смотрела на него. Слезы текли градом. Она приоткрыла рот, хотела сказать что-то — хоть что-то. Но слова застревали где-то между страхом, виной и тем, что она знала, что он уже всё понял.
И теперь, пожалуй, ещё страшнее, чем раньше. Потому что теперь он помнит. Помнит всё. Знает всё.

— Баса, сенин каның эң дамдуу экен. - прошептал он, глядя на Таню так, будто знал значение этих слов. Не просто знал — чувствовал их каждой клеткой.

— Что? - в недоумении спросила она, с тревогой всматриваясь в его глаза.

Егор пожал плечами. Не отводя взгляда, сухо проговорил:

— И сам не знаю. Просто вспомнил.

Он поджал губы, опустил глаза, а потом спокойно, почти без эмоций добавил:

— Я не хочу лезть в твой телефон. Поэтому ты можешь открыть переводчик. Сама. Напиши.

Таня всё ещё смотрела на него, ничего не понимая. Потом медленно потянулась за телефоном, дрожащими пальцами разблокировала экран. Несмело спросила:

— А... Какой это язык?

— Он же кыргыз, да?

— Кто? - едва слышно прошептала она, уже догадываясь, о чём он.

— Ты действительно думаешь, что я не пойму, что ты притворяешься сейчас?

Она молча, с опущенными плечами и дрожью в руках, сменила язык в приложении. На кыргызский. И застыла, не зная, как набрать — будто надеялась, что он передумает. Что не повторит.
Но он повторил:

— Баса, сенин каның эң дамдуу экен.

Она попыталась ввести фразу. Не сразу, несколько раз сбившись. Потом на слух набрала в поиске.
И когда экран показал перевод, она не дышала. Сердце будто ударило трижды за одно биение.

«Кстати, твоя кровь самая вкусная».

Лицо побелело. Она вскинула на него глаза — как будто впервые узнала его заново.

— Красиво, правда? - тихо произнёс он. Говорил спокойно, даже нежно. Но в этой нежности чувствовалась боль, как острое лезвие под кожей.

— Не очень... - прошептала она, не в силах смотреть на экран.

— Как бы он и тебе это однажды не сказал...

— Егор... - она схватила его за руку. Судорожно, моля. — Я люблю тебя. Только тебя...

Он усмехнулся. Легко, почти беззвучно. Больше устало, чем зло.

— Всё это... - он чуть повернул голову, глядя в стену. — Помнишь я тебе рассказывал? Сюжет из комы. Сюжет моего сна... Как же это сейчас похоже. Только я тебя не убью. Ты же живая. Ты же реальная. - он выдохнул. — Хотя иногда, мне так уже не кажется. Иногда кажется, что я в какой-то своей иллюзии. Что всё это нереально.

Он замолчал. А она всё ещё держала его за руку. Словно в последний раз.
Молчание. Пауза. Вода из душа всё ещё шумела где-то вдали, будто отгораживала их от остального мира. И тогда он спросил, почти шёпотом, глядя ей в глаза:

— Просто... Почему?

Она затряслась. Закрыла лицо ладонями. И когда ответила, голос её дрожал:

— Я боюсь его... Я просто боюсь. И он... он сказал, что убьёт меня, если я не...

Она замолчала. Она не смогла договорить. А он медленно, почти ласково, убрал её руки с лица. Его взгляд не был жестоким. Он был пустым. Он уже всё понял.

— Таня, - сказал он. — Ты хочешь сказать, что даже если бы тебе пришлось... Потрахаться с ним, будучи со мной в отношениях... - он не договорил, лишь качнул головой, сжав губы. — Ты серьезно? Ты бы согласилась? Из страха?

Она в панике мотнула головой. Рыдающая, сломанная, словно девочка.

— Нет! Нет, Егор... Нет! — повторяла, не узнавая свой голос.

— Или вы... Уже? - улыбнулся он. — Почему бы и нет, пока у моего парня
прошиблена напрочь память?

— Нет! Егор, вот даже не смей так думать!

Он закрыл глаза. Вдохнул. И выдохнул.

— Какой бред... Мне было достаточно услышать ваш разговор сегодня. Чтобы понять, на что ты готова, когда боишься.
И это... Даже страшнее, чем если бы ты мне снова солгала.

И Егор отпустил её руку. Его взгляд, словно оторванный от настоящего, уставился в пустоту.

— А может... Сердце и не врёт, - прошептал он, глядя куда-то в стол, не мигая, будто там что-то пряталось. — Может, действительно что-то не так. И дело не только в этом ублюдке...

Он усмехнулся. Горько, коротко — так смеются не от смешного, а от того, что больно и уже всё равно.

— Если так задуматься... - продолжил он медленно, будто рассуждал не вслух, а внутри себя. — Ведь правда...
Кому нужен человек, у которого половина лица в шрамах? Кому нужен тот, кто еле ходит из-за многочисленных открытых ран... Словно ненужный мусор, всё ещё завалялся в чей-то комнате. Или тот кто каждую ночь засыпает с мыслью, что утром может не вспомнить ни себя, ни тебя? - его голос задрожал, но он быстро справился с этим. — Завтра, возможно, я снова проснусь с пустотой в голове. И тогда ты для меня снова - никто. Ни глаз... Ни смеха... Ни прикосновений.

Он медленно протянул руку, и большим пальцем провёл по её кисти. Та самая рука, по которой сейчас быстро капали чужие слёзы. Её слёзы.

— И даже если так, - вздохнул он, всё ещё смотря вниз. — Я люблю... Экспериментировать.
Он усмехнулся снова. Грустно. Почти про себя.
— Но не сегодня. Я хотел бы конечно посмотреть... Проснусь ли я завтра с памятью или нет. Но тогда, я так и не узнаю — если забуду тебя.

— Егор... - прошептала Таня, сжав его руку крепче, почти с отчаянием. Лицо её горело от слёз, а сердце стучало будто не в грудной клетке, а в горле.
Он поднял взгляд. Тот самый взгляд, будто видел её впервые. И одновременно — в последний раз.

— Я хочу запомнить тебя, - сказал он тихо, слабо улыбаясь. — Хочу запомнить твои губы... Длинные ресницы... Тёмные кудри. То, как ты танцуешь — даже когда больно и в душе, и в ноге. Твой смех... Как он звучит, заразно. Не поддельный.
Хочу сохранить тебя в себе. Такой. Даже сейчас. Заплаканной... Но настоящей.

Он смотрел на неё, будто пытался зафиксировать в памяти всё до мельчайшей черты. Как делает человек, у которого не будет второго шанса.

— Пока помню тебя... Лилипут.

Она судорожно рассмеялась сквозь рыдания, улыбнулась сквозь дрожащий подбородок.

— Гулливер... - прошептала она, и в этом имени - было всё. Признание. Прощение. Дом. — Я тоже...

— Неа... Ты не должна запоминать меня таким, - тихо сказал он, мотая головой, будто пытался стряхнуть с неё тяжесть собственного образа. — Представь меня... Прежнего. Без этих уродских шрамов. С той тупой, широкой улыбкой до ушей. Представь Кострова из наших школьных дней. - он усмехнулся, устало, как будто смеялся не сам, а по памяти. — Того самого, что бесил тебя больше всех. Что всё время что-то лепетал, лез со своими шутками и не умел держать рот на замке.

— Но до жути его любила. - добавила она. Уверенно. Хоть голос и дрожал, хоть слёзы и мешали дышать — это была правда.

Он посмотрел на неё. И улыбнулся. Настояще. Ещё больше сломанный, но по-настоящему — на секунду.
Слёзы подступили к глазам. И он не стал их сдерживать.
Потому что в этот миг он вспомнил не просто её. Он вспомнил себя — тем, кем был.
И хоть бы на миг... Этого оказалось достаточно.

***

Ночь вокруг была неподвижной. Воздух пах пылью, бензином и чем-то детским — как в те дни, когда они гуляли до рассвета, царапая время на стенах гаражей.
Он провёл рукой по рулю, как по старому шраму. Этот мотоцикл был чужим, но стал своим. Он был частью его падений, его попыток забыться. И частью дороги назад. Как и она.

— Взгляни на меня, Тань. - попросил он, откидывая шлем в сторону, будто он мешал ему дышать.

Она обернулась. Лицо было застывшим, без слёз — только тяжёлый, неподъёмный взгляд. Опустошение, волнение. И предчувствие. Оно висело в воздухе, как гарь после пожара.

— Ты хочешь прокатиться? - спросила она, без эмоций. Как будто уже знала ответ, но всё же дала ему шанс. — У тебя бок только начал заживать.

— Да... Я... - он сглотнул. — Ничего страшного.

Голос дрогнул, но он не отводил взгляда.

— Можно с тобой? - тихо, почти шёпотом. Шаг ближе. Она — к нему, он — к краю.

Смотрел на неё — жадно, будто впитывал.
Кудри, что колыхались на ветру. Щека, по которой только что катились слёзы. Подбородок, дрожащий, как у девчонки, когда она в детстве впервые увидела кровь.

— Иди сюда. - прошептал он, почти не вслух, но она услышала.

Таня подошла. Медленно, будто через воду. Подошла к нему вплотную — их дыхания смешались. Он смотрел на неё снизу вверх, как будто изучал в последний раз. Глаза остановились на губах.
И тогда, ничего не говоря, он потянулся к ней. Поняли друг друга с полуслова.
И поцелуй вышел мягким, тёплым, болезненно нежным. Не как вспышка страсти — как боль, закатанная в ласку. Как просьба: "Запомни меня вот так."

Его губы были сухими, но поцелуй — живым. Почти вечным. Таким, который остаётся на губах даже тогда, когда человек уже исчезает с горизонта.
И он поцеловал её медленно, будто пытался передать этим движением всё то, чего не смог сказать словами.
А потом отстранился. Смотрел на неё всё так же. Тихо.
И снова сел ровнее, глубже вдохнув. Как будто после этого стало легче. Или тяжелее. Но — правильнее.

— Ты не виновата, - прошептал он. И голос его звучал иначе. Спокойно, нежно. Будто принимал. — Ты ни в чём не виновата.

Мотор вздрогнул и заурчал, как сердце перед судорогой.
Гул заполнил пространство. Парень без шлема.
И вдруг — она поняла. Сердце сорвалось с ритма. Грудь резко сжалась.

— Нет... - сдавленно. — Нет! - уже громче, захлёбываясь.

— И да... Улыбайся! - крикнул он, смеясь сквозь слёзы. Громко. Как когда-то в том заброшенном здании, где она от боли танцевала под музыку.

— Нет!! - вскрикнула она, бросаясь к нему, будто хотела вытащить, стащить с мотоцикла, прижать к себе. — Слезай с него, Костров! Немедленно! Прошу тебя!

А он только смотрел на неё. Прямо. В самый ужас в её глазах.

«Я хочу запомнить тебя»

Он сжал ручку газа, ветер сорвался с цепи, гул усилился.
Ты скажешь — он уедет? А может — нет.
Может, просто даст мотоциклу выдохнуть. Может, просто хотел знать, каково это — быть на грани, но выбрать не её конец... А свой выбор.

Но мотоцикл ехал. Выезжал медленно в темноте, как молчаливый свидетель всех его сломанных мыслей. Тот самый, на котором он не раз уезжал в ночь, надеясь, что поворот не простит. Который давно уже принимал на себя не только вес его тела — но и тягучие, глухие желания исчезнуть. Разбиться. Замолчать навсегда.
Иногда — втроём. С ней. Или без неё. Всё равно.
Он не знал, кто из них спасал кого в такие моменты. Может, он её. Может, она — его. А может, ни один из них давно уже не спасал никого. Просто мчались, срывая кожу ветром, будто в этом был смысл. Но его не было. Ни тогда. Ни сейчас.
Всё это было почти бессмысленно.

Наверное, так думать — это эгоизм. Чистый, прозрачный, как лед в стакане. Думать не о ней, не о маме, не о друге, не о прохожем... А только о себе. О том, как бы стало легче, если бы всё оборвалось. Прямо сейчас. Без сцены. Без драматичных слов.

И она не виновата. Ни в чём.

Он сжал руль, будто это могло заякорить его в реальности. Но всё уже начинало расплываться. Всё, кроме неё. Она оставалась чёткой. Болью. Последним якорем. А вокруг — начала надвигаться галлюцинация. Приступ опять пришёл не как тень, не как предупреждение — он вспыхнул, как взрыв в черепе.
Мир подёрнулся жирной плёнкой. Фонари растеклись по асфальту, как капли масла в луже. Двор вытянулся в длину, расплавился, задвигался, будто под ногами не бетон, а живая ткань. Ветер стал шептать что-то на чужом языке, выл тонкими голосами, как будто изнутри черепа. Звук двигателя — не гул, а будто плач матери, перемотанный на ускоренной плёнке.

Он захохотал — громко, без причины.
«Это конец?» — спросил кто-то в его голове. Голос не был его. Слишком холодный. Слишком спокойный.
Он тут же вцепился в мотоцикл, будто это был плот на тонущем корабле. Но даже руль начал таять в его руках. Всё вокруг кричало, пульсировало, как боль под кожей. Он знал — это не реальность. Но он был в ней.

Слёзы лились сами собой, не от эмоций — от паники тела, которое не понимало, где находится.
"Ты снова в иллюзии, Костров," — прошептала галлюцинация. Или Таня. Или всё вместе.
Он моргнул. Один раз. Второй. И всё стало другим.

Таня сидела на кровати, будто царица в огненном дворце. В её руках блестел нож, холодно и красиво отражая рваные всполохи пульсирующего света. Она улыбалась. Не ласково — хищно, с какой-то сладкой одержимостью, которую он никогда прежде в ней не видел. Или видел? Или всегда знал, что это в ней есть, просто не хотел верить?

Таня медленно, почти с любовью провела ладонью по лезвию — не порезавшись, будто оно подчинялось ей. Глаза её блестели, зрачки расширены, губы приоткрыты. В ней было что-то от ведьмы, от безумной актрисы в спектакле, где всё — ложь и страсть, кровь и игра.
Он замер. Не мог дышать.

А она резко вскочила, нож сверкнул в воздухе, и она, смеялась.
Гналась за ним по коридору, с ножом в руке, с безумным блеском в глазах, будто только сейчас ожила, вырвавшись изнутри, из той части его, что он не мог убить. Тени метались по стенам, пол скользкий, свет мигает. Он спотыкался, вылетал из комнаты в комнату, хватался за стены, едва не падая. Сердце билось так, будто вырвется через глотку.

Девушка двигалась быстро, порывисто, ловко — как танец в бешеном ритме, нож в руке мелькал, отражая слабые вспышки тусклой люстры. Он влетел в кухню, выхватил свой нож — тот самый, тяжёлый, с отполированным лезвием. Металл в руке дал ощущение хоть какого-то контроля.
Она была рядом. Первый удар — скользящий, мимо плеча. Он отпрыгнул, нож её чиркнул по стене. Второй — сверху вниз, он отбил её нож своим лезвием. Дыхание сбивчивое. Воздуха мало. Всё тело горело.

Она не останавливалась. Бешено. Резко. Без пауз. В нём росло животное чувство — не страха, а инстинкта. Он защищался. Не думал, не чувствовал. Только движение. Рывки. Звон металла. Удары о мебель. Кровь — неясно чья — брызнула на пол, на стену, на дверцу шкафа. Он упал, она налетела сверху. Он отбил, снова отбил, бросил её в сторону и поднялся.
Весь в поту. Весь в ссадинах. Сердце сжималось. Колени дрожали.
Тишина настала резко. Слишком резко. Словно её и не было. Словно он бился с воздухом.

Таня начала вырезать что-то на деревянной доске под ногами. Он подошёл ближе. Каждая царапина звенела, как струна, как нерв. И вдруг понял — она выводит его имя. Точно, буква за буквой, криво, небрежно, глубоко. Его имя... Как тавро. Как проклятие.

Он отступил. А она уже двигалась. Вокруг. По стенам, как будто их не было. С разных сторон. Таня с ножом. Таня с безумной улыбкой. Таня, угрожающая, манящая. Он метался, убегал, спотыкался. Дышать становилось всё труднее, будто воздух сам испугался и ушёл из комнаты.

Позади что-то треснуло. Нехорошо. Нервы? Стены? Или реальность?
Он обернулся — и понял. Позади, теперь пылал огонь. Языки пламени вырывались наружу, будто их кто-то выпустил. Запах гари резанул нос, дым повис в воздухе как саван. Но Таня всё вырезала. Всё смеялась. Всё играла. Всё любила.
Он уже был над ней. На кровати. Целовал её жадно, как в последний раз, срывал одежду, но пламя уже добралось до занавесок. До потолка. До их тел. Но она только смеялась — истерично, высоко, словно голос ломался и трескался от удовольствия. Этот смех резал слух, как нож по коже. В нём не было радости. В нём была жажда. Пепел и безумие.
Он не знал, где реальность.
Но знал точно: из этой игры живым не выйдет никто.

Он закричал.
Громко, будто изнутри вырвалось нечто тёмное, звериное. Крик, который вгрызался в глотку, рвал связки, будто выгонял саму галлюцинацию наружу.
Егор резко открыл глаза.

И когда мотоцикл несся уже под сто сорок, а Таня выбежала на общую дорогу, легкие горели от нехватки воздуха. Она застыла почти посреди асфальта, когда внезапно из-за поворота выскочил огромный КамАЗ и с грохотом сбил молодого мотоциклиста.
Он, ещё полуживой, с трудом полз вдаль от мотоцикла, чувствуя, как каждое движение даётся с болью и усилием. И вот, вдруг раздался оглушительный взрыв — огненный всплеск, который ослепил и оглушил одновременно.
Таня стояла неподалёку, и её глаза внезапно заблестели в отблесках пламени. В этом огне была не только ужас и вина, но и что-то необъяснимое — холодное пламя, отражавшееся в её взгляде, словно тёмная искра внутри неё самой.

И это был взрыв внутри, а не просто взрыв транспорта.
Как будто всё, что он копил в себе — слёзы, ненависть к себе, обиды, травмы, стыд, любовь, страх, — дрожало под кожей, как провода под высоким напряжением. Искры сыпались в темноте — от взгляда, от слов, от воспоминаний. От её «прости» и его «ты не виновата».
И когда он мчался на пределе — на пределе скорости, боли, отчаяния — внутри что-то взорвалось. Не со звуком — а с тишиной. Абсолютной. Опустошающей. Как будто сердце, не справившись, лопнуло.
В этом взрыве не было пламени — только свет, который ослепляет изнутри, прожигает память, выжигает чувства. Это был пик всего, что он пытался удержать. Всё, что он подавлял, игнорировал, прощал, забывал, вытеснял.
Боль за предательство. Страх быть никем. Ужас от безысходности. Вина за то, что жив. И любовь. Та, которая жгла, как яд, как кислота. Всё это — одним сгустком, как пуля в сердце.
Он уже не различал, где слёзы, где дождь, где ночь, где встречный ветер. Всё смешалось.
Всё внутри рвануло.
Взрыв — это не когда гибнет тело. Это когда внутри тебя погибает всё, что ещё было живым. Когда ты продолжаешь дышать, но внутри уже пусто. Только эхо.
Он не кричал. И не плакал. Просто ехал. Потому что знал: дальше — только тьма.
И тьма наступила... Ослепляющая, горящая, освещающая дорогу. Но наступила.

И в тот момент она закричала, будто вся боль мира вырвалась наружу, и Таня рухнула на холодный асфальт, рыдая безутешно. Она была бессильна что-либо изменить — и знала, что виновата. Виновата до конца, до последней капли слез.

Виновата, пока вдали до боли родное тело — горело теперь заживо. Виновата, пока водитель той огромной машины, хромая вышел из неё. Виновата, пока мать Кострова звонила на её номер. Виновата, пока её руки судорожно тряслись вместе со всем телом.

Ты не виновата.